Волга (стр. 2 )

Замятин сделал короткую паузу, проверяя, какое действие произвели его слова. Немцы слушали внимательно, но майор два раза подряд выпустил клубы дыма.

– Фюрер, – продолжал Замятин, – принимает все меры, чтобы выправить положение: он снимает с командных должностей тех, кто не смог оперативно перестроиться в новой обстановке, и заменяет их новыми людьми. Пользуюсь случаем поздравить подполковника фон Руппе…

– Майора, – поправил Замятина один из офицеров.

– Подполковника фон Руппе, – подчёркнуто повторил Замятин, – с назначением на должность командира новой, заканчивающей своё формирование дивизии «Щит империи». – И он протянул через стол руку и едва не вскрикнул от боли – так крепко сжал её фон Руппе. Высвободив побелевшие пальцы, Замятин произнёс уже сухим голосом, отчеканивая каждое слово:

– Передаю приказ: подполковнику фон Руппе передать командование одному из офицеров, по своему усмотрению, и немедленно явиться за новым назначением. Новому командиру группы, которого назначит подполковник фон Руппе, ставится задачей подготовка боевых сил для широких боевых операций в тылу русских, поэтому пока избегать всяких стычек с противником… Вот и всё, – заключил Замятин.

Офицеры, окружив фон Руппе, по очереди поздравляли его и с новым званием, и с назначением на высокую должность. Откуда-то появилась бутылка коньяка, молодой чернобровый офицерик разлил его в узкогорлые, на тонких ножках рюмки.

– Выпьем, господа офицеры, за подполковника фон Руппе! – крикнул он ещё не совсем окрепшим баском.

За коньяком последовал спирт, противный, вонючий. Замятин оставался в форме советского офицера, но никто на это не обращал внимания. Ему верили, он был здесь обер-лейтенантом Шварцмагером, офицером особых поручений гитлеровской ставки.

Однако разведчик понимал, что нельзя затягивать часы своего пребывания здесь. Мало ли что может случиться! Он поднялся и, нарочито шатаясь, расплёскивая из рюмки вонючую жидкость, попросил внимания.

– Господа офицеры, я поднимаю тост за победу нашего оружия!

Офицеры чокнулись с ним и опрокинули рюмки.

– Выпьем за дружескую встречу в Берлине, – легкомысленно вскрикнул тот же чернобровый офицерик и снова налил рюмки.

– Нет, благодарю, – уклонился Замятин, – мне предстоит ещё опасный путь. Сегодня ночью я должен вернуться назад.

Он круто повернулся к фон Руппе и произнёс:

– Через час я выезжаю. Прошу возвратить мне удостоверение, оружие и вещи, которые были при мне. Кроме того, я вам должен показать путь, по которому вам безопаснее пройти через линию фронта. Сегодня это можно сделать, а завтра – не знаю. Противник может сомкнуть фланги.

Фон Руппе провёл рукою от щеки до подбородка, сгоняя хмель:

– Мы поедем вместе.

– Что ж, это лучше. Выехать нужно в двадцать три ноль-ноль, иначе будет поздно. Успеете?

– Успею, – протянул фон Руппе, – вы можете идти отдыхать, в одиннадцать ноль-ноль я подъеду за вами.

Замятин встал и, покачиваясь, в сопровождении офицера вышел из штаба. Часовой приветствовал их вытянутой рукой.

Оставшись наедине с собою, Замятин задумался. Он сидел, не зажигая света, всматриваясь в темноту улицы.

В десять часов к нему пришёл вестовой с вызовом от фон Руппе.

Майор ожесточённо курил. «Надо его отвлечь», – подумал Замятин и тут же, едва переступив порог, заговорил:

– Рад, подполковник, что сборы недолги. Да и что собираться солдату...

– Вот, возьмите, – открывая ящик стола и пропуская слова Замятина мимо ушей, пробурчал фон Руппе. Он выложил на стол поочерёдно: пистолет, удостоверение личности, носовой платок и большой охотничий складной нож – всё имущество Замятина.

Замятин обнаружил, что запасной магазин и пистолет были пусты. Фон Руппе пояснил:

– Солдаты расстреляли патроны, и я ничем не могу вам помочь. Патронов для русского пистолета у меня нет.

