Волга (стр. 8 )

На том и расстались, довольные друг другом.

Наиль АКЧУРИН

Наиль Гельманович Акчурин родился в 1961 году в Саратове. Окончил Саратовский политехнический институт. Работал на заводе строительных машин мастером и начальником участка. В 1986 году поступил на работу в Научно-исследовательский технологический институт. С 1992 года является бессменным руководителем предприятия «Сателлит».

Прозу пишет с 1987 года. Публиковался в журнале «Наш современник». Автор сборника рассказов «Насмешка Луны», романа «Крепостные мастера». Участник Международного московского фестиваля «Писатель. Личность. ХХI век» и 33-го Парижского книжного салона.

Анна и Самсон

Во втором столетии от Рождества Христова, когда Римом управлял император Тит Аврелий, в свой небольшой дом, расположенный недалеко от столицы, аптекарь Пётр привёл молодую жену. Человеком он был набожным, поэтому и супругу выбрал по любви из числа смиренных.

Бог был милостив к их браку. И в первую супружескую ночь зажёг в небе благословенную звезду. Через сорок дней два Ангела спустились к будущей матери и определили пол, судьбу и земное испытание первенца. Вскоре, когда на небе показался звёздный Лев, жена аптекаря родила здоровую, красивую девочку. Сердце ребёнка было нежным, душа – светлой, ум – ясным. Лев стал её стражем и помощником, Хранителем судьбы.

Душа девочки быстро подружилась с ним, а Лев облагораживал её своим сиянием. В детской песочнице зорко следил за игрушками, в школе указывал путь к знаниям, в кругу сверстников помогал проявлять смекалку и сноровку. Анна наперегонки бегала быстрее соседских мальчишек, кидала снаряд дальше, прыгала выше.

Жить рядом со Львом ей нравилось. Нравилось быть успешнее, сильнее, удачливее других.

Время летело быстро. Детство, отрочество, юность, словно мерцающие звёзды на небосводе, оставили тёплый глубокий след в далёком прошлом. Настоящее не страшило, а будущее виделось прекрасным. Красота и Ангел-Хранитель позволили ей возвыситься в обществе. Она добилась, как ей казалось, уважения и симпатии людей, расположения соседей и друзей и превратилась в изысканную, утончённую женщину. Золото и камни, усадьбы и земли, меха и атласы Лев добывал для неё с лёгкостью.

Лев преображался вместе с Анной: шерсть его блестела, мускулы играли, рык становился устрашающим. Ведь он не только добывал богатства, он их ещё и охранял. Охранял душу и сердце, плоть и чувства от посягательства со стороны.

Умом Анна понимала: всё то, чего она достигла, составляет половину земного счастья. Вторая чаша весов – это любовь! Однако время шло, а Анна была лишена любви. Ведь путь к её сердцу охранял грозный Лев. Он без разбора ломал хребты Баранам и Ослицам, на лету сбивал Орлов и Куропаток, и даже Львам и Львицам не позволял приблизиться к своему сокровищу.

Анна всё чаще смотрелась в зеркало. Красота её не меркла, а видоизменялась. Тело было сильным, ум гибким. Но всё чаще в минуты тревог и переживаний на лице своём она видела львиные черты… Он был рядом, её преданный друг и помощник, нежно рычал, успокаивая… И грозно ревел, готовый растерзать жертву. Вот только подсказать ничего не мог.

Анна, которая привыкла всего добиваться легко и непринуждённо, не понимала, почему так происходит. Судьба это или козни недоброжелателей? Ответа, как ни мучилась, найти не могла.

На соседней улице жил звездочёт, старый, почти слепой. Он знал, что происходит в мире Земли и Небесных светил, читал заговоры и отгонял злых духов. Анна никогда к нему не обращалась. Но желание найти ответ придало ей решительность, и под покровом ночи она пришла в его дом.

Старик был рад приходу Анны. Он с интересом смотрел на красавицу и улыбался. Однако под его взором посетительнице отчего-то стало неуютно.

Лев увидел в душе звездочёта грациозную Лань, пасущуюся на лугу, издал рык и бросился на добычу. Движения его были выверены, цель намечена, а успех неотвратим – осталось сделать два прыжка. Но неожиданно почва под ногами Льва провалилась, и он оказался в клетке.

