Волга (стр. 12 )

– Знаешь, какой наш барак? Забыл?

Какой же из них мой? Три вытянутых домишки стоят недалеко друг от друга. На таком расстоянии, чтобы не слишком близко и не очень далеко. Если далеко – будет скучно, а так – самый раз. Мне очень хотелось угадать, какой барак мой. Но я не стал этого делать. Ведь если я ошибусь (пусть даже не произнесу вслух, а хотя бы мысленно) – мой барак почувствует это и обидится. Он подумает: «Ну вот, я столько времени ждал Алёшу, а он меня даже не узнал! Я помнил его и зимой, в самые сильные морозы, и летом; я тосковал по нему дождливыми осенними ночами… А Алёша меня, оказывается, давно забыл. Теперь два соседних барака будут смеяться надо мной… Какой же я несчастный барак!..» Вот так будет думать мой барак, если я его не узнаю. Поэтому угадывать я не стал.

А баба сказала:

– Вот он.

Он оказался именно таким, каким и должен быть МОЙ барак. Я его даже ещё не успел разглядеть (потому что очень волновался), но сразу полюбил. Родной мой, дождался! А где лисичка, не видел? Ты не думай: я просто так про неё спросил; на самом деле я пришёл не к ней, а к тебе. Здравствуй, домик мой родной! Барак… Здравствуй.

– Здравствуй, Зинулька! – весело поздоровалась баба с толстой бабушкой.

Бабушка сидела на табуретке у открытой двери барака и помахивала газетой – то ли от жары, то ли от мух.

– Здравствуй, Петровна! С помощником пришла!

– С помощником, – ответила баба.

– Здрасьте, – поздоровался я. Получилось это у меня тихо. Наверное, от смущения. А может, просто в горле пересохло.

Но бабушка всё равно меня услышала и, прищурившись, словно смотрела на солнце, а не на меня, воскликнула:

– Здравствуй, милый! Ну как – растёшь?

– Растёт, – ответила за меня баба.

Мы немного постояли. Взрослые разговаривали, а я слушал.

– За малиной пришли, – сказала баба.

Наши пустые вёдра стояли на земле.

– Яшникова тоже здесь.

Голос у бабы Зины был резкий, надтреснутый, но не громкий. Сама она была похожа на арбуз: круглая, добрая, и даже во взгляде у неё проскальзывало что-то сладкое.

– Лёша, не упади: здесь порог, – сказала баба, взяла вёдра и вошла в открытую дверь барака.

Вслед за ней, как хвостик, проследовал и я.

В бараке царили полумрак и прохлада. Длинный коридор пропитался непонятным, неизвестным для меня запахом. Сколько я ни гадал, я так и не понял, чем это пахнет: на траву не похоже, на хозяйственное мыло – тоже. Может быть – варёными раками? Или махоркой? А может быть – всем понемножку.

Двери, наблюдавшие за нами по обеим сторонам коридора, оказались не нарисованными на стенах, а настоящими: за каждой пряталась комната. Мы остановились у одной из них, слева.

«Наша!» – подумал я, но спрашивать у бабы ничего не стал: сейчас и так всё станет ясно. Зачем лишние вопросы? Они только мешают.

Мне казалось тогда, что я прикасаюсь к чему-то заветному, будто сначала меня куда-то не пускали и делали всё, чтобы я там не оказался. Наверное, есть такие места, куда пускают не всех, там живут только «свои». Они прячутся от «чужих» и внимательно следят за тем, чтобы ни один «чужой» не узнал, где они находятся. Нет, «свои», конечно, не прячутся, они – обычные люди и никого не боятся. Не могу сказать, что они все были героями, как в сказках: лишнее геройство им ни к чему. Они просто живут там, где им нравится, и не любят, когда «чужие» суют свой нос в их дела.

Но я ведь не «чужой». И баба с мамой тоже не «чужие». Поэтому меня и пустили наконец туда, куда сначала не хотели пускать.

У нашей комнаты стояла маленькая деревянная тумбочка. Баба открыла дверку у этой тумбочки и достала оттуда ключ. Это был ключ от нашей комнаты.

