Волга (стр. 10 )

С тех пор тётю Валю как ветром сдуло.

Я её ждал, а она не приходила. Я скучал по ней, а она, наверное, обиделась.

– Это надо же такое придумать: половик на голову одеть! – ругала меня мама, вспоминая этот случай.

В зале над диваном (над тем самым диваном, куда садилась тётя Валя) висел большой ковёр. Это вам не какой-нибудь обыкновенный ковёр с узорами. Никаких узоров там нет. На этом ковре – мишки, которых нарисовал художник Шишкин. Его картина называется «Утро в сосновом бору». Там вместе собралась целая семья мишек: и взрослые медведи, и медвежата. Мне всегда нравилось смотреть на этих медвежат: такие они милые. Взрослые медведи на земле, а два медвежонка залезли на сломанный ствол и играют.

Стоит только взглянуть на этот ковёр, и уже невозможно взгляд отвести. Потому что сначала рассматриваешь мишек, а потом постепенно, когда надоест на них смотреть, начинаешь замечать детали, на которые до этого не обращал внимания: и таинственный, как в страшной сказке, лес; и лучи, которые пробиваются сквозь заросли высоких деревьев… Когда долго смотришь на этот лес с мишками, кажется: ещё чуть-чуть, и сам попадёшь в эту чащу.

Однажды баба сказала:

– Этот ковёр нам тётя Валя подарила.

Вот это да! А я и не знал! Каждый день на него смотрел, а мне и в голову не приходило спросить, откуда он у нас появился.

И вот теперь, после бабиных слов, я ещё сильнее полюбил и этих мишек, и тётю Валю. Они стали для меня единым целым: когда я смотрел на ковёр, мне вспоминалась тётя Валя; и наоборот: стоило мне только подумать о тёте Вале, как сразу же у меня перед глазами появлялись мишки. Я подходил к ковру, смотрел на него, трогал… Я думал, что если постоять около него, пусть даже молча, он обязательно меня поймёт. Даже не столько сам ковёр, сколько мишки. Я был уверен: хоть они и заняты своими делами, но на самом деле следят не только за тем, что происходит в их лесу, но и за всем, что делается в нашей квартире. Мишки помнят, что раньше их хозяйкой была тётя Валя. Они видели, как она приходила к нам, и радовались её приходу, как старой знакомой. Они, наверное, в это время даже играть переставали. Им хотелось рассказать ей, как им живётся тут, на пятом этаже, в тринадцатой квартире. И, конечно же, больше всего их интересовало, как там живёт она, их старая хозяйка. Но они не могли спросить об этом, потому что не умели разговаривать, как люди. Всё, что им оставалось, – это лишь смотреть и слушать. И они очень внимательно рассматривали тётю Валю: как она выглядит, во что одета, какое у неё настроение. А когда она разговаривала с моей бабой, мишки ловили каждое её слово, чтобы быть в курсе новостей, которые принесла тётя Валя оттуда, из их бывшего дома. Я даже подозреваю, что тётя Валя приходила к нам именно для того, чтобы навестить своих мишек. Но моя баба об этом не догадывалась и думала, что тётя Валя приходит в гости именно к нам, людям. Я об этом тоже не догадывался. Я подумал случайно: подошёл к ковру, посмотрел на мишек и сразу всё понял. Я понял, что они ждут тётю Валю, а она не приходит, потому что обиделась на меня.

И мишки тоже на меня обиделись: их хозяйка не приходит из-за меня. Они всё видели и знают, что во всём виноват только я. Я и сам считал себя виноватым, но не знал, что теперь делать. Мне было стыдно за свой поступок, но почему-то именно перед мишками. Наверное, потому, что тётя Валя к нам больше не приходила, а мишки видели меня каждый день. Мне казалось, что они смотрят на меня и осуждают: «Какой же ты, Алёша, оказывается, плохой: обидел человека. Зачем ты так сделал?» Это говорили маленькие мишки, которые сидели на сломанном дереве.