Сердце Анны замерло, силы покинули её, мелкая дрожь сотрясала тело. А старик всё так же смотрел на неё и улыбался. Когда Анна немного пришла в себя, он тихо стал говорить:

– Звёзды знают судьбы людей, предопределённые Всевышним… А Самсон уже вышел на охоту… Намеченная цель всегда найдёт реализацию… И Создатель дал человеку выбор… А Лев – твоё испытание…

– Я не пойму тебя, звездочёт, – раздражённо заговорила Анна, и Лев рыкнул из клетки в ответ. – Я красива, умна, богата, нет цели и высоты, которые не покорились бы мне, и только одна земная любовь будто сторонится моего сердца. Скажи, что я должна сделать?

Звездочёт лукаво посмотрел на Анну, огонёк дальних звёзд отра­зился в его глазах, а улыбка стала печальной. Он не любил, когда его перебивали. Поэтому, помедлив, тихо и снисходительно спросил:

– Что может твой Лев?

Анна засмущалась. Она об этом никогда не задумывалась.

И тогда, не дождавшись ответа, звездочёт сам ответил:

– Рычать и хватать… Тебя это вполне устраивает. Но согласись, это может любая цепная собака. Для Льва это слишком мало… В твоей душе неуправляемый, необузданный зверь побеждает человека, в то время как Лев должен тебе служить.

– И что я должна делать? – требовательно задала вопрос Анна.

– Этого я не могу и не должен говорить, в этом ты должна разобраться сама. На прощанье скажу лишь одно: не у всех Хранитель – Лев, в большинстве своём в душах людей нашли пристанище Кролики и Овцы, Обезьяны и Козлы, но могут быть океаны и моря, луга и поля, цветы и даже пришельцы с далёких звёзд…

Анна вернулась в свой дом уставшая. В окно её спальни, улыбаясь, заглядывала Луна. Она словно хотела о чём-то сказать, отгоняя заслонявшие её облака. Под её светом Анна и уснула.

На следующее утро в жизни как будто ничего не изменилось. Солнце так же взошло с Востока. Хлеб за завтраком был тёплым и душистым. А суета мира терялась во времени.

Но к обеду произошло то, что должно было случиться: к Анне осмелился подойти бедный юноша с обычной внешностью и скромными талантами. От волнения и восторга он потерял твёрдость голоса, не мог точно выразить свою мысль. Видно было, что душа его трепетала. Лев принял её за Кролика и, как обычно, поднял лапу, чтобы оторвать ему голову. Однако Анна вовремя остановила зверя. Лев издал царский рык, но ослушаться не посмел, обиженно махнул гривой и улёгся, зажмурив глаза. Испуганный Кролик, на удивление, не убежал, а, прижав уши и часто виляя хвостом, приблизился ко Льву и, набравшись храбрости, лизнул ему лапу.

Так в одночасье Лев превратился в великодушного царя.

С этого момента люди стали тянуться к Анне. Уважение их стало неподдельным, улыбки милыми, а пожелания искренними. Теперь и самой Анне люди были интересны. Козлы, Дятлы и Носороги Льва больше не раздражали, а просто забавляли. Каким же он стал милым, её Лев, добивался всего не силой, а мудростью, не злобой, а величием. Он загонял добычу по выбору и укладывал возле ног повелительницы. Только вот Самсона, о котором говорил звездочёт, среди трофеев не было.

И вот однажды во время охоты Лев сам оказался в роли добычи. Догнав на лугу благородного Оленя, он очутился в засаде под прицелом охотников.

Мир Анны в одно мгновение наполнился любовью. Будто стрела, вонзившись в её сердце, с болью разрушила все преграды. Поток чувств и желаний заполнил душу. Мысли путались, а Лев возле Оленя стоял в нерешительности.

И тогда из укрытия в костюме воина Рима, без меча и шлема вышел Самсон. Торс его был мощным, рост огромен, мышцы рельефны, а взгляд безмятежен. Не было сомнений, что в следующее мгновение он порвёт пасть загнанному зверю.

Но Анна быстро справилась с волнением, отдала команду – и Лев, не приняв сражения, вернулся и лёг возле её ног. Казалось, он не обращал внимания на Самсона и его воинов, был спокоен. Зевнул и, облизнувшись, положил золотую гриву на свои мощные лапы. Самсон от удивления опешил, но затем подошёл, потрепал мохнатую гриву, приласкал и потрогал за лапы. Призадумался, оглянулся на воинов и с улыбкой сказал:

– Пусть живёт и будет нам другом. С ним мы одержим не одну победу.