– Заходи, – пригласила меня баба и раскрыла настежь дверь.

Я вошёл и остановился. Комнатка оказалась такая маленькая, что идти дальше было некуда.

«Неужели я здесь родился?» – подумал я и почувствовал такую нежность к этим стенам, потолку и полу, что чуть не расплакался. Со мной это случается довольно часто: если что-то меня растрогает, я легко могу разреветься. Мама в таких случаях мне говорит: «Плачут только девчонки. А ты – мальчишка». Но, видя, что даже такой весомый аргумент на меня не действует и я продолжаю выть, размазывая слёзы по лицу, она достаёт платок у меня из кармана и, вытирая мои слёзы, вздыхает и тихо произносит: «Рёва-корова…»

Сейчас я, конечно, не разревелся, но от мысли, что я тут родился, мне стало так тепло, и грустно, и светло одновременно, что у меня «ком подступил к горлу», как иногда говорит моя баба.

– Лёшк, вот здесь ты и родился, – словно читая мои мысли, сказала она.

Я начал успокаиваться и даже удивился самому себе: чего это меня потянуло плакать?

– Здесь? – уточнил я, всё ещё не веря, что вернулся в такое важное для меня место столько лет спустя.

– Да, – подтвердила баба. – Помнишь, как мы тут жили-то?

Я ничего не помнил. Я был слишком маленький, когда мы отсюда уехали. А теперь вырос. Со временем что-нибудь я, может, и вспомню, но пока ничего не вспоминается. Только внутри тёплым комочком согревала меня уверенность, что это место для меня – родное, и я в этой комнате не гость, а свой.

– Что это? – спросил я.

– Печка, – ответила баба.

Печки я видел на рисунках в сказках. Наша печка оказалась такой же, как в сказках: белая, с маленькой чёрной дверцей – заслонкой для дров.

В крошечной комнатке, кроме печки, «проживали» все самые необходимые предметы: маленький столик, похожий на тумбочку; его покой по обеим сторонам охраняли два верных охранника – большие старые стулья-великаны с высокими спинками. Сиденья и спинки у них обиты коричневым дерматином. А под окошком притаилась небольшая уютная кровать с панцирной сеткой.

Несмотря на солнечный летний день, в комнате царил полумрак: с уличной стороны крохотное окошко «обнимали» ветки вишен. Они так тесно прижались к оконной раме, словно просили, чтобы их пустили в комнату. Они, наверное, хотели посмотреть на меня, поэтому и прижались к окну. Увидели, что я пришёл, и теперь подглядывают в окно: что я здесь делаю и, самое главное, как я вырос за то время, пока меня тут не было. Но не всем деревьям повезло вовремя оказаться у окошка, поэтому вишни, которые тянулись издалека, с любопытством спрашивали счастливчиков:

– Ну, какой он стал – большой?

– Большой, – кивали те, кто прижался к окну.

И я, видя, с каким интересом они наблюдают за мной, захотел с ними поздороваться, как со старыми знакомыми. Но говорить «здравствуйте» я не стал: всё равно они ничего бы не услышали через стекло. Но я придумал, как поблагодарить их за внимание ко мне: я им кивнул.

И сразу, как по цепочке, пошло сообщение:

– Он поздоровался, он нас узнал! – радостно передавали новость те деревья, которые не отрываясь смотрели на меня.

– Кто, кто? Кто вас узнал? – кричали дальние вишни и ещё упорнее тянули свои длинные веточки к нашему окошку, изо всех сил стараясь рассмотреть, что же здесь происходит.

– Алёша! Алёша нас узнал! – счастливо отвечали им вишни, которым я кивнул.

– Передайте ему привет! Скажите, что мы его помним!

– Хорошо, – ответили им «мои» вишни и весело закачали ветками: – Здравствуй, Алёша! Мы тебя помним! Мы тебя любим!

Мне стало так хорошо, словно я встретился с самыми родными людьми: тысячу лет их не видел и уже начал забывать об их существовании, а сегодня вдруг встретил и всё сразу вспомнил. И эта маленькая комнатка, в которой я оказался, приняла меня как самого долгожданного человека. Я это почувствовал и стал внимательно её рассматривать.

