Волга (стр. 11 )

…В зал они не проходят: остановились в дверях и смотрят на меня:

– Большой какой…

– На мать похож.

Моя баба задумчиво поправляет фартук и молчит, глядя на меня.

– Алёша, маму слушаешься? – спрашивает одна из них.

Я не отвечаю: меня завораживает запах, который они принесли с собой оттуда, из сказки.

– Слушается: он хороший мальчик, – отвечает ей подружка.

И в следующее мгновение, как по волшебству, в руках у одной из них появляется что-то маленькое, но очень красивое. И это «красивое» дарится мне:

– Гостинцы тебе, Алёшенька.

Я получаю шоколадку с закруглёнными краями, в красивой блестящей упаковке.

А в это время её подружка опустила руку в свою сумку, достала оттуда пачку печенья и тоже протянула мне:

– Лисичка прислала.

Я не забыл про «спасибо», как учили меня баба с мамой. Хотя запросто мог бы забыть: я очень разволновался, когда услышал про лисичку. Вот бы на неё посмотреть. Интересно, какая она? Наверное, очень хорошая, если прислала мне и шоколадку, и печенье. И бабины подружки тоже очень хорошие: с плохими она не стала бы дружить. В прошлый раз они принесли мне гостинец от зайчика. А однажды – даже от белочки. А ещё одна бабина подружка – баба Ганя – приносила мне булочку, тоже от лисички. Не знаю только, от этой же самой лисички или от другой? Наверное, от этой же самой, я уже привык именно к ней. Может быть, когда-нибудь я окажусь в её сказке и тогда обязательно передам ей свой гостинец и скажу: «Это от меня тебе, лисичка, гостинец. И от мамы с бабой».

– От Зинаиды привет, – говорит одна старушка.

– Да? Как она там? – обрадовалась баба.

– Да потихоньку, – вздыхает другая старушка и жалуется: – Борька-то её опять пьёт.

– Опять!

Я вижу, что моя баба даже расстроилась.

– В среду напоролся и избил её до синяков.

– Вот дурак-то! Дай ей терпения, Царица Небесная.

Оказывается, в сказке, где они живут, не все такие хорошие, как моя лисичка. Мне становится жалко Зинаиду, которую я ни разу не видел. Вот бы сделать так, чтобы этот Борька её никогда не бил!

Баба с подружками ушли на кухню. Печенье баба унесла с собой, а шоколадку оставила мне. Теперь, когда мне никто не мешал, я мог спокойно рассмотреть, какой хороший гостинец мне прислала лисичка. Я сел на диван, а шоколадку положил перед собой. Обёртка была очень красивая, с удивительной картинкой: по высокой морской волне плыла золотая рыбка с длинным хвостом. Такие обёртки я не выкидываю, а складываю в коробочку. У меня уже набралось несколько штук: с золотым петушком и с волшебным остроконечным замком, над которым светят красные и жёлтые звёзды. На каждой картинке – одна и та же надпись. Я пока не умею читать, но мама мне сказала, что на них написано: «Сказки Пушкина».

Мне нравится срисовывать эти картинки. Но такими, какие они на самом деле – маленькими, – они у меня не получаются. Если я что-то срисовываю, рисунок у меня разрастается до целого альбомного листа. И карандаши у меня ломаются часто. Мне хочется, чтобы рисунок выходил поярче, я начинаю сильно нажимать на карандаш, и он обязательно ломается. Но я не только срисовываю чужие картинки, но и придумываю свои. Рисовать я очень люблю.

На кухне запахло жареной картошкой: это моя баба готовит. Я почти никого не знаю из тех, о ком они сейчас говорят, сидя на кухне. Поэтому мне неинтересно их слушать. Я и не прислушиваюсь, но иногда до меня долетают отдельные фразы. Вот если бы они рассказывали про лисичку или зайчика – мне было бы интересно. Но они говорят совсем про других. Зато, если баба говорит: «Лида» – я понимаю, что это моя мама; а когда до меня долетает слово «внук» – это уже обо мне. Пока жарится картошка, баба повторяет то, что я и так уже знаю: мама на заводе в первую смену, а я – «на бабе», потому что в садике опять карантин. Мне хочется услышать что-нибудь новенькое из их «сказочной» жизни, откуда они только что приехали и куда скоро вернутся: туда, где так приятно пахнет и куда я очень хочу попасть и одновременно этого боюсь.