ПОЭТОГРАД

Евгений ГРАЧЁВ

Евгений Алексеевич Грачёв – член Союза писателей России и Ассоциации саратовских писателей, лауреат Всероссийской литературной премии имени А. П. Чехова, премии имени С. Я. Маршака, Международной премии «Светить всегда» Лиги писателей Евразии. Победитель Международного конкурса «Золотое перо Руси‑2012». Живёт в Саратове.

Евгений Грачёв в детстве мечтал стать моряком, чтобы побывать во всех уголках земного шара, но после окончания филологического факультета Саратовского государственного университета имени Н. Г. Чернышевского стал журналистом и писателем. Теперь он путешествует по волшебной стране детства, которая называется «Смеходрон». Про эту страну можно узнать из книг и журналов: «Юность», «Крылья», «Жили-были», «Почитай-ка» и многих других, где печатались его стихи, сказки и легенды. В московской студии «Сказка» по двум сценариям Евгения Грачёва снимается мультсериал про волшебный город, где живут забавные герои – Обуванчики.

Весёлые путешествия

Пустыня Сахара

(Алжир)

На юге Алжира, в пустыне Сахара,

Засохли кустарника, как от пожара,

На дне у болотца или реки

Дымится песок, как в костре угольки.

Теперь к водопою заветные тропы

Забыли гепарды и антилопы:

Горячее солнце встаёт на пути.

Кто сможет животных от смерти спасти?

Кто сможет нарушить Сахары законы,

Не знают ни змеи, ни скорпионы.

Печально газели на небо глядят...

И ливень несётся, как с гор водопад!

Тайна горы Арарат

(Армения)

Сияет белая вершина,

Как будто ангелы летят.

Прекрасна зимняя картина

Горы священной – Арарат.

Мы долго на неё смотрели

В долине на исходе дня,

Чтоб разглядеть среди ущелий

Заветный корпус корабля.

Когда-то здесь ревела буря,

Холодный ливень бушевал,

Дед Арарат, чело нахмуря,

Корабль с матросами спасал!

И альпинисты не случайно

Наверх идут по склонам гор,

И Арарат былую тайну

Хранит, волнуясь, до сих пор.

Солончак Уюни

(Боливия)

Где сугробы летом, где зима в июне?

Есть страна Боливия, солончак Уюни.

Маленький фламинго с мамой не продрог,

Трогает он клювом белый порошок.

Белая дорога, белая долина,

Белый клюв – у мамы, белый клюв – у сына.

Белые кристаллы, белое крыло,

Солончак Уюни – всё белым-бело!

Даже дом в Уюни, солнцем прокалённый,

Белый, белый, белый, а на вкус солёный.

Страна хороших манер

(Великобритания)

Давайте посмотрим: есть остров красивый на глобусе.

По этому острову едут туристы на новом автобусе.

От старого города Лестер до крупного города Лидс

Не встретишь среди прохожих печальных лиц!

Машины, автобусы, дети и дамы с терьерами –

Все-все удивляют туристов своими манерами.

А воин в музее, что выронил рыцарский щит,

– Простите, простите, простите, – сто раз повторит!

Туристы спросили: «Здесь, видно, живут привидения

И многие жители плачут от их поведения?»

Таинственно ветер скользнул через каменный зал,

И рыцарь туристам в ответ ничего не сказал...

Обереги от злых духов

(Греция)

Первая игрушка –

Это погремушка.

Маленький утёнок –

Настоящий друг.

А внутри утёнка

Весело и звонко

Камушки морские

Сыпались: стук-стук!

Уток и лошадок

Вешали в кроватки,

Чтоб играл ребёнок

И спокойно спал.

Говорили греки:

– Эти обереги

От недобрых духов

Лучше крепких скал!

Целебная вода

(Грузия)

Рассвет горит едва-едва

На утреннем зелёном склоне.

Бежит целебная вода,

Её название «Боржоми».

Она бежит, бежит, бежит

И этот край весенний славит.

Весёлым – жажду утолит,

А грустным – радости прибавит.

Читая древние труды,

Легко найдём в огромном томе:

«Не может суша без воды»…

А здесь не могут без «Боржоми»!

Босфорский мост и старая мечеть

(Турция)

В горячем, светлом городе Стамбуле

Встаёт июльский солнечный рассвет,

Лучи его по улицам скользнули,

На площади ещё прохожих нет.