Потолок и стены были побелены мелом: никакой краски, а тем более обоев.

– К стенке не прислоняйся: там мел, – вовремя успела предупредить меня баба.

Пока я рассматривал комнату, она успела кружкой налить из ведра воды в рукомойник, висевший на стенке. Что эта штука называется «рукомойник», я узнал от бабы, ведь у нас дома вода идёт из крана.

Баба подвинула под рукомойник табуретку, поставила на неё тазик и сказала:

– Лёш, умойся холодненькой водичкой.

Кусочек белого мыла выглядывал из розовой мыльницы и сам просился в руки. Я приподнял снизу пальцем «карандашик», свисающий из рукомойника, и оттуда тонкой струйкой потекла вода: не холодная, а такая, как надо – в самый раз. Не успел я умыться, а баба уже говорит:

– Возьми полотенце.

Она словно предвидела каждый мой последующий шаг.

Потом я сел на высокий стул, и мы с бабой попили чайку.

А потом… Потом я не удержался и открыл заслонку у печки, чтобы заглянуть внутрь. И после такого количества дел я окончательно почувствовал себя здесь своим.

– Ну, обжился? – спросила баба.

И я задумчиво ответил:

– Да.

А когда мы с бабой шли на огород за малиной – всю дорогу, пока мы шли через кусты, тропинки, огороженные участки, открывая одну низенькую калитку, другую, третью, – кто бы нам ни встретился, каждый здоровался и говорил:

– Как жизнь, Петровна? С помощником пришла?

И баба здоровалась в ответ и весело отвечала:

– С помощником!

А мне было приятно это слышать, потому что я знал, что помощником они называют меня. Я, оказывается, не только плакса, рёва-корова, маменькин сынок, но и помощник.

– Как Лида-то?

– Нормально.

– Ну и слава Богу! Привет ей передавай!

– Спасибо, обязательно передам!

А когда мы дошли до нашего участка, где росла малина, я услышал знакомый радостный голос:

– Ба-тюш-ки-и-и! Это кто к нам пришёл! Лёнька пришё-ол! Здорово, Лёнька! Как у тебя дела?

У низенького заборчика, который можно назвать забором чисто символически, стояла тётя Шура Яшникова.

Я люблю тётю Шуру. Она часто приходит к нам в гости: и одна, и с мужем, дядей Гришей, и с сыном Генкой, который уже взрослый и учится в школе.

Однажды она пришла к нам, а мамы дома не было – только баба и я. Они сели на кухне и стали разговаривать. А я смотрю на них и вижу, что они друг на друга похожи – баба и тётя Шура. Особенно волосы: немножко седые. И причёсываются они одинаково: собирают волосы в маленький тугой пучок на макушке. Если смотреть только на их макушки, трудновато будет отличить, кому она принадлежит – бабе или тёте Шуре. Я заметил это уже давно, но именно в тот момент мне в голову пришла отличная идея: разыграть маму. Она же пока не знает, что к нам пришла тётя Шура. Вот было бы здорово, если бы мама тётю Шуру приняла за бабу! Но как это сделать, я не знал. И я стал думать. А если мне что-нибудь приходит в голову – я обязательно нахожу решение, чтобы воплотить мою идею в жизнь. Мне и баба с мамой всегда повторяют: «Какой ты у нас упрямый, Алёшка!» То, что я упрямый, – это я и сам знаю. Но зато моё упрямство мне иногда очень помогает в достижении целей, даже самых невероятных. Таких, например, как в тот раз, с тётей Шурой.

Вот что я придумал: тётя Шура ляжет на мамину кровать (она мамина, но днём иногда на неё ложилась и баба), накроется одеялом, открытой оставит только голову, отвернётся к стенке и сделает вид, что спит. Мама придёт с работы и подумает, что это – баба. А потом окажется, что это – тётя Шура.

Но придумать – это одно, а как уговорить взрослых это сделать? Они ведь тоже упрямые, и если они чего-то не захотят – ничто не поможет.