– Шоколадку не кушай: сейчас будем обедать, – предупреждает баба и начинает в зале накрывать на стол.

Подружки ей помогают: друг за другом они ходят из кухни в зал и ставят на стол посуду, носят хлеб, ложки… Я глазом не успел моргнуть – всё уже готово.

– Не обожгись, садись удобнее, – учит меня баба и отодвигает от края стола мою тарелку с супом. – Попробуй, если горячий – пусть постынет, не спеши.

Мы все собрались за одним столом. За этим столом в зале мы сидим, только когда собираются гости. А без гостей мы садимся за маленький столик на кухне.

Сегодня у нас гости. Они пришли к бабе, но гостинцы от лисички принесли мне.

Баба сняла фартук, причесалась – и стала совсем другая: лучистая и торжественная. И никакой усталости. Баба как будто помолодела. Такой она мне очень нравится. Нравится она мне всегда, но такая – особенно. У неё сейчас такие счастливые глаза!

– Ну, девочки, давайте обедать. – Она смотрит на подруг, выжидает несколько секунд, потом молится. Она всегда молится перед едой.

Вслед за ней помолились её подружки. Потом взяли в руки хлеб и ложки. Я тоже взял ложку. Суп ещё не остыл, но ничего, есть можно.

– Выпьем, что ли? – словно извиняясь, говорит одна из бабушек.

Я был тогда совсем ещё маленьким, но моя детская память оказалась очень надёжным сейфом, который сохранил много всего, в том числе и эту встречу за нашим столом.

Конечно, открывалась водка – узкая бутылка с прозрачной жидкостью. Её разливали в маленькие гранёные стаканчики. Когда у всех (кроме меня, конечно) было налито, моя баба спросила:

– За что?

– Давай за тебя, Наташенька, – предложила бабушка, подарившая мне шоколадку.

Перед тем как выпить, они все трое подняли стаканы и чокнулись.

– Ой, как в голове зашумело, – прошептала баба и закрыла глаза.

– Наташа, закусывай скорее, – принялись советовать ей подружки и сами тоже торопливо, словно во рту у них всё горит, захрустели сочными огурчиками.

Баба взяла из тарелки солёный помидор. Помидор был маленький и красивый, и взяла его баба так красиво, что мне невольно захотелось повторить её движение. Я даже засмотрелся на её руку. Бабины руки я видел каждый день, но в этот момент они показались мне какими-то особенными. Я смотрел на её руку, в которой она держала помидор, и чем дольше я смотрел, тем сильнее мне почему-то хотелось плакать. Именно в этот момент я понял, даже не просто понял, а почувствовал нутром, что баба – моя, родная. И мне, не знаю почему, стало её очень жалко. Жалко, и всё тут. Я так внимательно смот­рел на её руку, что рассмотрел всё до мелочей и запомнил надолго, может быть даже – навсегда. И если я помню до сих пор, значит – действительно НАВСЕГДА. Я НАВСЕГДА запомнил бабины пальцы – длинные и тонкие, с маленькими бугорками, потому что баба уже старенькая. Но всё равно её пальцы показались мне очень красивыми. И ногти у неё тоже красивые: длинненькие, правильной формы. А кожа на руке – обвислая, сморщенная, тонкая. Мне стало так грустно, когда я рассмотрел эту руку. Наверное, в этот момент я очень любил свою бабу, потому что мне было её так жалко…

Баба поднесла помидор ко рту, прокусила тонкую кожицу, и по её подбородку тонкой изломанной струйкой потёк сок. Баба вытерла подбородок другой рукой, но несколько капелек у щеки всё равно осталось.

– Ну как? – спросила бабина подружка.

– Всё прошло, – ответила баба, и мне стало легче оттого, что у неё больше не шумит в голове.

– Устаёшь, наверное. Всё время на ногах. Отдыхать больше надо, – жалеет её другая подружка.