Я им ничего не отвечал, а только смотрел на них и думал: вот бы мне тоже залезть к ним туда, на этот ствол, и посидеть вместе. Я уже мысленно начал разрабатывать маршрут: сначала проберусь сквозь заросли, потом подойду к этому стволу, но так, чтобы меня не заметили взрослые медведи. Мне почему-то не хотелось, чтобы они меня увидели. Наверное, всё-таки я их немного побаивался. С медвежатами мне было интересно, а вот с большими медведями страшно. Я был уверен, что взрослые медведи (тот, что слева – папа, а справа – мама) ругаются на медвежат за то, что они так высоко залезли. Папа-медведь говорит: «А ну, слезайте оттуда, или я вас сейчас накажу!» А медвежатам так хорошо на этом стволе, что слезать им оттуда совсем не хочется. Был бы я на их месте, я бы тоже оттуда ни за что не слез. И чем дольше я смотрел на этих медвежат, тем сильнее мне хотелось оказаться вместе с ними на этом сломанном дереве. Сначала я представлял, как попадаю на заветный ствол и пристраиваюсь с ними рядом. А потом вдруг придумывал другое: мне казалось, что я – один из этих медвежат. Смотрел на левого медвежонка, и мне казалось, что левый медвежонок – это я. А когда переводил взгляд на его брата – становился братом. И мне так весело, интересно и уютно в этом уголке лесной чащи, что я начинаю чувствовать себя там как дома.

Мне «там», на ковре, нравилось даже больше, чем «тут», у ковра. Я так часто смотрел на этот лес и мишек, что этот уголок в лесу стал считать своим вторым домом. Я изучил там каждый листок на дереве, каждую травинку на земле. А медвежата попеременно становились то моими друзьями, то моими братьями. И когда злой и сильный папа-медведь начинал ругаться на медвежат, я знал, что он ругается и на меня тоже. Потому что я – не мальчик Алёша, который стоит на диване, держится руками за спинку и смотрит на ковёр, а один из его детей-медвежат: то левый, то правый. И когда мама-медведица начинает волноваться и говорить: «Слезайте, а то упадёте. Там же высоко» – я уверен, что она беспокоится и за меня в том числе. Папа ругается, но сидит на месте. А вот мама от волнения залезла на другой ствол и пошла снимать нас, медвежат.

У меня папы не было, у меня были только мама и баба. Поэтому представить своего папу на месте папы-медведя я не мог. Соответственно, и свою маму я не мог представить на месте мамы-медведицы. Получилась бы довольно странная картина, которая не укладывалась у меня в голове: моя родная мама-медведица с каким-то чужим, незнакомым папой-медведем. И я придумал так: папа и мама мишек – это родители Иришки Туруниной: дядя Гера и тётя Рита. Слева – папа, дядя Гера, справа – мама, тётя Рита, которая от волнения за нас с Иришкой (это мы играем на дереве) сама залезла на другой ствол и пошла нас снимать, пока мы не свалились сверху.

Иришка жила в соседней квартире и была младше меня на два года. Первый раз я её увидел, когда её вывозили из подъезда в коляске. Вернее, я увидел только коляску: Иришка была там, внутри. Когда я смотрел на мишек, мне было веселее оттого, что я в этом лесу не один, а вместе с ней. Я так подружился с этими мишками, что они стали сниться мне по ночам.

Тётя Валя мне тоже снилась. А когда я смотрел на ковёр, мне казалось, что она спряталась где-то в «ковровой» чаще и наблюдает за мной из-за деревьев. Я даже знал, за каким деревом она стоит сегодня, а за каким пряталась вчера, и ждал, когда она наконец выйдет из-за дерева и скажет: «Вот я и пришла! Соскучились без меня?» «Очень соскучились, особенно я! – признаюсь я честно и попрошу прощения: – Простите меня, пожалуйста, за половик, я больше не буду…»

Вот так мы с ней и разговаривали. Вернее, это я разговаривал с ковром. О моих разговорах никто не знал: это был ещё один мой секрет.

А однажды в нашей квартире раздался звонок, и я увидел, что пришла тётя Валя. Я не поверил своим глазам: та самая тётя Валя, которую я, как ни пытался, не мог забыть всё это время. И вот, когда я вновь увидел её в нашей квартире, у меня словно камень с души упал. «Камень с души» – это бабины слова.

Я часто повторяю бабины слова, но не просто так, лишь бы повторить как попугай – я повторяю, потому что понимаю их смысл. Когда падает камень с души – это очень хорошо, это значит, что если тебя что-то мучило – уже не мучает, это значит – всё обошлось.