Но мне в тот раз повезло: тётя Шура согласилась, её даже уговаривать не пришлось. Ей и самой это понравилось. Она обрадовалась как маленькая и сказала: «Ну-ка, ну-ка, вот я Лидушку-то разыграю!..» А баба всплеснула руками и воскликнула: «Как дети малые!..» Вот как удачно получилось. Осталось дождаться маму и посмотреть, что из нашей затеи получится. Скорее бы пришла мама. Я даже запрыгал от нетерпения. А потом вдруг подумал: куда деть настоящую бабу? Я так и спросил: «Баб, а тебя куда девать?» Тётя Шура совсем развеселилась: «Куда тебя девать-то теперь, Петровна?» Они с бабой засмеялись, а я просто закатился от смеха. Смеюсь, а сам думаю: провал моей операции. Сейчас они посмеются, и на этом всё закончится.

А баба вдруг говорит:

– Давайте я на балкон выйду, а вы занавески задёрнете.

С ума сойти: этого я от бабы не ожидал! Молодец. Когда надо – она всегда за меня.

Я вышел на балкон и ждал, когда появится мама. Когда я её увидел – забежал в квартиру и крикнул: «Идёт!»

Пока мама поднималась на наш пятый этаж, баба успела выключить плиту, на которой грелся чайник (чтобы мама пришла – а чай уже горячий), выйти на балкон и ещё раз проверить: видно будет её через нашу старенькую занавеску или нет. Тётя Шура в это время спрятала свои босоножки в самый дальний угол, легла на мамину кровать и накрылась клетчатым зелёным одеялом. Только волосы на макушке виднеются, остальное – под одеялом. Если бы я собственными глазами не видел, что это ложилась тётя Шура, я бы решил, что это – баба.

А потом, когда пришла мама и обозналась, – было очень весело. И весь вечер прошёл замечательно. Я до сих пор помню, как это было.

Мама открыла дверь своим ключом. Прошла на кухню, поставила на наш старый стул сумку с продуктами (она всегда, возвращаясь с работы, заходила в гастроном за хлебом или ещё за чем-нибудь). Баба обычно в это время суетилась на кухне или иногда отдыхала в зале на диване. Но даже если она отдыхала, всё равно, когда приходила мама, баба выходила к ней и встречала её у порога. Иногда включала свет в прихожей, если это была осень или зима, когда по вечерам темно, а руки у мамы, как всегда, заняты сумками. Но в этот раз было лето, и, наверное, поэтому мама не удивилась, когда ей никто не включил свет (да он и не нужен был: ведь пока и так светло).

Мне казалось, что сегодня мама всё делает очень медленно. А я так хотел, чтобы она дошла наконец до спальни и увидела… И обозналась… Я смотрел на неё и мысленно торопил: ну иди же, иди скорее… Я знал, что волновался не я один, а все, кто находился в квартире (кроме мамы, конечно).

– Как у вас тут дела? – спросила мама, имея в виду бабу и меня (о тёте Шуре она даже не догадывалась).

– Нормально, – ответил я, улыбаясь, как идиот.

Как ни крути, получалось, что я её обманываю. Любимый сынок нагло врёт в глаза своей мамочке, которая учит его только хорошему и убеждает, что обманывать нехорошо: так поступают только плохие люди, а хорошие так не делают никогда. И воспитательница так говорит, и баба.

Боясь, как бы она чего-нибудь не заподозрила, глядя на мою идиотскую улыбку, я опустил голову, потом посмотрел куда-то в сторону (взгляд мой упёрся в стенку, окрашенную синей краской, с ещё более тёмной каёмочкой на границе с побелкой), а потом и вовсе отвернулся.

– Чё купила? – неожиданно для самого себя спросил я, и мама, уже сделавшая первый шаг из кухни, остановилась. А у меня на какой-то миг забилось сердце: я по собственной дурости продлил свои мучения (а заодно и мучения бабы с тётей Шурой).

– Пряники тебе купила, – ответила мама и вынула из сумки серый бумажный кулёк, острый внизу и широкий сверху, как их умеют скручивать продавщицы в гастрономах.