Тюльпаны, будто пёстрые павлины,

В глухой террасе, маленьком саду.

Уже спешат колоннами машины

По длинному Босфорскому мосту.

Идут куда-то взрослые и дети,

Рабочие, торговцы и ткачи.

Две башенки стареющей мечети

Горят на солнце, будто две свечи.

Фестиваль бальных танцев

(Куба)

Звучат барабан и гитара,

Танцует красивая пара,

Музыка горяча –

Танец «Ча-ча-ча»!

Ещё здесь танцуют сальса,

Не хуже воздушного вальса.

Эмоций танцорам не жаль –

На Кубе идёт фестиваль!

Танцуют кубинские маги,

Кораблики из бумаги,

Танцует кубинский гном

С волшебным зелёным цветком!

Земля индейцев, вулканов и маисовых полей

(Мексика)

Сомбреро – зелёная шляпа огромного великана,

Что сладко заснул у прогретой волны океана.

И сын его, тоже в зелёном сомбреро, заснул.

Не видно ни мелких рыбёшек, ни жадных акул.

На улицах Мехико вечером песни и танцы.

– Ура! Карнавал! – под гитару поют мексиканцы.

Они прославляют богов и маисовые поля:

«Поспи, вулкан-великан! Отдыхай, дорогая земля!»

История про первую конфету

(Египет)

Лучший повар фараона,

С длинным носом, как ворона,

Взял инжир, орехи, мёд.

Всё сложил в пустую миску,

Чтобы получить «ириску»,

То есть первую конфету,

И себе засунуть в рот.

Весть о вкусненькой находке

Разнеслась во все концы.

До сих пор на всей планете

Любят взрослые и дети

И суфле, и мармеладки,

И драже, и леденцы!

Летучая лисица

(Лаос)

Жила-была в Лаосе летучая лисица,

Она любила в джунглях с друзьями порезвиться.

Когда все обезьяны сидели у воды,

Лисица ела с дерева созревшие плоды.

Дождливой летней ночью ей сон счастливый снится,

Что у неё как будто есть рыжая сестрица,

И у сестрицы рыжей, рассказывает дрозд,

Нет длинных-длинных крыльев, а есть пушистый хвост.

Прошёл унылый ливень – летучая лисица

По зарослям бамбука порхает, веселится,

В отличном настроении она теперь с утра:

Как хорошо, что в мире есть брат или сестра!

Пустынный город Мачу-Пичку

(Перу)

Пустынный город, он похож на притчу,

Он стар, печален и чуть-чуть суров.

О Мачу-Пичку, город Мачу-Пичку,

Мозолистый, как руки мастеров!

Какою силой обладали камнетёсы,

Вытачивая лик твой из скалы?

Туристы задают тебе вопросы,

Молчат вершины, будто бы орлы,

И не хотят рассказывать о силе

Своих врагов... Когда пришла беда,

Из города индейцы уходили,

Не зная, что уходят навсегда...

Президентский дворец в Сантьяго

(Чили)

Итак, улетаем в страну с прекрасным названием: «Чили»,

Где в тёплых вигвамах индейцы-мапуче жили,

Они берегли оружье, коней и домашний уют.

Индейцы-мапуче в горах и сейчас живут.

Песок в заливе белеет, как будто бумага,

Столица Чили – чудеснейший город Сантьяго.

Машины по улицам мчат из конца в конец,

Широкая площадь, а вот Президентский дворец!

Сверкают на солнце винтовок стальные дула,

Медали горят на груди у военного караула,

Весенний ветер слетает с высоких гор,

Кружит у оркестра, как будто бы дирижёр!

Колбасное дерево

(Уганда)

Колбасное дерево – вот чудеса!

В Уганде на ветках растёт колбаса.

Но здесь африканские обезьяны

Её не едят – им вкуснее бананы.

Колбасное дерево – чудо-плоды!

Под деревом кто-то оставил следы,

Взлетает меж веток всё выше и выше...

Наверно, летают колбасные мыши?