Я знаю, о чём говорю: у меня уже много раз падал камень с души. Однажды я разбил стакан, баба подбежала ко мне и закричала: «Вот мать-то тебе даст! Всю посуду перебил!» Я очень переживал: что мне за это будет? Когда вечером с работы вернулась мама, я прислушивался, о чём они на кухне с бабой разговаривают, уж не о разбитом ли стакане? В кухню я не заходил, а тихо-тихо сидел в зале и ловил каждое их слово. Сердце у меня стучало как молоток – так сильно я волновался. Вообще-то я не трус, но иногда так сильно волнуюсь, что взрослые это замечают. Наша воспитательница говорит: «Алёша, ты дрожишь как заяц!» Не знаю, как они догадываются, что я волнуюсь?.. Так вот, сначала баба с мамой говорили обо всякой ерунде: о работе, о том, как мама устала… В общем, ничего особенного, всё как всегда, одно и то же. А потом мама спросила: «Как он?» И я понял, что это – обо мне. У меня сразу всё замерло в груди. Даже сердце биться перестало. «Не знаешь, как? Как всегда», – ответила баба. По радио играла музыка и мешала мне подслушивать. Я на цыпочках подкрался к кухне и от напряжения даже перестал дышать. Сейчас баба расскажет про стакан, и тогда мне достанется. «А то ты не знаешь», – ответила баба, а я ждал, что она скажет ещё. Но разговор пошёл совсем на другие темы. А потом баба крикнула из кухни: «Лёшка, одевайся! На улицу пойдём!» Вот тут-то у меня и упал камень с души.

«Упал» он, и когда я увидел наконец тётю Валю. Значит, она меня простила. Тётя Валя успела только переступить порог, а я уже ликовал.

Ликовал не я один:

– Вот пропащая душа! – радовалась баба, которая и открыла ей дверь.

Мама тоже стояла рядом, но баба сразу взяла инициативу в свои руки и, когда тётя Валя, сняв плащ, спросила: «Где у вас вешалка-то?», весело ответила:

– Где и всегда! Так часто к нам ходишь, что даже забыла, где вешалка висит.

– Ой, не говори, – превозмогая одышку, выдохнула тётя Валя, – пока на ваш «чердак» заползёшь – без ног останешься!..

«Чердак» – это наш пятый этаж. Раньше я тоже уставал, когда поднимался по лестнице. Поэтому баба брала меня на руки. Но сейчас я уже хожу сам, только иногда спотыкаюсь, потому что ступеньки высокие.

– Ну, проходи в зал, подруга дорогая, – пригласила мама тётю Валю.

Тётя Валя, толстая, неуклюжая, задыхающаяся после восхождения по лестнице, направилась в зал и увидела наконец меня:

– Здорово, Алексей! – весело, как ни в чём не бывало, обратилась она ко мне.

А я стоял и не знал, что сказать. Надо было поздороваться, а я молчал. Может быть, я даже подумал, что уже тысячу раз поздоровался, хотя на самом деле молчал, словно «язык проглотил». Я был так рад появлению в нашей квартире тёти Вали, что просто остолбенел.

– Ты похудел, что ли? – разглядывая меня, спросила она. – Я толстею как на дрожжах, а ты худеешь. Не ешь, наверное, ничего?

– Конечно, ничего не ест, – подхватила любимую тему мама. – Скоро как тень станет. Из-под палки есть заставляем: это я не хочу, это я не буду…

– Наверное, фигуру бережёт, – подмигнула мне тётя Валя и засмеялась. – Нет, Алексей, кушать надо обязательно. Видишь, какая я толстая – и то ем! На-ка вот тебе, поправляйся... – И вынула из сумки яблоко.

Не было ещё случая, чтобы тётя Валя пришла с пустыми руками, обязательно мне что-нибудь подарит: то грушу, то шоколадку, то конфеты… А сейчас – яблоко.

Я смотрю на это яблоко как заворожённый (не знаю, почему – не могу оторваться, и всё), и до меня словно ветром доносит обрывки тётьвалиных фраз:

– Грызи, Алексей… Будешь такой же румяный, как это яблоко!..

Яблоко такое большое и так вкусно пахнет! И такое красивое и румяное… Как живое. Как же я его буду есть, если оно живое? Лучше я его положу, и пусть оно живёт. Тётя Валя уйдёт – я посмот­рю на это яблоко и о ней вспомню. Оно и похоже на тётю Валю: большое, круглое. И, наверное, такое же, как тётя Валя, доброе и щедрое. Разве можно взять и прокусить эту нежную кожицу?