Мама начала открывать кулёк. Бумага громко захрустела, и наконец, словно из заточения, появились белые круглые пряники. Я их очень любил: мне нравилось скусывать с них толстую твёрдую глазурь. А уже без глазури, «раздетый» пряник мне был неинтересен. Для счастья мне хватало одной глазури (хотя тогда я ещё не научился произносить это непонятное слово). Меня не интересовало, как называется то, чем он покрыт и из чего он сделан. Я знал только одно слово: «пряник».

Обычно, когда мама разгружала сумки, я не отходил от неё до самого конца и внимательно следил за каждым новым кулёчком и сверточком, который она, как Дед Мороз, предъявляла мне, сгора­ющему от любопытства.

– А ещё? – спрашивал я.

– Колбасу, – отвечала мама и доставала толстый, как колобок, завёрнутый в плотную бумагу кусок колбасы.

Её можно было даже не разворачивать: то, что там была колбаса, выдавал сильный вкусный запах. Но мама всё равно разворачивала, и запах пропитывал уже всю кухню. Этот настойчивый запах просто требовал, чтобы колбасу прямо сейчас порезали и съели.

– А ещё? – продолжал я вести допрос, видя, что колбасой дело не кончилось: там есть что-то ещё.

– Сырку купила…

И так – кулёк за кульком, пакет за пакетом, мама доставала из сумки всё, что купила, до тех пор, пока сумка не оставалась пустой.

Так было всегда. А вот в тот раз (первый раз в жизни) мне было совсем не интересно ждать: что там, в сумке, осталось ещё. На моё счастье, там осталась одна только буханка хлеба.

Мама прошла в зал и, наверное, только тогда обратила внимание на то, что до сих пор почему-то не увидела бабу.

– А где баба? – наконец-то спросила она.

– В спальне, – спокойно, как ни в чём не бывало, ответил я.

Мама вошла в спальню, увидела седую голову, выглядывающую из-под одеяла на кровати, и взгляд её изменился: стал озабоченным, не таким, как минуту назад:

– Что случилось? Плохо ей опять?

– Голова болит, – продолжал я «грузить» маму, не зная, когда же остановиться.

Мне помогла тетя Шура: она сама откинула одеяло и весело закричала:

– А‑а! Не узнала!

…Вот какой случай я вспомнил, когда увидел тётю Шуру здесь, на огороде.

Баба показала мне малину: она была вся усыпана красными ягодками. Её можно было есть прямо с кустов. И я ел. Но не всю подряд: в бидончик я тоже кидал. Баба собирала её в ведро, а я – в бидончик. Я собрал очень мало, потому что делал сразу несколько дел: во‑первых, я её ел; во‑вторых, изучал сам куст, на котором она росла. Я рассматривал листики, веточки и даже «жилки» на листиках. А ещё я наблюдал за теми, кто на этих кустиках живёт. Оказалось, там очень много жильцов. Больше всех, конечно, там ползало муравьёв. Но кроме них я нашёл божьих коровок и очень много разных крошечных мошек.

Когда мне надоедало наблюдать за муравьями, я продирался через кусты и подходил к бабе. Я мог бы просто выйти, но мне было гораздо интереснее именно «продраться» через кусты.

Я подходил к бабе, смотрел, сколько у неё малины в ведре, и вновь продирался в другой конец, к своему полупустому бидончику.

– Лёшка, обдерёшься весь, – предупреждала меня баба, когда я лез в кусты.

Но мне почему-то хотелось «ободраться» и залезть в самую гущу, чтобы никто меня не нашёл.

В тот день мне понравилось всё. Я, конечно, очень устал, ведь мы с бабой пешком прошли целое поле. Я никогда ещё так много не ходил пешком. Но этот день – длинный, насыщенный и совершенно не похожий на другие дни – удивительно быстро подходил к концу. Солнце стояло ещё высоко, а баба вдруг сказала:

– Давай собираться.

– Домой? – удивился я.

– Пора уж и домой, – ответила баба. – Поработали мы сегодня с тобой хорошо.

Вёдра стояли полные малины. И бидончик тоже. Всё это мы собрали с бабой вдвоём. Я снимал последние, пропущенные ягодки с веток и ел. А баба не делала мне замечания, что они грязные. Здесь, на огороде, можно, оказывается, всё. Даже то, что нельзя дома, в городе.