– Ну, не беда, – заметил Замятин после минутной паузы. – Я очень огорчился бы, если бы мне пришлось возвращаться одному. В таком случае надо, на крайность, иметь хоть один патрон.

Фон Руппе расплылся в улыбке и, хлопая по плечу Замятина, вдруг заговорил весело и непринуждённо:

– Да, да! Нет причин беспокоиться. А теперь покажите мне маршрут, по которому вы ехали сюда.

Он развернул на столе военную карту. Взглянув на неё, Замятин быстро сориентировался: у восточного склона высот стояла родная дивизия; от неё протянулась коричневой полоской дорога, на которой его схватили переодетые фашисты.

– Вы укажите мне пункт, где мы находимся сейчас, – сказал Замятин и добавил с лёгкой усмешкой: – Ведь вы знаете, как я попал сюда.

Фон Руппе ткнул карандашом в населённый пункт, находящийся в двадцати километрах от дороги, к югу от того места, где Замятин остановил свой мотоцикл.

– Понятно, – произнёс разведчик, – теперь смотрите: здесь стоят гвардейская дивизия, танковая и артиллерийская бригады. – При этом он преувеличивал силы и растянул линию, занимаемую этими частями. – Далее стоят такие же боевые единицы, входящие в состав гвардейской армии. Между дивизиями имелись проходы, но сейчас армия, надо думать, сомкнула фланги, и нам остаётся путь вот сюда…

Он умышленно называл то место, которое было наверняка занято частями Советской Армии. Замятин руководствовался простым расчётом: дальше путь – больше вероятностей встреч со своими. «В таком случае, – думал он, – фон Руппе неизбежно попадёт в руки советских воинов».

– Я не спрашиваю вас, – снова заговорил Замятин, – как вы, господин подполковник, мыслите переход. Я считаю, что мне нет необходимости вмешиваться в ваши распоряжения, но обязан предупредить: чем меньше людей, тем легче будет пройти.

– Мы поедем на трёх мотоциклах, – заявил фон Руппе, – они оборудованы для ведения боя в сложнейших условиях…

– Три – это много, господин подполковник, – отрезал Замятин. – Кто знает, может, придётся бросить машины. Ведь нам предстоит пересечь пять дорог, по которым идёт противник.

– Одна или три машины – какая разница! – упрямо настаивал фон Руппе.

– Разница большая. Два или три человека, пользуясь ночной темнотой, могут незаметно проскочить через дорогу мимо часовых… Труднее это сделать, когда много людей.

– Всё решено, обер-лейтенант Шварцмагер: через час мы выезжаем! – тоном старшего начальника проговорил фон Руппе.

Замятин вспылил:

– Я с вами не поеду. Маршрут вам указан…

– Вы поедете с нами! – строго сказал фон Руппе.

– Не поеду! – упорствовал Замятин.

– Я старше вас и по годам, и по чину, – хладнокровно протянул фон Руппе, – и вы обязаны подчиниться мне.

– Мне приказано сегодня ночью вернуться назад, причём если вы пойдёте со мною, то только под моим командованием – таков у меня приказ. Я вам подчинюсь, но в том случае, если ставка отменит распоряжение, о котором я вам только что сказал.

Замятин умышленно обострял отношения с фон Руппе; ссылка на ставку – это последний козырь, который был в руках разведчика. Он уже знал: фон Руппе всегда мечтал о карьере, но у него не было связей. Кроме того, когда фашисты пришли к власти, фон Руппе не сразу выступил в поддержку Гитлера, а этого ему не прощали.

И вот представляется случай…

К дому подкатили мотоциклы. Через минуту высокий, худой, похожий на жердь фельдфебель доложил, что три машины в боевой готовности.

Фон Руппе закурил и нервно забарабанил пальцами по краю стола. Фельд­фебель стоял навытяжку, ожидая распоряжений.

– Надо решать, подполковник, – поторопил Замятин.

– Поедешь со мной, Фриц, остальных – назад!