– Лёшка вырастет – тогда отдохну, – улыбается баба и смотрит на меня.

Теперь, когда мне уже не страшно за неё, я тоже улыбаюсь.

– Что смеёшься? – спрашивает баба с улыбкой.

Она не знает, что у неё на щеке блестят капельки сока. Я показываю пальцем на помидоры, но баба, как всегда, уточняет:

– Помидорки хочешь?

Она сразу поняла, но всё равно уточняет. Но это только для посторонних может показаться, что она уточняет: но я-то знаю, что на самом деле это она со мной ТАК РАЗГОВАРИВАЕТ. И мне это нравится. И ей, я знаю, тоже…

Всё, что лежит на нашем столе – и помидоры, и огурцы, – с нашего огорода. На нём растут и вишня, и малина. Однажды вечером мама привела меня из садика домой и сказала:

– Баба тебе клубники принесла.

А самой бабы дома не было: она принесла мне с огорода клубнику и ушла на работу. Она хоть и старенькая, но всё ещё работает. Она ходит на работу в детский садик, который только что построили прямо перед нашими окнами. Можно подойти к окну в зале, залезть на стул, а ещё лучше – на стол, и рассматривать двухэтажное здание садика, его беседки, веранды, качели и песочницы. С нашего пятого этажа всё это видно как на ладони. Когда мама сказала, что баба принесла мне клубнику, мне стало немного грустно, потому что клубника лежала тут, на столе, а самой бабы рядом не было. В этот момент мне её очень не хватало. Ведь она думала обо мне, когда везла эту клубнику. Везла специально для меня. И вот клубника здесь, а бабы нет. Как же так? Без бабы я не хочу! Скорее бы она пришла. Я ел клубнику, а думал о бабе – это же она мне её принесла. Я смотрел в тарелку и выбирал, какую ягодку возьму сейчас, а какую – потом. Я думал: какая хорошая клубника, с пупырышками, остроносенькая, ароматная. Смотрел и сравнивал с бабой: она тоже хорошая, если бы не она – у меня не было бы клубники. И хотя я знал, что скоро баба вернётся домой, я всё равно боялся, что она ушла навсегда и вместо себя оставила мне клубнику. На память о себе. Чтобы я ел эту клубнику и вспоминал бабу.

Если бы мама не сказала мне тогда, что эту клубнику принесла мне баба, а просто сказала бы: «Ешь клубнику» – я бы, конечно ни о чём таком не думал, взял бы и съел, как самую обычную ягоду. Но мама сказала по-другому, и, может быть, именно поэтому я запомнил этот случай с клубникой навсегда. Я был тогда совсем ещё маленький, и всё, что я напридумывал в тот вечер, может показаться глупым. Но я не считал это глупым ни тогда, ни сейчас. Для меня эта клубника навсегда останется связанной с бабой. Разве с вами такого не бывало, когда какая-то вещь напоминает о каком-нибудь человеке? Посмотришь на неё – и обязательно про него вспомнишь…

Баба с подружками сидели за столом, разговаривали о своих делах, вспоминали соседей по бараку. Я слушал их, и мне было интересно. Мне казалось, что «взрослая жизнь» – это что-то особенное: там всё не так, как у нас, маленьких. Там, во «взрослой жизни», люди совершают свои – «взрослые» – поступки, от которых зависит очень многое. Поступки бывают хорошие и плохие – я понимал это по отношению к этим поступкам моей бабы. Если дядя Гриша Яшников приходил домой пьяный – это плохой поступок. И когда Борька напивался и избивал свою мать Зинаиду – он тоже совершал плохой поступок. Баба эти поступки осуждала. Почти всё, о чём говорили взрослые, мне было интересно, хоть и не всегда понятно. Все их истории напоминали какую-нибудь сказку, ведь людей, о которых шёл разговор, я никогда не видел. Так же, как никогда не видел героев сказок: Бабу Ягу или братца Иванушку с сестрицей Алёнушкой…

И каждый раз наступал момент, когда кто-нибудь говорил:

– Ну, споём, что ли?