ОТРАЖЕНИЯ

Алексей СОЛОДОВ

Алексей Александрович Солодов родился в 1967 году в Саратове. Окончил филологический факультет Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского. Лауреат международных конкурсов карикатур в Бельгии, Турции, Японии, Польше. Автор книг стихов и прозы: «Моя первая книжка», «Легкомысленный Козочкин», «Пока душа не успокоится», «Моя звезда», «Он любил тишину», «Колыбельная для мамы», «Потерявшийся пёс на холодном снегу». Как автор карикатур и юмористических рассказов публиковался в журналах «Крокодил» (Москва) и «Вокруг смеха» (Санкт-Петербург), как поэт и прозаик – в журнале «Волга–ХХI век», альманахе «Саратов литературный», интернет-издании «Порт-Фолио» (Америка–Канада). Член Союза писателей России. Живёт в Саратове.

Трое из тринадцатой

Журнальный вариант

МОЛИТВА

Я помню эту ночь, и вечер, и всю последнюю неделю. Словно всё происходило лишь вчера. А ведь с тех пор прошло тридцать лет. Эта ночь разделила мою жизнь на «до» и «после». Многих свидетелей и участников тех событий уже нет в живых. И с каждым годом их становится всё меньше. И, несмотря на то, что время идёт вперёд и ничто не может его остановить, они, персонажи тридцатилетней давности, так и останутся для меня навсегда жителями той – прошлой – жизни. Да и сам я по прошествии стольких лет продолжаю считать себя полноправным жителем того времени и того места, которые по воле судьбы давно вынужден был покинуть.

Покинул, но не смирился и не распрощался. Я всё ещё там. Там ВСЕ. А здесь, сколько бы времени ни прошло, – пустота. На душе пусто. Потому что душа – там.

Мне было четырнадцать лет, а я плакал, как четырёхлетний. Плакал всю неделю. Да, всю последнюю неделю – точно. Моих слёз никто не видел: в четырнадцать лет реветь при всех стыдно. Я плакал, когда оставался один. Я плакал так, как не плакал никогда: ни из-за двоек в школе, ни от обиды, если с кем-то поругался, ни от страха… Конечно, когда я был совсем маленький, я ревел, да ещё как! Но тогда – совсем другое дело: ревут все малыши, даже когда споткнутся и коленку поцарапают. Но коленка – это ерунда: сколько у меня было этих синяков и болячек! К болячкам привыкаешь быстро…

В ту ночь слёз у меня уже не было. Я, несмотря на поздний час, не спал. Я специально не закрывал глаза, смотрел в ночной потолок, стараясь запомнить его на всю жизнь. Я молчал, но мне хотелось верить, что он чувствует, как я прощаюсь и с ним, и с домом, и с людьми, живущими в нём. Моё прощание напоминало молитву. Я молился, просил прощения и прощался одновременно. Без молитвы и прощания я не мог покинуть эти стены. Я молился молча, неумело, но так же неумело и искренне благодарил всех-всех-всех за всё. Я был уверен, что все, к кому я обращаюсь, слышат каждое моё слово.

И сейчас, много лет спустя, когда мой голос изменился и огрубел, и потолок, и стены – все, к кому я обращался в ту ночь, – помнят мой голос и мою молитву: «Домик, миленький, родненький, я тебя никогда не забуду. Никогда-никогда! Ты мой хороший, любимый, я так тебя люблю. Спасибо тебе за всё. Не забывай меня. Ведь ты меня не забудешь, правда? Конечно, не забудешь, родненький. Я тоже тебя не забуду. Никогда-никогда, до самой смерти. Прости меня за всё, за всё прости. Я так не хочу уезжать… Последнюю ноченьку я здесь сплю. Квартирочка моя дорогая, прощай. Завтра у меня будет уже другой адрес. Но я никогда-никогда-никогда не забуду этот: дом сорок шесть, квартира тринадцать! ДОМ СОРОК ШЕСТЬ, КВАРТИРА ТРИНАДЦАТЬ! Пусть мне исполнится тридцать, сорок, пятьдесят лет – я не забуду! И в пятьдесят один, и в пятьдесят два… шестьдесят девять, семьдесят… девяносто девять, сто, сто один год… Не забуду тебя, золотой мой. ДОМ СОРОК ШЕСТЬ, КВАРТИРА ТРИНАДЦАТЬ, ДОМ СОРОК ШЕСТЬ…

БАБУШКИН ВНУК

– …Квартира тринадцать. Запомнил?

– Да.

– Ну, повтори: где ты живёшь?

– Квайтия тъинацать, – говорю я.

– А дом какой? – спрашивает бабушка.

Свою бабушку я называю «баба». «Бабушка» – слишком длинно, а «баба» – гораздо короче и проще.