Замятин торжествовал. От напряжения у него стали вздрагивать колени, словно он много часов стоял на ногах. Он сел. За окном послышался шум моторов отъезжающих мотоциклов. Фон Руппе медлил. Замятин догадывался, что он кого-то ожидал. И не ошибся. В дом вошли офицеры. Двое сунули в руки фон Руппе конверты, некоторые просили навестить родственников и давали адреса. Снова появился спирт. Замятин наотрез отказался от угощения. Воздержался и фон Руппе…

Тяжёлый двенадцатисильный мотоцикл снабжён просторной коляской. Впереди и позади коляски на вращающихся дисках укреплены ручные пулемёты. Огонь с мотоцикла можно вести вперёд, назад и даже в сторону от себя.

Долговязый фельдфебель Фриц сидел у руля. Фон Руппе залез в кабину, указав Замятину второе сиденье, позади водителя. Замятин немедля взобрался на сиденье, рукой нащупал скобу, за которую можно держаться. Фриц передал фон Руппе автомат, второй автомат повесил на скобы, привинченные к рулю. Безоружным оказался только Замятин.

Мотор плавно заработал, и фон Руппе в последний раз махнул офицерам на прощанье рукой.

Вот позади осталось немецкое селенье. На разбитой дороге дьявольски трясло, хотя Фриц вёл мотоцикл осторожно. Зрение у него оказалось острое, как у кошки. Он вовремя замечал неровности и часто то сбавлял ход, то снова включал скорость.

К полуночи они стали приближаться к дороге, по которой шла колонна машин. Советские шофёры давно ездили с зажжёнными фарами; их уже не страшили нападения с воздуха, потому что в небе господствовали красно­звёздные истребители.

Но шофёры на чужой земле не рисковали ездить в одиночку: они двигались колоннами, охраняя один другого.

Опытным глазом Замятин заметил, что колонна стояла на месте. Он легко коснулся плеча фон Руппе и, наклонившись к нему, шепнул, что надо остановиться. Фриц выключил газ.

– Надо переждать, – приглушённым шепотком сказал Замятин, – я пойду посмотрю, что там делается…

– Нет, – возразил фон Руппе, – это может сделать Фриц. – И он приказал водителю подобраться и посмотреть, почему стоят советские машины, и заодно выяснить, можно ли проскочить дорогу.

Фриц беспрекословно сошёл на землю и скрылся в темноте. Замятин снял каску, которая давила на шейные позвонки, и положил её на колени. Мысли работали лихорадочно. Он оказался с майором фон Руппе один на один. Но фашист вооружён и обладает такой физической силой, которой хватило бы на пятерых таких, как Замятин. «Что делать? Что предпринять?» – думал он.

Фон Руппе тоже снял каску и старательно стал вытирать покрывшуюся испариной лысину.

– Нелёгок наш путь, – пробормотал фон Руппе, поглядывая на Замятина.

– Да, такого пути я не пожелал бы своим друзьям.

Майор повернул голову к дороге и отнял руку от лысины. Что-то вздрогнуло в груди Замятина. И словно кто-то подсказал ему: «Действуй»! Замятин приподнялся на сиденье и сильно ударил каской по лысой голове фон Руппе. Оглушённый ударом, фон Руппе осел в люльке.

Замятин, сделав рукой полный круг, с размаха ударил ещё раз. Фашист повалился на бок. Замятин мгновенно снял с его плеча автомат, вытащил из кобуры парабеллум и крепко связал ему руки. Вскочил на место водителя и нажал на педаль запуска. Мотор послушно заурчал. Замятин прибавил газ и помчался, набирая скорость.

Сзади раздались две короткие автоматные очереди. Видимо, стрелял возвращающийся Фриц. Замятин ниже склонился над рулём, но тут его ударило в руку повыше локтя, ожгло, резануло болью. Оторвав от руля руку, он сделал ею несколько движений. Рука повиновалась. Это его обрадовало. «Порядок», – заключил он и, не обращая внимания на кровь, бьющую из раны, продолжал мчаться по разбитой дороге…

А в час после полуночи Замятин стоял перед командиром нашей дивизии и подробно докладывал, почему он не смог выполнить его приказа.

Генерал молча снял трубку и вызвал штаб армии:

– Тот самый фон Руппе, который волновал и беспокоил вас, находится в моих руках… – кому-то сказал он.

Наступила короткая пауза. Генерал сосредоточенно слушал, что ему отвечали. На лице появилась улыбка, он ласково посмотрел на Замятина и произнёс:

– Доставил разведчик… младший лейтенант Замятин. Моих прав для достойной награды мало, я ходатайствую перед вами.