И сразу прекращался разговор, и начиналось что-то особенное. Взрослые становились немножко другими, не такими, как ещё минуту назад. Забывались бытовые проблемы, на какое-то время переставала интересовать еда в тарелках, погода за окном и мысли о том, что скоро вечер, а значит, еще немного – и пора расставаться. Всё это уходило на второй план, потому что песни – это совсем не то, что разговоры.

– Давайте нашу. Кто будет запевать?

– Запевай ты, Дуня.

И баба Дуня, маленькая, тихая бабушка, которая, когда приходила, всегда смущённо поправляла воротничок на своей синей кофточке, словно это очень важно – чтобы воротничок лежал правильно, эта самая баба Дуня начинала песню. Но если разговаривала она тихо, словно смущаясь (так же, как вела себя за столом, и так же, как поправляла воротничок), то пела так, как будто превращалась в другого человека. Её голос становился сильным, но не крикливым. Она действительно пела, а не кричала, и слышно её было далеко-далеко, я это точно знаю. Если кто-нибудь в это время проходил мимо нашего дома, он обязательно слышал, как она пела:

Однажды морем я плыла

На пароходе том,

Погода чудная была,

И вдруг начался шторм…

Она пела так, словно взлетела высоко-высоко и теперь кружила над нами, получая от этого и наслаждение, и боль одновременно. Но будто боясь оставлять её одну, вслед за ней взлетали её подруги – баба Варя и моя баба:

Ай, ай, в глазах туман,

Кружится голова.

Едва стою я на ногах,

Но всё ж я не пьяна.

За свою длинную жизнь они так привыкли друг к другу, что уже не могли находиться по отдельности: если взлетала одна – следом за ней взлетали её подруги. И хотя на самом деле они никуда не улетали, а по-прежнему сидели за столом рядом со мной, голоса их парили очень высоко.

Иногда моя баба и баба Варя на короткое время оставляли свою подругу одну, чтобы она своим берущим за душу голосом продолжила историю:

А капитан приветлив был –

В каюту пригласил,

Налил шампанского бокал

И выпить предложил.

А дальше они снова пели вместе. И получалось это у них так проникновенно, как будто каждая пела именно про себя. Их тонкие, протяжные голоса и история, которую они рассказывали в песне, конечно, не могли оставить меня равнодушным. Я забывал о своей тарелке и слушал их протяжное пение:

Бокал я выпила до дна,

В каюте прилегла,

И то, что с детства берегла,

Ему я отдала.

А через год родился сын,

Морской волны буян.

И кто же в этом виноват?

Конечно, капитан.

С тех пор прошло немало лет,

Как морем я плыла,

А как увижу пароход –

Кружится голова.

Умейте жить! Умейте пить!

И всё от жизни брать!

Ведь всё равно когда-нибудь

Придётся умирать.

Ай, ай, в глазах туман,

Кружится голова.

Едва стою я на ногах,

Но всё ж я не пьяна!

Они вытирали слёзы концами платочков, шмыгали носами и замолкали. Я смотрел на них, и у меня сжималось в груди. Я не мог понять: почему взрослые плачут, ведь в песне никто не болеет и не умирает. Наверное, они просто думали о чём-то своём.

А потом кто-нибудь нарушал тишину предложением:

– Давайте ещё по одной.

Вновь опрокидывалась бутылка и наполнялись стаканы, и кто-ни­будь обязательно произносил:

– За нас, девчонки!

А в ответ раздавалось:

– Дай Бог!

– Дай Бог!

А потом, чтобы поднять настроение и не прощаться друг с другом с мокрыми от слёз глазами, запевалась другая – весёлая – песня:

Цыганочка Аза, Аза!

Цыганочка черноглаза…

Они пели задорно, словно счастливее их нет никого на свете. Глядя на них, никому и в голову бы не пришло, что совсем недавно они плакали.