Мне стало жалко это яблоко. Я его ещё не съел, а мне его уже жалко.

«Милое яблоко, я не буду тебя есть», – мысленно обещаю я, держа его в руках.

А оно, сначала холодное после улицы, нагреваясь в моих руках, становится всё теплее и теплее.

До меня доносится голос мамы:

– Давай вымою, грязное не ешь.

– Нет, – говорю я, – пусть полежит.

И кладу его на стол.

– Спасибо-то хоть скажешь или нет? – напоминает мама.

– Скажу, – как во сне произношу я, и взрослые смеются.

– Спасибо, – сам не знаю, почему тихо, словно делясь самым главным своим секретом, благодарю я. Наверное, только по моим губам можно понять, что именно я сейчас сказал. И кажется, что это «спасибо» обращено к яблоку.

Тётя Валя села на диван и пригладила растрепавшиеся волосы:

– Ух, – отдышавшись наконец, выдохнула она. – Вот… приползла к вам… черепаха…

Её большой живот ходит вверх-вниз, вверх-вниз – так она устала. На лбу блестят маленькие капли. Тётя Валя похожа на большой сугроб, тающий под весенним солнцем.

Пока я держал в руках яблоко, я уже привык к нему. Так же, как успел привыкнуть к тёте Вале. Она только что пришла, а я уже привык. И когда это я успел? И сейчас я больше всего хочу, чтобы тётя Валя никогда от нас не уходила. Чтобы она всегда-всегда сидела на этом диване и что-нибудь говорила, говорила… Или просто молчала: не всегда же ей говорить. И я тоже буду иногда садиться рядом. Посидим, поговорим: есть же нам о чём с ней поговорить. А яблоко пусть лежит на столе и смотрит на нас. И нечего ему беспокоиться: никто его не съест, потому что оно моё, а мне его есть жалко. Сейчас для меня тётя Валя и это яблоко – одно и то же. Раньше для меня «тётей Валей» были мишки на ковре, а теперь ещё и яблоко. Какая всё-таки хорошая тётя Валя: она – и мишки, и яблоко…

– Петровна, можно водички стакан? – попросила она.

– Да я сейчас чаю нагрею, – предложила баба.

Но тётя Валя отказалась:

– Нет-нет, пока водички.

Она сделала два-три глотка, и начался разговор. И если то, о чём говорили взрослые, вызывало у меня интерес, я бесцеремонно вмешивался в их беседу со своими вопросами.

– И как это вас угораздило так высоко забраться? – никак не могла понять тётя Валя.

– Да не говори, – весело, словно играя в какую-то игру, полушутя-полусерьёзно вторила ей мама.

– Нюрка-то Дряхлова (прости мою душу грешную) всё никак не могла успокоиться: Солодовы квартиру построили! А ей кто мешал? – словно кому-то что-то доказывая, подсаживалась к столу баба.

Из разговора взрослых я узнавал много интересного. Оказывается, здесь мы жили не всегда: мы переехали сюда из какого-то неведомого мне барака. Слово «барак» я услышал впервые и ещё не понял, что оно означает. А понять очень хотелось, и я не выдержал и спросил, прервав разговор взрослых:

– А что такое баяк?

– Барак-то? – как всегда, переспросила меня баба и посмотрела на меня хитро-хитро, словно играя в угадайку. – А ты разве не помнишь, как ты там жил?

– Не-ет.

Для меня это удивительно: неужели и правда я жил где-то там, в каком-то бараке?

И тогда взрослые ради меня – «кнопки», «воробышка» Алексея, который, когда садится на диван, ногами не достаёт до пола, потому что «ещё не дорос», – прерывают свою важную «взрослую» беседу и ждут, когда баба расскажет мне про барак.

Я слушаю, и всё, что она сейчас говорит, кажется мне сказкой. И я сразу начинаю верить в эту сказку. Точно так же, как недавно верил в то (сам догадался и сам поверил), что мишки на ковре – живые, а «мишкин лес» – настоящий, в нём можно спрятаться от взрослых, и они меня не найдут, потому что я буду убегать всё дальше и дальше. В этом лесу можно лазить по деревьям, играть с медвежатами… Подумайте сами: если лес настоящий, почему бы в этом лесу не залезть на дерево?.. И я лазил. Я облазил там все деревья, и даже те, которые не видно отсюда, из комнаты, потому что они растут далеко от этих, нарисованных.