Вызвав меня, генерал строго наказал послать к Замятину врача, перевязать рану, а утром доставить «языка» в штаб армии.

– Прихватите с собою Замятина, на обратном пути оставите его на излечение в армейском госпитале, – распорядился генерал.

И вот мы катим к штабу армии. Осталось совсем немного: переедем понтонный мост, а там 20 минут езды.

Сапёр машет флажком, наш «козелок» вкатывается на мост, под колёсами громко хлюпают по воде доски настила.

Я оглядываюсь. Недавние «друзья» сидят, не меняя позы. Гитлеровец курит трубку, Замятин поддерживает на широкой повязке раненую руку. Мне вспомнились слова поэта Уткина, и я с чувством декламирую их, улыбаясь Замятину:

Нам за былую муку

Покой теперь хорош,

Простреленную руку

Сильнее бережёшь.

Замятин тоже улыбается.

– Досадно будет, если без меня войдёте в Берлин, – говорит он.

«Козелок», переехав мост, с разгона берёт подъём и догоняет машины, бегущие по прямой дороге в лёгких облачках пыли.

НА ВОЛНЕ ПАМЯТИ

Анна МОРКОВИНА

Константин Бальмонт
в Саратове

Саратов – город, который по праву гордится своей художественной атмосферой, изысканной культурой, создаваемой архитекторами, музыкантами, артистами, своими и приезжими. Можно смело отметить на обширной географической карте творческих путешествий имя замечательного поэта Cеребряного века К. Д. Бальмонта.

Константин Дмитриевич приезжал сюда несколько раз. Личность такого масштаба, как Бальмонт, старались пригласить для выступлений перед саратовской творческой элитой. Поэтому билеты раскупались с неимоверной быстротой. Разумеется, каждое выступление сопровождалось грандиозными аншлагами.

К сожалению, мы располагаем лишь небольшим количеством документов, связанных с гастролями К. Д. Бальмонта. Тем не менее литературное краеведение Саратова теперь невозможно представить без его имени. В книге «Литературная карта Саратовского края»[1] (2009) есть, хотя и немногословные, сведения о выступлениях поэта в нашем городе; в курсе литературного краеведения, разработанном в Саратовском университете им. Н. Г. Чернышевского, запланировано занятие, посвящённое К. Бальмонту.

«Первый его приезд пришёлся на январь 1904 года, – пишет в книге «Деятели культуры в Саратовской губернии» Г. Мишин. – Слухи о предстоящем выступлении знаменитого поэта появились в городе ещё в декабре. Говорили о его таланте «от Бога», о поразительной образованности. Рассказывали, что Гомера Бальмонт читал по-гречески, Тацита – по-латыни, Шекспира – по-английски, Сервантеса – по-испански, Бальзака – по-французски, Стриндберга – по-шведски.

Наконец на афишных тумбах Саратова появились, как писал «Саратовский дневник», «странные, бьющие на оригинальность афиши на серой обёрточной бумаге, без твёрдых знаков, с завитушками и каракулями». Афиши извещали саратовцев, что 24 января в зале музыкального училища состоится вечер «нового искусства». В нём примут участие кроме Бальмонта пианист А. Гольденвейзер, художники П. Кузнецов и П. Уткин.

«Конечно, центральной фигурой вечера был К. Бальмонт, – писала потом одна из саратовских газет, – который, несмотря на все свои странности, является одним из наиболее талантливых русских поэтов».

На вечере Константин Дмитриевич читал свои стихи. Читал просто, с искренними, подкупающими нотками. Зал находился в полной тишине, и тихий голос поэта был слышен на самых дальних рядах. Даже прочитанное вполголоса трагическое «Колокольчики и колокола» (перевод из Эдгара По) было хорошо слышно. Публика долго и тепло приветствовала поэта, поднесла ему живые цветы из саратовского зимнего сада»[2].

Литературно-музыкальный вечер 1904 года с участием К. Д. Бальмонта интересует и сотрудников Радищевского художественного музея и его филиалов по вполне понятным причинам: имя знаменитого поэта в то время было тесно связано не только с музыкантом и деятелем культуры М. Е. Букиником, но и с выдающимися художниками, прославившими Саратов, – П. В. Кузнецовым, П. С. Уткиным и В. Э. Борисовым-Мусатовым. Вероятно, сопоставительный анализ поэзии и живописи позволит любителям Серебряного века сделать немало любопытных открытий. Сведениями же о дальнейших взаимоотношениях Бальмонта с саратовцами мы, к сожалению, не располагаем.