– И квайтия, и дом, что ли? – удивляюсь я.

– А как же! Если ты потеряешься – к тебе подойдёт милиционер и спросит: «Мальчик, где ты живёшь?» А ты что скажешь?

– Не потеяюсь, – пугаюсь я и сильнее сжимаю бабушкину руку.

– Но всё равно адрес-то свой ты должен знать, – убеждает меня бабушка и повторяет ещё раз: – Дом сорок шесть, квартира…

– …тъинацать, – послушно произношу я. – Дом сойок шесть, квайтия тъинацать.

– Молодец. Не упади – здесь лёд.

А я ничего не замечаю, потому что моя голова занята другим: я шёпотом повторяю свой адрес и потому, конечно, поскальзываюсь. Но бабушка успевает удержать меня за руку:

– Смотри под ноги!

– Дом сойок шесть, квайтия… – Я не выдерживаю и начинаю скулить, как кутёнок, сначала тихонько, потом всё сильнее и сильнее, не в силах остановиться: – У‑у‑у… Хочу домо-о‑ой… Хочу домо-о‑ой… у‑у‑у…

Такая картина повторяется почти каждый день. Бабушка к этому давно привыкла: каждый день в садик меня ведут с боем. У нас с бабой выработались свои методы воздействия друг на друга: я начинаю плакать, упираться, проситься назад, а она, не поддаваясь, идёт вперёд и тянет меня за руку. Да ещё пытается пристыдить меня:

– И не стыдно тебе: такой большой мальчишка, а ревёшь как маленький. Ты же уже взрослый, а разве взрослые плачут? Сколько тебе лет-то, а?

– У‑у‑у…

– Лёшк, сколько лет-то тебе? Знаешь?

– У‑у‑у… Два… Тъи-и‑и…

– Тъи-и, – весело передразнивает меня баба и смеётся: – Когда букву «р» научишься выговаривать?

– Не зна-а‑аю, – шмыгаю я носом и тихо, почти шёпотом, как самое заветное желание, выдыхаю: – Я хочу домой.

Бабушка останавливается, достаёт из кармана платок, вытирает у меня слёзы и, моргая покрасневшими впалыми глазами, шмыгает носом и жалуется неизвестно кому:

– Господи, что за мучение мне досталось! За что мне такое питинье! Когда же это кончится? Дай мне терпения, Господи… Ну-у, сопли потекли. Сморкайся в платок. Сморкайся, говорю, сейчас на пальто капнешь! Да не в руку мне, а в платок. Сильнее! Ещё.

Я сморкаюсь, но у меня не получается, хотя от усердия даже поперхнулся.

– Ну, пошли, а то замёрзнешь и заболеешь. Ноги холодные? Пошевели пальцами.

– Пошли домой, – пропищал я, надеясь, что моя просьба будет исполнена.

– Пошли-пошли… Вечером домой пойдём, не упирайся.

И я пошёл. Я смирился и засеменил своими маленькими ножками, держась за бабушкину руку. Но очень быстро устал, а рука, которая держала меня, начала тянуть вперёд. Я не успевал и уже чуть не падал. Шапка наехала мне на глаза, но поправлять её я не хочу. Вот если бы мы сейчас повернули назад, домой, то настроение у меня сразу бы поднялось, и я поправил бы шапку, и мои валенки в галошах успевали бы за бабиной рукой.

Но мы идём не домой, а в садик. Поэтому пусть мне будет ещё хуже. Пусть мне станет совсем плохо, я ослепну, упаду и умру. Такая уж, видно, моя судьба. А бабе я ничего не скажу. Я буду идти молча, пока не умру. А когда она оглянется – будет уже поздно. Она увидит, что до садика ей довести меня живым так и не удалось. Вот тогда она и поймёт, что надо было вовремя повернуть назад, домой, пока ребёнок был ещё жив.

Под шапкой я ничего не вижу: она слишком большая для моей головы. Мама покупала мне её на вырост, но когда я вырасту до «шапкиного» размера – неизвестно. Да и вырасту ли вообще, ведь именно сейчас я собрался умирать. Лучше умереть здесь, на свободе, чем мучиться до вечера в этом несчастном садике…

Под этой – пушистой – шапкой на мне ещё одна – вязаная, чтобы не продуло уши. Уши мне продувало уже несколько раз, и я знаю, как это больно. Мне что-то капали в уши, засовывали ватку, и я засыпал. Тогда я был ещё совсем маленький, но до сих пор это помню. Нет, всё-таки, когда у тебя болят уши, очень неприятно. Особенно когда в них капают. Закапают в больное ухо, а ты ложишься на здоровое. И лежишь, пока тебе не разрешат повернуться. В такие моменты кажется, что ты оглох на одно ухо, потому что туда закапали и ты ничего им не слышишь.