– Лёшк, а помнишь, как ты ревел, просился: «Хочу в старый дом»? – спросила баба.

Ничего этого я не помнил: как скучал по бараку, когда мы пере­ехали сюда; как плакал по ночам, просился назад… Всё забыл.

Баба рассказывает, а для меня моя жизнь в бараке – сказка, «ковёр с мишками»: то ли настоящее, то ли выдуманное…

Много раз потом мне снился сон, в котором я вместе с мишками бродил по их «мишкиному» лесу и искал свой барак. Я думал, что он, как избушка на курьих ножках, спрятался где-то в лесной чаще, подальше от посторонних глаз. Мне очень хотелось его найти, ведь я не посторонний, если когда-то там жил…

…ВЕЧЕР НАКАНУНЕ ПЕРЕЕЗДА…

…Вот так, стоило мне подумать о тёте Вале, как вспомнилась целая история. И теперь я уже сам не верю: всё это происходило на самом деле или ничего этого не было?..

Я отошёл от окна, повернулся и посмотрел на стену. Мне было больно на неё смотреть, но я ничего не мог с собой поделать: я смот­рел на неё, не в силах отвести взгляд. Я стоял и чувствовал, что умираю. Да, мне очень захотелось умереть. Именно в этот момент я понял, что могу сколько угодно плакать, просить маму с бабой отменить переезд – это ничего не изменит: переезд состоится, он уже состоялся, осталось только вынести вещи. И, заставляя себя если не смириться с этим фактом, то хотя бы привыкнуть к нему, я смот­рел на стену, на которой ещё несколько часов назад висели мои «тётьвалины» мишки.

Мишки, мишеньки мои, медвежатки… Уезжаем мы отсюда. И вы уезжаете. Не хочется? Привыкли к этой комнатке? К этой стеночке привыкли? Простите, милые, простите…

Ковёр с мишками лежал на полу, свёрнутый в трубочку и завязанный с обоих концов верёвкой. Он был похож на человека, которому связали ноги, чтобы он никуда не убежал. Там, внутри этой «ковровой» трубочки, как в клетке, плакали мои мишки.

Я присел у ковра на корточки и стал гладить его ребристую поверхность рукой. Таким способом мне хотелось успокоить несчастных мишек, загнанных в эту клетку-трубочку. Никогда уже не вернутся они на своё прежнее, ставшее родным за столько лет место. Десять дырочек от шурупов на стене – вот всё, что напоминало о их прошлой жизни.

Завтра придут новые хозяева и будут думать, как избавиться от этих дырок: то ли замазать, то ли заклеить. А потом они сорвут наши обои и наклеят свои. Нашу квартиру они начнут подгонять под свои привычки и свой вкус. Но квартира долго ещё будет сопротивляться, вспоминать старых хозяев и тосковать по ним тёмными ночами или безразмерными днями, когда все на работе и никто не помешает предаваться сладостным и мучительным воспоминаниям о самых, может быть, счастливых мгновениях жизни.

«И ПЕТЬ БУДЕМ, И ПЛЯСАТЬ БУДЕМ…»

Они приходили днём, когда мама была на работе, а баба и я – дома. Почему я днём находился дома, а не в садике – не помню. И почему они приходили именно днём, а не вечером – тоже не помню. Хотя, может быть, они приходили и вечером тоже, но в памяти у меня этого не осталось.

Это были две бабушки, бабины подружки: баба Дуня и баба Варя. Плюс – баба Наташа, это уже моя бабушка. Три подруги.

Раньше они жили все вместе в том самом бараке, в котором я родился. Долго жили: поселились там ещё молодыми, и в то время, конечно, никакими бабушками ещё не были. А когда люди долго живут вместе, в одном доме или бараке – не важно, когда видятся каждый день много лет подряд, когда отмечают вместе праздники и знают друг про друга всё, наступает момент, когда они уже не могут жить друг без друга.

Так вышло и с ними: когда баба со мной и с моей мамой переехали из барака в эту квартиру, бабины подружки стали приходить к нам в гости. Приходили всегда вдвоём. Раньше я об этом не задумывался, мне и в голову не приходило об этом подумать, а теперь я вдруг неожиданно представил себе их поездки из барака к нам в гости.