Бальмонт выступал в Саратове ещё в октябре 1915 и в феврале 1919 года. На сайте известной саратовской поэтессы, организатора и ведущей литературных вечеров в ОУНБ Н. М. Кравченко также есть информация об одном из этих выступлений поэта в нашем городе:

«1 ноября 1915 года Бальмонт читал лекцию в Саратове. О своих впечатлениях он пишет жене Екатерине Андреевой: «Я очень-очень обласкан Саратовом. После ярославских глупцов и нижегородских дураков (я был кроток и с теми, и с другими) Казань и Саратов – два ярких пятна, два розовых цветника в саду». А в письме организатору вечера Бальмонта, М. Букинику, поэт признаётся: «Те сутки, которые я провёл в Саратове, были для меня настоящим праздником. Я видел людей, которые внимательны, умны и полны искреннего интереса к искусству. Саратовская публика, на мой взгляд, гораздо привлекательнее московской».

Однако местная пресса новое искусство в лице Бальмонта не жаловала, и о выступлении прославленного поэта в саратовских газетах писали с иронией, переходящей в сарказм: «Поэт Бальмонт! Как много в этом звуке для сердца декадентского слилось! Действительно… поэт даровитый, способный, и если б он мог освободиться от «вавилонского плена» декадентской чепухи, то мог бы одарить русскую литературу не одним хорошим произведением».

Это цитата из отчёта в «Саратовском листке» о вечере нового искусства в музыкальном училище, одним из участников которого был Бальмонт. Он завершался фразой: «Сбор был огромный». Это свидетельствовало о том, что мнения рецензента и публики существенно различались»[3].

В сборнике «Твои четыре века, город» также упоминаются выступ­ления К. Д. Бальмонта 30 октября и 1 ноября 1915 года в зале консерватории с лекциями. Согласно заметкам в газете «Саратовский вестник» от 31 октября и 3 ноября 1915 года, Константин Бальмонт был «восторженно принят» публикой, особенно молодёжью[4].

Интерес к творчеству выдающегося поэта Серебряного века не угасает и сегодня. Журнал «Гимназический взвоз» нашёл возможным поговорить с читателями о цикле Бальмонта «Фейные сказки», посвящённом дочери Нине.

Наверняка краеведы и любители поэзии задаются вопросом: неужели Саратов не вдохновил Бальмонта на поэтические шедевры? Город с его неповторимой атмосферой, обществом меломанов и художественно одаренной публикой?.. Такого просто не могло быть!

Ответом на этот вопрос стали публикации А. В. Зюзина (ныне – заместителя директора Научной библиотеки СГУ) в сборниках научно-практических конференций университета. Одна из них посвящена автографу к стихотворению К. Д. Бальмонта «Беседка». Оказывается, на листе с этим лирическим стихотворением, хранящемся в архивах Научной библиотеки СГУ им. Н. Г. Чернышевского, рукой автора выведено имя адресата: Наталья Вячеславовна Яхимович. Знакомая поэта принадлежала к музыкальному миру Саратова: преподавала и в центральной детской музыкальной школе, и в консерватории. К сожалению, ныне этой одной из многочисленных муз поэта уже нет на свете. Ушло в прошлое и их знакомство. Остались только прелестные строки о любви, увлечении, пылком чувстве…

И ещё одна интересная для нас, саратовцев, деталь: в ХХ веке в нашем городе бывали и даже трудились представители многочисленного дворянского рода с французской фамилией Бальмонт.

Возможно, не все знают, что с марта 1952 года на оборонном заводе № 205 в Саратове (п/я 96, ныне ПО «Корпус») работал Герой Социалистического Бальмонт (1927 г. р.). «Корпус» в то время начал освоение нового вида продукции – командных гироприборов для первых баллистических ракет. Работая на заводе, Борис Владимирович прошёл путь от инженера до директора: инженер-конструктор, старший инженер, заместитель начальника и начальник цеха (1952–1956), главный инженер (1956–1960), директор (1960–1965). Он принимал участие в разработке и организации производства гироскопических приборов практически для всех ракет, стоявших на вооружении, а также и для космических. За активное участие в создании и производстве изделий для управления полётом ракет и комплекса «Восток» Б. В. Бальмонт в 1961 году был награждён орденом Ленина.