Баба открыла кран. Из трубы, которая лежала на земле, полилась приятная, тёплая вода. Мы умывались, а мне хотелось растянуть эти минуты, побыть здесь ещё немного, продлить наше пребывание на этом крохотном и необъятном одновременно зелёном островке, насквозь пропитанном «малиновым» ароматом.

Сборы домой – тоже ритуал, и его обязательно нужно соблюдать. Но что нужно делать – я не знал. Я знал только одно: ещё немного – и мы отправимся в обратный путь. От этого становилось немного грустно. Мне очень здесь понравилось. За этот день я успел привыкнуть к нашему огороду, и расставаться с ним не хотелось. Я вообще не люблю расставания. И хотя я понимаю, что ухожу отсюда не навсегда и ещё буду возвращаться сюда много раз с мамой и бабой, – всё равно загрустил.

– Устал? – посмотрев на меня, спросила баба.

Я ничего не ответил, потому что не задумывался об этом. Может, я действительно устал, и поэтому моя грусть – вовсе не грусть, а обыкновенная усталость.

Я подумал немножко и решил, что всё-таки грусть и усталость – разные вещи. Ведь дома, когда я бегаю наперегонки во дворе с Ленкой Ивановой и Иришкой Туруниной, я устаю ещё сильнее, чем теперь. Но грусти я совершенно не испытываю. А сейчас… Странно: стоило мне вспомнить про дом, как грусть моя сразу прошла. Скорее бы оказаться дома: там Ленка, Иришка, мама…

– Пошли домой, – поторопил я бабу, которая слишком замешкалась и никак почему-то не уходила.

– Сейчас-сейчас, ещё чуть-чуть, – соглашалась баба, видя моё нетерпение.

У неё, словно специально, появлялось то одно, то другое дело. Как будто нельзя это будет сделать в следующий раз. Она никогда ничего не откладывает «до следующего раза»: если надо что-то сделать сейчас – она сделает это именно сейчас, а не потом.

Когда баба что-нибудь делает, мне всегда хочется ей помочь. Но не потому, что у неё не получается или она не справляется без моей помощи. Наоборот, у неё так ловко всё получается, как будто она не работает, а играет. Поэтому, глядя на неё, тоже хочется «поиграть».

Пока я думал об этом, глядя, как баба легко управляется с делами, я почувствовал, что действительно очень устал сегодня. А до автобуса надо пройти целое поле…

…Потом мы ходили через это поле много-много раз. И с мамой, и с бабой. И все втроём. Но чаще – именно вдвоём с бабой. Назад почти всегда возвращались нагруженными, с полными вёдрами малины, вишни, смородины, огурцов, помидоров… И картошки (но это – уже отдельная история: её перевозили на какой-нибудь машине). А всё остальное – именно так: в вёдрах, через всё поле. Носить было тяжело. Приходилось останавливаться, отдыхать, менять руки…

Но что такое усталость – когда возвращаешься домой?!

…ВЕЧЕР НАКАНУНЕ ПЕРЕЕЗДА

Скоро придёт с работы мама: уже почти шесть. А баба раньше шести не вернётся: в яслях горит свет и на первом, и на втором этаже. Младшая и ясельная группы.

Конец октября. Ещё не холодно, но уже настоящая осень. Последняя для меня в этом доме. Я начал вести обратный отсчёт, когда стало окончательно ясно, что всё решено и переезд неизбежен. Дело лишь во времени: через месяц это произойдёт или через два…

Всё закончится завтра. Завтра все переведут часы на зимнее время и лягут спать, чтобы проснуться как обычно – словно этот перевод ничего не значит. Мы тоже переведём стрелки нашего старого зелёного будильника. Но сделаем мы это уже не здесь, а в доме, который стоит напротив. Вон этот дом, я вижу его из окна, он стоит ниже бабиных яслей. Там тоже уже светятся окна. Но наших «будущих» окон не видно: они выходят на другую сторону. Обидно: из той квартиры я не смогу смотреть на наш дом. Словно специально кто-то подстроил: дома стоят рядом, а та, другая, квартира отвернулась от этой, первой, из ревности или для того, чтобы я поскорее забыл о ней. В том доме девять этажей. Мы будем жить на четвёртом, в четвёртом подъезде. Этот подъезд как раз самый ближний к нашему дому. Жаль, что окна той квартиры смотрят в другую сторону.