Я представил, как одна из них (не важно, кто – баба Варя или баба Дуня) говорит утром, сидя на лавочке у барака:

– Надо к Наташе съездить.

– Надо бы. Я уж соскучилась. Как они там?

– Может, сегодня и поедем? Погода хорошая. Ты как?

– Давай сегодня. Помидоры я полила, огурцы тоже. Утром медведку убила.

– У меня тоже завелась. Надо Угольникова спросить: у него есть или нет?

– Я его вчера видела, весь вечер с вишней возился. В этом году у него много.

– Какая у него?

– Владимирка.

– А не расплётка?

– Нет. Это у Яшниковых расплётка, а у Вовки владимирка.

Было раннее утро, и поэтому не очень жарко. Но день обещал быть солнечным, по-настоящему летним. Сейчас в бараке почти никого не осталось: молодёжь на работе, пенсионеры на огородах. А огороды тут у всех. Кроме нашего барака, рядом стоит ещё несколько таких же – старых, довоенных, деревянных. С одним длинным коридором и комнатёнками, расположенными по обеим сторонам.

Вокруг нашего барака растут густые вишни. Они так близко прижались к бараку, что кажется, это не ветки, а живые руки упираются в стены и стучатся в маленькие окошки. Словно просятся, чтобы их пустили внутрь.

Этот барак и вокруг него вишнёвый сад, похожий на райский, – место, где я родился. Родился я, конечно, в роддоме, но это ничего не значит. Главное, что в этом бараке я обитал девять месяцев до своего появления на свет, и, после месячного пребывания в роддоме, сюда же моя мама вернулась вместе со мной. Представляю, каким событием для всего барака явилось моё рождение: поздний, первый и единственный ребёнок у моей мамы.

Родился я в середине лета. Мама мне рассказывала, что стояла страшная жара. Вишни уже сошли, сошла и клубника, и малина. Зато вовсю высыпали смородина, крыжовник, поспевали помидоры, созревали яблоки… Июль – самый щедрый месяц в году, самый тёплый, самый зелёный.

Вообще-то мне нравятся и другие месяцы, если у меня с ними что-то связано. Я очень люблю август, потому что в августе родилась моя бабушка. А мама родилась в марте. Поэтому и март я тоже люблю. А в июне родился папа, это мне сказала мама. С тех пор, как я всё это узнал, эти месяцы стали связаны для меня именно с этими людьми. Они даже чем-то похожи друг на друга: люди и месяцы, в которые они родились. Не знаю, может ли такое быть? Но мне почему-то кажется, что всё-таки похожи. Поэтому, когда начинается какой-нибудь один из этих месяцев, я чувствую, что этот месяц – именно мамин, или бабин, или папин. Я думаю о них так, как будто это не месяцы, а люди.

Я родился в субботу вечером, в половине четвёртого, в самое жаркое время года. А через месяц, почти к бабиному дню рождения, моя мама привезла меня в этот райский уголок с вишнёвым садом, длинным коридором и маленькой комнатёнкой. А ещё – с огромным количеством соседей, населявших такие же крошечные комнатки и передвигающихся по этому же самому длинному коридору со скрипучими деревянными полами.

По вечерам, когда все возвращались с работы, наш барак превращался в настоящий улей. Горький дым от горьких папирос заползал во все щели; ни на минуту не прекращался топот ног; не видно было конца бесконечному движению по коридору из-за дыма папирос, хлопающих дверей и перегоревшей одной-единственной лампочки на весь коридор; не стихали смех, крики, визг, разговоры (как правило – на повышенных тонах). А детский рёв, беготня, драки? Всё это было. И много-много чего ещё. Этот райский уголок летом тонул в зелени деревьев так, что из-за вишен выглядывала одна лишь крыша. А зимой здесь всё засыпало снегом, и опять выглядывали лишь крыша и маленькие окошки.

В этом раю я прожил два года. Потом мы переехали сюда. Мама с бабой говорят, что очень долго я плакал и просился в старый дом, но я этого уже не помню.