Ныне в Саратове живёт внучатая племянница поэта, инженер Лариса Юрьевна Бальмонт. Она не пишет стихов, но тщательно собирает всё, что связано с памятью её знаменитого родственника.

А в городе Шуе Ивановской области, на родине поэта, её брат, Михаил Юрьевич Бальмонт, инженер и предприниматель, уже несколько лет организует Бальмонтовские литературные праздники, чтения и фестивали. В 2013 году ко дню рождения Константина Дмит­риевича – 15 июня – планируется провести уже 25‑е Бальмонтовские чтения в Шуе. Как правило, они весьма многолюдны, собирают поклонников выдающегося поэта, его родственников и исследователей его творчества из разных городов, в том числе из-за рубежа.

Михаил БАЛЬМОНТ

1913 год в ж? изни
и творчестве К. Д. Бальмонта

к 100‑летию событий

...Продолжая тему «К 100‑летию событий», начатую мной в 6‑м выпуске альманаха «Солнечная пряжа» в 2012 году, опираясь лишь на письма, воспоминания очевидцев, материалы газет и научных исследований, я хочу непредвзято показать наиболее интересные реальные события в жизни и творчестве поэта.

Ознакомившись с образом жизни, бытом, верованиями и культурой народов Африки, Австралии, Новой Гвинеи, Индонезии, Океании, Азии, Бальмонт возвратился в Париж после своего 11‑месячного «кругосветного» путешествия лишь 30 декабря 1912 года. Впечатления от увиденного его переполняли.

Много интересных свидетельств о путешествии поэта, его творческих планах содержат его письма издателям С. А. Полякову и М. В. Сабашникову, профессору, видному этнографу и антропологу Д. Н. Анучину, родственникам и друзьям. Во время путешествия и сразу же по завершении им было написано немало стихотворений, которые впоследствии были включены в сборники «Белый зодчий» (1914) и «Ясень» (1916).

Бальмонт часто обращался к Полякову с предложениями об издании своих книг. 26 января 1913 года Бальмонт предложил Полякову купить у него право на издание собрания стихов: «… я очень хотел бы остаться поэтом «Скорпиона» на веки вечные, – и это тебе решать, можешь ли и хочешь ли ты приобрести у меня эти 10 томов в вечную собственность». Поляков отказался от этого предложения <…>. Бальмонту хотелось увидеть своё собрание полностью завершённым (в одной серии). Но Полякову выгоднее было издавать отдельные, наиболее популярные тома Бальмонта. Следствием возникшего конфликта был разрыв на время отношений Бальмонта со «Скорпионом»[5].

«Архивные материалы позволяют подробно проследить ход работы Бальмонта над переводом «Жизни Будды» Ашвагхоши. Завершив его, Бальмонт приступает к переводу других индийских сочинений. Уже в феврале 1913 года он знакомит Сабашникова со своими новыми планами переводов индийской классики.

Русского поэта полностью захватила драматургия Калидасы. Письма Бальмонта передают творческую атмосферу работы, когда поэт, по его собственным словам, «был совершенно упоён Калидасой и индусами».

В заметке «Заморское» путешествие поэта К. Д. Бальмонта» (журнал «Вокруг света» № 15) процитированы строчки из письма Бальмонта к профессору Д. Н. Анучину: «Я думаю, что сейчас на всём земном шаре есть только две страны, где сохранилась святыня истинной первобытности: Россия и Новая Гвинея»; Индия же, как пишет автор заметки, «не понравилась путешественнику, после России она показалась ему повторением её». «Трижды несчастная страна – безвозвратно пригнетённая».

Далее в заметке говорится: «Из своего путешествия Бальмонт привёз много фотографий тех местностей, где он побывал, а также и много различных предметов домашнего обихода разных диких племён. Все эти коллекции (более 100 предметов. – М. Б.) Бальмонт пожертвовал Московскому университету. Из всего путешествия Бальмонт вынес убеждение, что человечество в своей истории проходит от ошибки к ошибке и что теперешняя его ошибка – «порывание связи с землёй и союза с солнцем – есть самая прискорбная и некрасивая из всех его ошибок…»[6].