Заканчивался день. Впереди всех нас поджидал длинный летний вечер. Ещё немного – и опять назад, домой, в свою сказку – в барак. Дорога туда длинная, а подружки уже старенькие. Дай Бог благополучно добраться. Они доберутся и вечерком ещё раз заглянут в огород. А потом допоздна, до темноты будут сидеть на крылечке у родного, вросшего в землю барака, в котором прожита целая жизнь, и рассказывать соседям о своей поездке к нам. Кто с семечками, кто с папиросами, а кто и с махоркой – все разношерстные обитатели этого непрезентабельного здания, похожего на древний корабль, приплывший из незапамятных времён – будут смотреть этой тёплой ночью в тёмное вечное небо, вдыхать полной грудью чистый (не то что в городе) воздух… И пусть в длинном тусклом коридоре накурено так, что хоть топор вешай, а на крылечке комары – не хочется расходиться по комнатам, и всё тут!

– И горячая вода есть?

– Колонка. Спичкой чиркнул – она нагревается. Колонка на кухне и газ на кухне – керогазки не надо. Духовка есть…

Кто-то добавляет, что моя баба прошла обучение и получила документ, в котором написано, что она умеет пользоваться газовыми приборами. (Такой документ – маленькая «корочка», где действительно написаны эти самые слова, – до сих пор хранится у меня, среди других семейных бумаг.)

И о горячей воде, и о духовке они уже рассказывали, но слышали ещё не все. Дядя Гриша Яшников похмелился и вышел на крылечко только сейчас. Когда что-нибудь интересное – он обязательно выйдет, никогда ни одну новость не пропустит. Постоит, придёт в себя, почешет впалую грудь, зевнёт и спросит:

– Ну, как они там?

– Хорошо. Привыкают к новому месту потихоньку.

– Лида как?

– Хорошо Лида. На заводе работает…

Потом за его спиной тихо появится тётя Шура – жена. Постоит, послушает, о чём разговор. Дядя Гриша, не оборачиваясь на неё, спросит:

– Как Генашка?

– Спит…

Тётя Зина довольна, что передали её гостинцы.

– А приветы?

– И приветы передали.

– Ноги болят. Сама бы сходила, да вот ноги… А ночь-то какая… – вздохнёт полной грудью тётя Зина, как будто пропуская эту ночь через себя.

И все замолчат, прислушаются, прочувствуют эту ночь.

– Дождь будет, – пожалуется кому-то тётя Зина. Она знает: ноги болят – быть дождю.

Но никто ей не поверит: какой может быть дождь, откуда?

Дядя Гриша повернётся, пойдёт в коридор, спрашивая на ходу у самого себя:

– Там ещё осталось, что ли?

– Гриша, больше не пей, – кинется вслед за ним тётя Шура.

– А Лёшка на кого похож?

– На мать.

– Наташа-то как довольна была, когда он родился!

– А как же!

Шарик, старый облезлый пёс, ложится у ног тёти Зины. Ему тоже не спится сегодня.

– Ночь-то кака-а…

Вот так закончатся эти сутки.

А пока – баба Варя и баба Дуня сидят за нашим столом и после нового стаканчика затягивают:

И петь будем, и пить будем,

А смерть придёт – помирать будем!

…А дождь всё-таки пойдёт. Он начнётся, когда все разойдутся по комнатам и, переварив в голове новости этого дня, уснут. Дождик будет мелкий, затяжной, на всю ночь. Очень хорошо спится в такой дождь.

А Шарик уснёт прямо у открытой двери: дверь-то в барак так никто и не закрыл на ночь…

ТАМ, ГДЕ ЖИВЁТ ЛИСИЧКА

Когда баба решила взять меня с собой на огород, я сначала обрадовался, а потом испугался. Я давно хотел увидеть то место, где живут зайчик, белочка и лисичка. А ещё лучше – разыскать их самих и, может быть, поиграть с ними. Я их ещё никогда не видел, а гостинцы от них получал уже много раз. Мне захотелось им тоже что-нибудь подарить, но я никак не мог придумать – что. Вечером, когда баба меня спросила: «Лёшк, пойдёшь завтра со мной на огород?» – я даже закричал от радости: «Пойду-у-у!!!» Потом они с мамой начали сомневаться, брать меня или не брать. Мама говорит: «Он тебе там только мешать будет, пусть идёт в садик». Но баба сказала: «Пусть посмотрит на свой старый дом, свежим воздухом подышит. Зато ночью спать крепче будет. А то он в этом садике закис совсем».