А на память о нашем бараке у нас осталось несколько фотографий, среди которых – моё первое появление в кадре. Эти три фото были сделаны зимой у барака: меня, завёрнутого в одеяло, как в кулёк, по очереди держат то тётя Шура Яшникова, то дядя Володя Угольников, то моя баба. Вот так и передавали меня друг другу по очереди, чтобы сфотографироваться со мной, как фотографируются туристы с обезьянкой в южных городах. Баба стоит в валенках, в длинном зимнем пальто с большим воротником и в тёплом шерстяном платке, какие носили в то время. Сейчас таких платков я уже не вижу. Да и пальто таких, в котором моя баба на фотографии, сейчас тоже нет. Но эти бабины пальто и платок до сих пор всё ещё висят у нас дома на вешалке. Когда я смотрю на эту фотографию, я почему-то разглядываю не себя, а именно бабу. Наверное, потому, что, кроме своего носа и глаз, там ничего увидеть нельзя: всё упаковано в одеяло. Зато у моей бабы очень счастливое лицо и глаза, о которых говорят «лучистые». Когда я рассматриваю бабино лицо на этой фотокарточке, мне очень хочется дотронуться до бабиных щёк, чтобы почувствовать, какие они холодные от мороза…

Это была первая зима в моей жизни, и бабины подружки, Варя и Дуня, конечно, помнят меня завёрнутым в одеяло, на бабиных руках у барака…

– Ты готова, что ли? – спрашивает баба Дуня, заходя в комнатку к бабе Варе.

– Сейчас пойдём, – отвечает ей подружка.

Сумку она ставит на стол, а сама надевает на голову заранее припасённый платок: белый, с мелкими голубыми цветочками. Чтобы голову не напекло. Баба Дуня тоже в платке, только цветочки на нём другие. И тоже с сумкой. Обе они чего-то ждут, словно оттягивая время перед дорогой.

Наконец баба Варя произносит:

– Ну, в добрый путь.

– С Богом, – вторит ей баба Дуня и направляется к выходу.

Они выходят из комнаты и сразу встречают тётю Зину, пожилую соседку – толстую, неуклюжую и всегда доброжелательную. Ей скучно весь день одной в бараке, а до огорода идти тяжело: болят ноги. Поэтому она рада любому, с кем можно поговорить.

– Опять куда-то собрались, – сразу весело отреагировала тётя Зина, наткнувшись на двух подруг.

– И не говори, – подхватила баба Дуня. – Не сидится нам на одном месте-то.

– Бегайте-бегайте, пока ноги ходят, – смеётся тётя Зина, у которой ноги ходят уже очень плохо. – Куда вы на этот раз?

– К Наташе, – говорит баба Варя.

– А‑а, вот оно что! Погодите-ка, – направилась к своей комнате тётя Зина, хотя только что шла во двор.

Подружки ждут, когда она вернётся. В коридоре прохладно и темно, лишь приоткрытая уличная дверь, раскачиваясь и слегка поскрипывая, пропускает полоску солнечного света: то пошире, то поуже. Баба Варя садится на стульчик у стенки, сумку ставит на старую деревянную тумбочку. За этой тумбочкой по вечерам дядя Гриша Яшников, дядя Володя Угольников и остальные мужики забивают «козла»… Баба Дуня стоит рядом и застёгивает пуговки на кофте. Это не задержка, это возможность собраться с силами перед дорогой. Дверь не скрипит, она о чём-то задумалась и застыла на одном месте. Откуда-то появилась большая муха и стала назойливо‑шумно жужжать и кружиться по всему коридору. Успокоившись, затихла и она, отыскав себе подходящее местечко.

Наконец из своей комнаты выходит тётя Зина. Свою дверь она не закрывала, и всё время, пока она находилась у себя, в коридоре было слышно, как она шаркает по полу своими больными, отёкшими ногами, обутыми в стоптанные тапочки. Дверь она не закрыла и сейчас, когда вышла из комнаты. Она несёт что-то аккуратно завёрнутое в газету и, дойдя до подружек, протягивает этот свёрток им:

– Вот гостинец-то передайте.

Ей бы хотелось самой съездить к нам в гости и передать этот гостинец лично, но из-за больных ног, большого веса и сильной одышки она у нас так ни разу и не побывала.

Баба Дуня опускает свёрток в свою сумку (её сумка побольше, чем у бабы Вари), и они все втроём направляются к выходу. Откуда-то вновь вылетает муха и начинает монотонно жужжать, как будто тоже хочет присоединиться к процессии. И опять поскрипывает дверь, словно желая счастливого пути.