«21 февраля 1913 года был опубликован «Именной высочайший указ правительствующему Сенату (в ознаменование 300‑летия (дома. – М. Б.) Романовых)», в котором была объявлена амнистия лицам, привлекавшимся за «преступные деяния, учинённые посредством печати». Амнистии подлежали известные писатели и издатели – В. Короленко, М. Горький, К. Бальмонт, Н. Минский, В. Водовозов, А. Пешехонов и др.»[7].

С возвращением в Россию Бальмонт задержался до начала мая. Одна из главных причин – подготовка к печати поэмы Ашвагхоши «Жизнь Будды» и сборника «Звенья. Избранные стихи. 1890–1912». 5 мая 1913 года в Москве на Брестском вокзале поэту была устроена исключительно торжественная и многолюдная встреча.

Вот что об этом 7 мая в статье « Д. Бальмонта» писала газета «Русское слово»: «За полчаса до прихода скорого поезда на Александровском вокзале (старое название. – М. Б.) собралась порядочная толпа, редкая по своему составу. Литературная и художественная Москва пришла встретить поэта К. Д. Бальмонта, возвращающегося из долгих и дальних странствий. У всех какое-то напряжённое, радостное, весеннее настроение. Среди ожидающих мелькают знакомые лица В. Я. Брюсова, Д. Д. Бальмонта, художников А. В. Средина, Н. П. Ульянова, Б. К. Зайцева, Ю. К. Балтрушайтиса. Много студентов, курсисток. Почти у каждого в руках цветы.

Чуть ли не первым из дальнего вагона 2‑го класса выходит К. Д. Бальмонт. Толпа бежит навстречу поэту. Он переходит из объятий в объятия, его целуют, жмут руки, поздравляют. Видимо, он тронут, несколько удивлён неожиданной встречей.

Какая-то барышня первая кидает в К. Д. Бальмонта розу. Это служит как бы сигналом: поэта осыпают цветами весны – ландышами.

Один из присутствующих начинает говорить речь: «Дорогой Константин! 7 лет ты не был в Москве…» Но тут вмешивается представитель жандармской полиции, останавливает оратора и заявляет, что, ввиду полученного им распоряжения, он не допустит речей. Вместо речей раздаются долгие, несмолкающие аплодисменты.

Однако члену Московского окружного суда П. Н. Петровскому удаётся, передавая букет поэту, сказать экспромт:

Из-за туч

Солнца луч –

Гений твой.

Ты могуч,

Ты певуч,

Ты живой.

К. Д. Бальмонт пожимает руку и целует П. Н. Петровского. Затем окружённый толпой К. Д. Бальмонт направляется к выходу с вокзала. В вестибюле толпа встречавших значительно увеличивается рядом случайных участников, узнавших о приезде поэта.

У К. Д. Бальмонта в руках букет цветов. Молодёжь просит подарить «на память» цветочек. К. Д., улыбаясь, раздаёт цветы; их буквально выхватывают друг у друга.

Уже на самой площади перед вокзалом Бальмонту снова устраивают овацию; гремят аплодисменты; кричат «ура».

Бальмонт, приехавший с женою Е. А. и дочерью, садится в автомобиль, машину окружает толпа, чрез открытое окно К. Д. пожимает тянущиеся к нему руки.

Так встретила Москва К. Д. Бальмонта, более семи лет скитавшегося в чужих, далёких землях. Сам К. Д. Бальмонт вынес из встречи особое впечатление: «Это было очень весеннее, свежее и радостное. Так много молодых лиц, и все такие светлые. Мне приятно, я рад, горжусь этой встречей».

«Русское слово» напечатало письмо поэта «Привет Москве». «Сколько пытки и боли, – говорится в нём, – сколько безысходной тоски возникает в душе, когда на семь лет оторван от родины. Можно жить в стране, где люди говорят на таком изящном, красивом языке, как французский <…> но по истечении известного времени – что мне все эти красоты, я хочу русского языка, который мне кажется красивейшим в мире. Я хочу, чтобы он звучал мне отовсюду, как птичий гомон в весеннем лесу, как всеохватная мировая музыка 9‑й симфонии Бетховена, как гул пасхальных колоколов священной, древней, русской, воистину русской Москвы!!!»