Я помню, как этот дом только начинали строить: забивали сваи, а потом огромный кран крутил своей длинной стрелой. Как это странно – видеть «начало» своего будущего дома и даже не догадываться об этом…

Мне было тогда два года. Мне нравилось ползать под столом. Я помню, как я играл под ним, когда в садике был карантин. Высыпал из большой картонной коробки все свои игрушки на пол и садился с ними рядом. И начинал с ними «жить»: я учил их всему, что знал сам, а они приглашали меня в гости в свою страну и доверяли свои секреты. А я свои секреты не доверял никому: мало ли что! Никому, кроме зайчика с лисичкой. Белый зайка и рыжая лисичка знали все мои секреты. Чтобы я не простыл на холодном полу, баба стелила мне маленький коврик, на котором была изображена сказка: деревья, небо, речка и… лиса. Это была не такая лисичка, как у меня, а плохая, хитрая лиса: она подкрадывалась, чтобы кого-то схватить. На коврике зеленела трава и росли деревья. Они были нарисованными, но это не имело значения: я брал свои игрушки и «водил» их по траве, «ходил» с ними в лес за грибами, «прятал» их от хитрой, нарисованной лисы. И сам прятался от неё. Это было здесь, под столом, в нашей тринадцатой квартире. Я всё это помню. И воробья помню; и тётю Валю, которую накрыл половиком; и бабиных подруг; и – как в первый класс пошёл; и Васильфилиппыча из второй квартиры, который пошёл за хлебом и умер прямо на улице; и как мы ремонт делали… И как этот дом строили – тоже помню.

Я даже до окна не доставал. Мама с бабой держали меня на руках, и я смотрел в окно. Мне всё было интересно, всё вызывало восторг: и длинный кран, и грохот, когда забивали сваи. Их почему-то забивали по ночам. А может быть, это был поздний вечер, часов десять. Но для меня это была уже ночь. Я лежал в кроватке, а заснуть не мог из-за этих свай. Потом засыпал. А утром меня снова будили эти настойчивые звуки: бух, бух!.. Словно прыжки огромного чудовища. Само чудовище ещё далеко, но как только оно придёт – всем нам будет очень плохо…

Дом быстро рос, и я кричал в самое ухо бабе, которая держала меня на руках:

– Смотъи, какой бойсой! – И тыкал пальцем в стекло, чтобы баба поняла, о чём я говорю. – Есё этас!..

– Да, ещё один этаж построили, – соглашалась баба. – Четвёртый уже.

– Четьве… – пытался я повторить за бабой, но у меня не поворачивался язык произнести такое трудное слово.

Это было так давно, что иногда кажется, будто этот дом стоял всегда.

В том доме есть лифт. Но зачем мне лифт, если я забегаю на наш пятый этаж быстрее лифта! Хотя мне, и Ленке Ивановой, и Илюшке Субботину, и Иришке было очень завидно, что «у них, в девятиэтажках», есть лифты, а у нас – нет. Иногда мы, ради интереса, тайком от взрослых бежали вниз по дороге (что категорически запрещалось из-за того, что на дороге может оказаться машина – а это опасно) и заходили в подъезд этой девятиэтажки, чтобы покататься на лифте. Мы, как заговорщики, смотрели, чтобы у лифта в это время никого не было, и кто-нибудь из нас шёпотом давал команду:

– Жми.