Они ещё долго обо всём этом говорили, но я уже понял, что баба меня завтра берёт с собой. Тогда я залез под стол, сел около коробки со своими игрушками и начал думать, какие игрушки у меня будут завтра «гостинцами». Белочка, зайчик и лисичка – хорошие, поэтому мне хотелось выбрать для них что-нибудь самое лучшее. А чтобы лучше было выбирать, я опрокинул коробку и высыпал все игрушки на пол. Мячик сразу укатился за диван. Кубики тоже раскатились, но недалеко. Я сел поудобнее и начал всё содержимое коробки расставлять на полу, как на витрине. Я брал в руки по очереди всё, что высыпалось из коробки, которая на самом деле была «игрушкиным домиком», и думал: может то, что у меня сейчас в руках, быть гостинцем или нет?.. Как оказался в кроватке, я не помню. Зато прекрасно помню, что зайчику очень понравилась машинка, которую я ему подарил. А белочке – морковка, которая предназначалась зайчику, но он увидел машинку и так обрадовался, что я не мог не подарить её ему. А вот лисичке я вообще ничего не успел подарить, потому что баба сказала: «Алёша, вставай, на огород пойдём».

Мы ехали на автобусе, который назывался «шестёрка». Мы его очень долго ждали. А когда он наконец появился (только лишь по­явился на горе), баба сказала:

– Ползёт наша черепашка.

В этот маленький автобус набилось столько людей, что он ехал еле-еле, из последних сил. Я думал, что мы с бабой там не поместимся. Но мы каким-то чудом поместились. И нам уступили место, одно на двоих. Рядом с нами, на стенке, висела машинка, которая выдавала билеты: опустишь в её щёлку мелочь, покрутишь ручку, и из отверстия выползает билетик. Пассажиры, которые стояли в самом конце автобуса, передавали деньги на билет друг другу по цепочке и говорили: «Передайте на два билета», «На один передайте», «Ещё передайте»… А потом – в обратном порядке: «Возьмите два билета», «Возьмите один», «Ещё один возьмите»…

Некоторые возмущались:

– Где наши билеты? Мы передавали на два! Где ещё один?

И кто-нибудь из дружной толпы пассажиров обращался ко всем:

– Товарищи, кто взял не свой билет?.. Кто-то, наверное, заплатил за один, а по ошибке взял два.

Потом всё, конечно, становилось ясно, билеты находились, и опять наступала тишина.

Народу в автобусе становилось всё меньше и меньше. А когда освободились места впереди, у «билетной машинки», которая, оказывается, называлась серьёзным словом «кондуктор», мы с бабой сели туда. Заходили новые пассажиры, опускали пятачки и копейки в щёлку, а я, счастливый от осознания собственной значимости, крутил колёсико и отрывал билеты.

Иногда баба подсказывала мне:

– Два билета, Лёш.

Я крутил колёсико, и появлялся первый билет.

– Ещё разок, – следила за моими действиями баба, и я крутил по второму разу.

Тут же появлялся второй билет.

Мне нравилось, когда просили два или сразу три билета, тогда «билетный хвостик» оказывался длинным и дёргать за него гораздо интереснее, чем за короткий, состоящий из одного маленького билетика.

– Наши-то билеты не потерял? – иногда спрашивала баба, и я показывал ей бумажку, о которой почти забыл.

Наш автобус, похожий на маленькую черепашку, полз еле-еле. И если он останавливался, то мне казалось, что делает он это не для того, чтобы впустить или выпустить пассажиров, а чтобы хоть немного отдышаться.