Миновав прохладный двор и очутившись на улице, бабушки сразу же попали во власть лета. Жарко. Баба Варя расстёгивает верхнюю пуговку у кофточки, а баба Дуня жмурится от солнца и улыбается ввалившимся беззубым ртом.

– Наташе, Лидушке и Лёшеньке привет от меня, – наказывает тётя Зина.

– Передадим, – кивают подружки и отправляются в путь.

А тётя Зина смотрит, как они идут по тропинке всё дальше и дальше, до тех пор, пока не скрываются за деревьями. Где-то за бараком кукушка, как вчера, позавчера и неделю назад, принялась отсчитывать кому-то годы. Тётя Зина села на табуретку, которую специально вынесла на улицу из своей комнаты ещё в начале лета. Несмот­ря на то, что на улице сейчас жарко, а в комнате, погружённой в полумрак от вишнёвых деревьев, царит прохлада, тёте Зине хотелось сидеть именно здесь, на солнышке, и слушать несмолкающий голос кукушки…

Сначала раздаётся тихий стук в дверь, потом робко звонит звонок.

Из зала мне не видно, кто пришёл, но я слышу, как моя баба кого-то приветливо встречает, с кем-то целуется, и я чувствую, как она рада приходу гостей.

Они появляются в зале – счастливые, трепетные и чем-то удивительно похожие друг на друга. Мягкие, как пушинки: по характеру мягкие, по глазам, по улыбкам. Баба Дуня с бабой Варей – как сёстры, даже одеты одинаково: в синих кофточках и светлых платочках. Две добрые старушки из сказки, которую мне ещё не успели рассказать ни мама, ни баба, ни воспитательница. В этой сказке они творят добрые дела – то вместе, то по очереди. Даже если они ничего не делают, а просто появляются – уже только от этого всем становится хорошо. Иногда они покидают свою сказку и приходят к нам. Чистенькие, аккуратные кофточки застёгнуты на все пуговки, платочки на головах завязаны под подбородком, и концы – как два заячьих ушка, только не вверх, а вниз. Из своей сказки они даже приносят какой-то особый, таинственный запах: то ли сказочного ветра, то ли ромашек с волшебного поля.

Моя баба сейчас в коричневом халате и в фартуке, но у неё тоже есть кофта и платок. И завязывает она его так же, как они.

Наверное, моя баба тоже из одной сказки с ними. А иначе где бы она ещё познакомилась с этими волшебными подружками? Конечно, там – в сказке. Иногда моя баба куда-то исчезала. Я спрашивал у мамы: «Где баба?» Мама говорила: «На огород ушла». А когда баба возвращалась домой и приносила то вишню, то малину, то помидоры, от неё пахло так же, как от этих старушек. Теперь-то я понял, что баба ни на какой огород, конечно, не ходила – она просто улетала к подружкам в свою сказку. А потом возвращалась ко мне и к маме. Так всё и было: то старушки к нам, то баба к ним. Как соскучатся друг по другу – сразу встречаются. Вот бы и мне вместе с бабой хоть разочек слетать к ним в сказку. Может, я там увижу всех-всех: и Василису Прекрасную, и Ивана Царевича, и Кощея с Бабой Ягой. Мне повезло, Кощея я один раз уже видел: он бежал за мной по страшному лесу. Когда он меня уже почти настигал, я в последний момент успевал где-нибудь спрятаться: за толстым деревом или, если лес кончился, – в высокой траве. А когда и трава исчезла – неизвестно откуда появилось море, и я сразу же его переплыл, а Кощей остался на другом берегу. Но потом он почему-то оказался прямо передо мной, и я вновь кинулся от него прочь. Но спрятаться было уже негде, потому что на моём пути не попадалось ни леса, ни травы, ни моря. Кощей всё приближался, а я начал уставать и понял, что ещё чуть-чуть – и он меня поймает. В этот момент я очень испугался. И даже смирился с тем, что мне от него не убежать. Я приготовился к самому страшному, хотя продолжал ещё на что-то надеяться, наверное – на чудо. В сказках без этого нельзя. И чудо случилось: всё исчезло. Только бабины руки и бабин голос из темноты: «Я здесь, здесь… Повернись на другой бочок».