И кто-нибудь (как правило, этим «кто-нибудь» я не был никогда) нажимал на красную, вдавленную в стенку кнопку. Когда лифт открывался, мы заходили в кабину. От неё исходило что-то таинственное, отпугивающее и притягательное одновременно. Каждый раз, когда я заходил в неё, я обязательно придумывал что-нибудь про эту кабину. Она могла быть космическим кораблём, если мы поднимались на последний этаж. И подводной лодкой – когда спускались вниз. И даже – волшебной комнатой из какой-нибудь ещё не придуманной сказки. Просто так кататься было неинтересно, обязательно надо было что-нибудь придумать. Получалось это само собой. И главное – я никогда не знал заранее, что родится в моей голове. Иногда мне казалось, что мы давно уже пролетели последний, девятый этаж и, «продырявив» крышу, несёмся прямо в космос. Но лифт всё-таки останавливался, двери открывались, и, если кто-то из взрослых стоял на этаже, мы выбегали из лифта, будто совершили что-то запрещённое, и неслись вниз со всех ног до первого этажа.

А вечером, сидя на лавочке у своего родного подъезда, мы шёпотом, чтобы не услышали взрослые, с гордостью, под большим секретом хвастались тем, кому не повезло оказаться с нами:

– А мы на лифте катались!

– Чё ты врёшь! Когда?

Сразу почему-то людям никогда не верят.

– Сегодня! – дерзко отвечала Ленка Иванова.

Хотя и так сразу было понятно, что нам поверили. Просто завидовали. А потом, немного времени спустя – через день или два, даже переспрашивали:

– Вы правда на лифте катались?

– Ага, – словно о чём-то обыденном, отвечал кто-нибудь из нас. И лениво добавлял (так, на всякий случай, чтобы не ждать дополнительного вопроса): – Вчера, кажется… Или позавчера. Не помню уже.

– В следующий раз меня с собой позовите…

…И вот теперь я буду ездить в этом лифте каждый день.

Мамы всё нет. Мне почему-то кажется, что этот последний вечер я запомню навсегда. Не знаю, почему я так решил. Может, я просто дал себе такую клятву? А может, я просто схожу с ума? Но вот именно сейчас, стоя у окна, я почувствовал, что этот вечер останется со мной на всю жизнь. Я возьму его в руку, как школьный портфель, и сложу в этот «портфель» всё, что со мной случилось за то время, пока я жил в этом доме. Я буду беречь это как самое дорогое, что у меня есть. И этот «портфель», и то, что я в него положу, не потеряю и никому не отдам. Я буду идти с этим драгоценным грузом всю жизнь, и он не будет мне в тягость. Двенадцать своих лет, прожитых здесь, я сложу в этот маленький школьный «портфель».

Я вспомнил вдруг, что летом, после окончания первого класса, я собирал гербарий. Гербарий – память о лете, подтверждение того, что лето действительно было. Зимой можно достать гладкие засушенные листья клёна и дуба и убедиться, что было время, когда деревья были зелёные, потому что на них росли вот эти самые листья. Гербарий не заменит лета. Но он поможет пережить зиму. Смотришь на зелёные листья, и кажется, что зима проходит быстрее. Появляется уверенность, что настанет новое лето и вырастут новые листья… Но мой «портфель» – не гербарий: то, что было со мной за эти двенадцать лет, не повторится никогда.

В квартире тихо-тихо. На улице темно. На душе тоскливо и пусто. А соседи живут своей жизнью, словно ничего не происходит и им абсолютно всё равно, что из тринадцатой квартиры уходит прежняя жизнь. А ведь это – и часть их жизни тоже. Соседи уже дома, и лишь я – один в этих четырёх стенах нашей тринадцатой. На четвёртом этаже, под нами, тётя Люся Спиридонова ругается с дядей Юрой. Тётя Люся кричит, дядя Юра негромко ей отвечает. На кухне зашумела вода. И вновь тишина. Наверное, наливали в чайник. Сейчас будут ужинать. Я иду на кухню. Мои ноги сами ведут меня туда. Они ведут, и я иду. Чтобы проститься с ней. А может, это не я иду прощаться с кухней, а она хочет проститься со мной. Я иду, но свет не включаю, потому что это уже не та кухня, что была ещё вчера: сегодня в ней уже ничего не стоит на своих местах, сегодня – всё по-другому. Только стены такие же, как раньше: прохладные, кафельные. Это мы обложили их кафелем, а сначала, когда мы сюда въехали, они были покрашены синей краской, а сверху проходила тёмная полоска, отделяющая краску от побелки…