Баба, как всегда, находила собеседников, и до меня, смотрящего в окошко, долетало:

– На огород едем… В садик ходит… Рисовать любит… Наверное, кондуктором будет…

При чём тут кондуктор? Баба, наверное, забыла, что я буду космонавтом. Я ей об этом уже говорил, когда однажды вечером она вела меня из садика домой. В спину дул сильный ветер, он словно торопил нас: идите же быстрее домой! И оттого, что он дул в спину, а не в лицо, он нам действительно помогал идти быстрее. Я даже подумал, что стоит мне оттолкнуться посильнее от земли, и ветер понесёт меня по воздуху, как какой-нибудь листок с дерева или обрывок газеты. Я подпрыгнул, и мне показалось, что я действительно смог взлететь. Мне очень это понравилось, я стал подпрыгивать, и именно тогда я и понял, что стану космонавтом.

Баба спросила:

– Чего распрыгался?

А я, продолжая прыгать, сообщил ей:

– Я буду космонавтом, потому что меня ветер поднимает!

…Мы вышли из автобуса. Он поехал дальше, а мы с бабой, вновь оказавшись на остановке, отдохнули пару минут и, взявшись за руки, двинулись в путь. Теперь уже пешком. Баба обязательно брала меня за руку: чтобы вырваться – не могло быть и речи.

– Машины! – предупреждала она, зорко следя за каждым моим шагом.

Хотя машин здесь почти не было, если и проезжали одна-две – и то хорошо. Но баба не обращала на это внимания: сейчас нет, а вдруг появятся! Они гоняют как бешеные!

Одной рукой баба держала за руку меня, в другой несла два ведра, вставленные одно в другое. Кроме того, там, внутри, находился ещё и бидончик. А ещё там лежала сумка с нашим обедом: два варёных яйца, картошка, хлеб, чай в бутылочке из-под молока и соль в спичечном коробке.

– Малины в этом году мно-о‑ого, – нараспев, словно подчёркивая, как на самом деле много её в этом году, говорила баба, шагая со мной по дороге. – Когда домой будем возвращаться, ты мне бидончик поможешь нести?

– Угу, – киваю я, наблюдая, как поднимается пыль от «летящего» нам навстречу грузовика.

Баба тоже видит эту «беду» и принимает решение:

– Давай в эту сторону отойдём.

Мы отходим в сторону, куда пыль оседает меньше, и ждём, когда грузовик промчится мимо нас.

– Окаянный, – тихо, не зло ругается баба, вытирает платком вспотевшее лицо, и мы идём дальше.

Я думал, мы постоим подольше и отдохнём как следует, а она говорит:

– Пошли-пошли, Лёшк. Ещё немножко.

И, чтобы подбодрить меня, весело приговаривает:

– Лёшка-Лёшка, ещё немножко!

Но я догадываюсь, что это не так: большая часть пути – впереди. Сейчас закончится тропинка, мы свернём направо и пойдём по полю. Так сказала баба. Разве это «немножко»? Из дома мы вышли рано, ещё по утреннему ветерку. И, если бы нам не пришлось долго ждать автобус, мы бы уже добрались.

Баба отпустила мою руку, потому что машины здесь не ходят. Она идёт чуть-чуть впереди меня, хоть и старается, чтобы я не отставал. Но я всё равно отстаю: немножко, на полшага, но отстаю.

– Устал? – спрашивает баба, продолжая идти вперёд, словно магнит, подтягивая за собой меня. – Сейчас отдохнём, – не получив от меня ответа, говорит она и останавливается.

Мы немного постояли, отдохнули и пошли дальше.

Поле показалось неожиданно. Вернее, я не сразу понял, что мы уже идём по полю. Если бы не баба, я бы, наверное, не обратил на это внимания.

– Лёшк, смотри, какое поле большое, – сказала она.

И только после её слов я посмотрел вокруг. До этого я глядел под ноги, словно самое интересное происходило именно там. Но ничего, кроме своих стареньких сандалий, увидеть я не смог.

– Где поле? – уточнил я и с интересом принялся рассматривать, где это мы идём.

– А ты разве не видишь? – удивилась баба.