В состоявшейся беседе с корреспондентом «Русского слова» Бальмонт подробно рассказал о своей жизни вне России, о путешествиях и работе. И опять тема языка – чрезвычайно важная для писателя – была затронута поэтом: «За границей мне особенно тягостно было без русского языка. Я вот теперь хожу по Москве и слушаю. И сам заговариваю, чтобы слышать русскую речь… не хватало мне и мужиков, и баб. Сегодня утром пошёл в Кремль, зашёл в Благовещенский собор и там увидел мужиков – тех, кого хотел». Характерно, что мысль Бальмонта была обращена к народу, к простым людям, их языку».

...Так началось вхождение Бальмонта в литературную жизнь Москвы и России. В это время в литературе формировались два новых течения, антагонистических по отношению к символизму и друг к другу, – акмеизм и футуризм. Шумные выступления и декларации их сторонников не прошли мимо внимания Бальмонта, но в литературную борьбу он не вмешивался.

Бальмонту ближе были акмеисты. Возникший сразу же после прекращения выхода «Весов» и «Золотого руна» журнал «Аполлон» (1910–1917 гг.) стал ядром формирующегося акмеизма. Первое время в «Аполлоне» большую роль играли символисты, в особенности Вячеслав Иванов. Бальмонта в «Аполлоне» охотно печатали, там же была опубликована статья Иванова «О лиризме Бальмонта» (1912, № 3–4), поддерживающая его и тонко вскрывающая присущую поэту «диалектику изменчивости и постоянства, субъективности и слитности с миром». Внутренняя борьба между символизмом и развивающимися акмеистическими тенденциями закончилась в журнале победой последних. В 1‑м номере «Аполлона» за 1913 год появились сразу две статьи – С. Городецкого «Некоторые течения современной русской поэзии» и Н. Гумилёва «Наследие символизма и акмеизм». Это были манифесты нового литературного течения – акмеизма, пришедшего на смену символизму. Однако о символизме Гумилёв говорил как о «достойном отце», сам он начинал с подражания и перепевов Бальмонта. И хотя в более поздних гумилёвских «Письмах о русской поэзии» можно найти разные высказывания о Бальмонте, преобладает мнение, что «с него надо начинать очерк новой русской поэзии». С. Городецкий, тоже испытавший воздействие Бальмонта, в статье-манифесте с уважением говорил о нём как о поэте, который своими «солнечными протуберанцами» вырывался из символических докт­рин и в провозглашаемом «адамизме», не без оглядки на Бальмонта, искал «свежесть» в архаическом бытии»[8].

«Артисты Художественного театра прислали адресованную К. Бальмонту телеграмму: «Приветствуем Ваше возвращение на родину. Радуемся, что песни дорогого поэта теперь уже не будут приходить к нам только из далёкой чужбины, а снова польются среди русских полей и лесов». Подписи: Немирович-Данченко, Станиславский, Книппер-Чехова, Лилина, Коренев и др.»[9].

А 7 мая Бальмонта уже восторженно принимали в Обществе свободной эстетики (1906–1917), объединявшем представителей модернистских направлений. Вот как это описали газетные репортёры (статья « Д. Бальмонта», газета «Русское слово» от 8 мая): «Общество «свободной эстетики» назначило на вчера экстренное собрание для чествования К. Д. Бальмонта. К 10 часам вечера Большой зал Литературно-художественного кружка был переполнен членами общества и их гостями. Среди присутствующих – председатель общества В. Я. Брюсов, И. М. Трояновский, писатель Б. К. Зайцев, художники А. В. Средин, Арапов, Дриттенпрейс и многие другие. С приветственной речью от имени общества «свободной эстетики» к К. Д. обратился В. Я. Брюсов: «К. Д., несмотря на свою отлучку, невидимо присутствовал на всех наших собраниях. Имя его всегда поминалось, и, когда выходили новые его стихи, я счастлив был, – говорит В. Я. Брюсов, – читать их на собраниях общества. И каждый раз в ответ на них раздавались аплодисменты. Тысячи вёрст отделяли Бальмонта от места выражения этих восторгов. Теперь, когда поэт среди нас и может слышать наши восторги, воздадим ему должное».