Я споткнулся и ударился коленкой. Очень больно. Баба сразу остановилась и вскрикнула:

– Господи, держись ты!

И всплеснула руками. А может, и не всплеснула, я этого не видел из-за шапки. Из-за этой шапки я и упал. Интересно, почему это баба всегда, когда обращается ко мне, называет меня каким-то «Господи»? Нет, изредка она, конечно, вспоминает, как меня зовут на самом деле, и называет правильно: Алёшей. Но иногда (как сейчас, например) путает с каким-то «Господи». Вот бы на него посмотреть: кто такой?

– Горе ты луковое! – запричитала баба, поправила мою шапку, развязала и по новой навязала мне зелёный шарфик и, наконец, подняла воротник моего пальто. – Не дует?

– Нет.

– Не разговаривай, а то горло простудишь. Коленку сильно ушиб?

Я молча помотал головой слева направо, хотя коленка действительно болела сильно.

– Эх, горюшко ты моё, – протяжно выдохнула баба и, спрятав под свой пуховой платок выбившиеся на лоб волосы, взяла меня на руки и понесла. – Держись крепче!

Я прижался своей шапкой к её плечу и обхватил бабушкину спину своей ручонкой в варежке. Дальше мы движемся молча. Мы оба – и она, и я – понимаем, что ещё совсем немного – и нам придётся расстаться.

– Ну, слава Богу, пришли. – Баба со мной на руках переступает порог.

Я ещё сильнее вцепился в бабин воротник. Я так в него вцепился, что никто теперь меня от моей бабы не оторвёт: ни воспитательница, ни нянечка. А сам я свои пальцы уж точно не разожму. Что хотите со мной делайте: не разожму, и всё тут. Я не дурак – отпускать мою бабу домой, а самому оставаться здесь.

Как только мы с мороза вошли в помещение, я сразу почувствовал запах детского садика. Ничем особенным тут не пахнет, не хуже, чем в других местах, запах как запах. Но это – если не знаешь, куда пришёл. А когда знаешь, что этот запах относится к детскому саду, вот тогда…

И я заорал. Изо всей мочи:

– Хочу домо-о‑ой!..

И, как только я заорал, что хочу домой, я захотел домой действительно, по-настоящему. Я и так не хотел здесь оставаться, но именно теперь я прочувствовал, до какой степени мне здесь невыносимо.

– Началось… – услышал я бабин голос.

Этот голос каким-то непостижимым образом долетел до меня, несмотря на мой же собственный крик. А кричал я так, что чуть не охрип. И всё-таки бабин голос я услышал: тихий, обычный, родной. Ну почему, почему я должен оставаться здесь на целый день без этого голоса, без этих рук, без этих глаз? Я не хочу, я не отпущу…

– У‑у‑у!..

– Это кто к нам пришёл? Это кто такой сердитый? А, это Алёша! Вот это Алёша: всех распугал! Что случилось? Кто тебя обидел?

Это воспитательница. Это ей сейчас отдаст меня моя баба, а сама уйдёт. Воспитательница старается отвлечь меня, убедить, что здесь меня никто не обидит и мне тут будет очень хорошо. Но я, не переставая реветь, доказываю ей, что хочу домой, что бабу я не отпущу и вообще не перестану реветь до тех пор, пока меня не выпустят отсюда:

– У‑у! Домо-ой! С бабой!

– Вечером пойдёшь домой, – обещает мне воспитательница и начинает развязывать шнурочки на моей шапке. Потом расстёгивает пуговицу на второй, вязаной, шапочке; снимает обе шапки с моей головы и кладёт на скамейку.

Баба ставит меня на пол и поглаживает рукой мои влажные волосы на лбу:

– Весь мокрый. Так орал, что даже вспотел, – говорит она и начинает развязывать шарф, который стягивает воротник на моём пальто.

– Опять глаза красные. Ты смотри, как глаза-то покраснели. Разве можно так реветь? – говорит баба.