Я понял, что всё, что вокруг нас, – это поле. Я начал рассматривать поле. И рассматривал я его, продолжая идти. Я даже перестал отставать и поравнялся с бабой. Теперь мы шли с ней рядом, бок о бок. И усталость моя куда-то прошла. И одна мысль помогала мне сейчас: пока я не пройду всё это поле до самого конца, я не остановлюсь. Поле мне понравилось. Оно было большое и расстилалось как ковёр до самого горизонта, а потом, наверное, тянулось ещё дальше. Я глядел на этот зелёный душистый ковёр из трав и думал, что конца-краю не будет этому ковру. А над всем этим разнотравьем висело такое же бесконечное, как поле, небо. Две эти бесконечности соединялись у горизонта, а горизонт убегал всё дальше и дальше.

Баба заостряла моё внимание на всём:

– Лёшк, чувствуешь, какой здесь воздух, – говорила она. – Понюхай.

И сама же втягивала этот воздух в себя полной грудью так, что я слышал, как её нос издаёт звук, означающий только одно: наслаждение. И потом, после маленькой паузы, вместе с выдохом баба полушёпотом восклицала: «А‑а‑а!..»

Вслед за бабой я тоже начинал дышать как она, полной грудью, а когда делал выдох, тоже произносил: «А‑а‑а!..»

Идти по полю мне нравилось всё больше и больше. И совсем не хотелось, чтобы оно когда-нибудь кончилось. Хоть мы и шли по траве, но вперёд нас вела всё-таки прямая узенькая тропинка. Идти было легко: тропинка, по которой мы шли, спускалась вниз. А идти вниз всегда легче, чем прямо, а тем более – вверх. Нам никто не встретился и никто не обогнал нас. Во всём поле – огромном, щедром и душистом – не было никого, кроме нас с бабой. И, может быть, поэтому мне показалось, что всё вокруг – и это поле до самого горизонта, и небо, которое с полем заодно, и воздух, вкусный, как волшебный напиток, – всё это принадлежит нам с бабой. И только лишь я об этом подумал, как, словно в сказке, почувствовал себя таким же сильным, как поле вокруг, и большим, как небо над головой. И это несмотря на то, что, по сравнению с полем, мы с бабой выглядели совсем крошечными: как два муравья по сравнению с нами.

– Военный городок прошли. Ещё немножко осталось, – сказала баба.

– Какой военный городок? – не понял я.

– А помнишь, проходили мимо забора?

– Кажется, помню. Ну и что?

– За забором – казармы. Это и есть военный городок.

На забор я совсем не обратил внимания. Может, он действительно был, а может, и нет. Здесь, на просторе, мне стало казаться, что всё происходившее со мной до сегодняшнего дня – неправда, в крайнем случае – сон, который мне снился когда-то давным-давно. А правда – только поле, по которому мы с бабой шли, а оно всё не кончалось.

Но кончилось и поле. Сначала появились деревья, а когда мы подошли ближе – оказалось, что за деревьями прячутся дома, которые я никогда не видел. Или видел когда-то, но давно забыл: низкие, вытянутые, совсем не похожие на нашу пятиэтажку домики заворожили меня. Как только я их увидел, мне почему-то показалось, что здесь меня ждут. Ждут давно, как могут ждать только самого дорогого человека.

Мы подходили к этим домикам всё ближе и ближе. И чем ближе мы подходили к ним, тем сильнее я волновался. Я не думал о том, КТО ждёт меня в этих домиках. Я был уверен, что меня ждут сами домики. Скорее всего, это какой-то один домик. Не может быть, чтобы меня ждали сразу все. Я вспомнил свой детский садик. Вспомнил, как надеюсь каждый раз, чтобы за мной побыстрее пришла моя мама или баба. В нашей группе много мальчишек и девчонок, и все они ждут, когда за ними придут. Вот и эти домишки тоже стоят и ждут кого-то. И один из этих домиков – мой. Как он, наверное, радуется сейчас, если увидел нас с бабой! Смотрит теперь и повторяет одно лишь слово: «Идут…» Дождался. Мне так его стало жалко за то, что ему пришлось долго меня ждать.

– Это бараки, Лёшк, – сказала баба.

Бараки. Я слышал про них много раз от мамы с бабой, от бабиных подружек, от тёти Шуры Яшниковой… Вот они какие… Где-то здесь живёт лисичка, я получал от неё много гостинцев. И зайчик тут живёт, и белочка… Если я их увижу – обязательно скажу им спасибо.