– Какой серьёзный: бровки сдвинул, губки надул. Алёшенька, ты чего губки-то надул? – смеётся воспитательница.

Я думал, она ушла, а она всё ещё стоит. Ну и пусть стоит. Пусть показывает на меня пальцем и смеётся. Мне всё равно. Я боюсь совсем другого. Я БОЮСЬ, ЧТО МЕНЯ ОСТАВЯТ ЗДЕСЬ НАВСЕГДА. Вот чего я боюсь больше всего на свете. Поэтому и реву, поэтому и хочу домой. Вдруг меня привели сюда, чтобы оставить здесь на всю жизнь, и я больше никогда не увижу ни маму, ни бабу, ни свой дом?..

Я цепляюсь изо всех сил за бабины руки и реву с новой силой:

– А вдъюг ты за мной не пъидё-о-ошь?

– Да как же я за тобой не приду, Алёшенька?! Обязательно приду! – успокаивает она меня и гладит по голове.

Я заставляю себя поверить, что баба не оставит меня здесь на всю жизнь и не пропадёт. Но вдруг она…

И я, продолжая шмыгать носом, говорю ей в самое ухо:

– А вдъюг до вечея ты пъя меня забудешь?

– Не забуду, – обещает баба.

Но я должен знать точно и, внимательно глядя ей в лицо своими полными слёз глазами, выдыхаю из последних сил:

– А если вдъюг забудешь, тогда я тебя никогда больше не увижу, да?

– Да как же я тебя забуду, чудо ты моё!

Я, постояв в нерешительности, разжимаю свои руки и выпускаю бабу из плена.

– Вот ведь внук-то какой у вас, Наталья Петровна: бабушку домой не отпускает, – шутит воспитательница.

– Детского садика как огня боится, – соглашается баба и снимает с меня через голову свитер. – Поднимай руку… Теперь вторую… Каждое утро слёзы, крик, рёв… Меня всю исцарапает… Весь подъезд слышит, как наш Алёшенька в садик собирается…

Мне становится стыдно, и я прячу лицо в бабин живот.

– Стесняется, – доносится до моих ушей голос воспитательницы. – Зачем же ты бабушку-то обижаешь, а?

– Я не обижаю, – пищу я в бабин живот.

– Не обижаешь? А царапаешься зачем?

Я молчу, потому что мне стыдно, а что сказать – я не знаю. Так и стою, уткнувшись носом в её живот. Меня выручает баба:

– Он больше не будет, – говорит она, и её рука вновь ложится мне на голову.

– Не будешь так больше? Не будешь? Лёша, чего молчишь? Не будешь? – спрашивает воспитательница добрым, ласковым голосом.

– Нет, – тихо отвечаю я и в подтверждение слегка мотаю головой слева направо.

– Правильно, – соглашается воспитательница. – Ты уже большой.

Почти вся моя одежда уже в шкафчике: пальто на вешалке, обе шапки – и тёплая, и зелёная – на полочке, валенки с галошами – внизу. Свитер пока ещё рядом со мной, на скамеечке, но скоро и он окажется рядом с остальными вещами. Баба снимает с меня штаны, я ей помогаю: выполняю её команды, поднимаю и опускаю то одну, то другую ногу. На мне остаются лишь рубашка, колготки и маленькие шорты сверху. У нас в садике так ходят все мальчишки.

Пока баба аккуратно сворачивает мои тёплые уличные штаны и кладёт их в шкафчик, я каждым сантиметром чувствую, что всё больше и больше перехожу в распоряжение воспитательницы. В оставшееся до разлуки с бабой время я приучаю себя к мысли, что до самого вечера буду принадлежать не бабе, а воспитательнице. До самого вечера – как это долго! И до самого вечера баба не будет принадлежать мне.

Я, уже раздетый, молча сижу на скамеечке и смотрю, как моя баба всё аккуратно раскладывает в моём шкафчике.

– Ну, слава Богу, всё, – говорит она и поворачивается ко мне лицом.

У меня замирает сердце. Я встаю и подхожу к ней. Мы смотрим друг на друга: она – мне в лицо, я – на её опущенные руки. На руки, потому что они расположены на уровне моих глаз, а поднимать взгляд кверху, на лицо моей бабы, я не хочу, чтобы не разреветься.

– Пошла я, Лёш, – слышу я сверху бабин голос.

Её рука ложится мне на голову, я чувствую поцелуй в макушку и поднимаю взгляд вверх.