Волга (стр. 9 )

Баба смотрит на меня и, стараясь быть спокойной, грозит мне пальцем:

– Смотри не плачь, – голос её дрожит, и она шмыгает носом.

– Лёшенька, пошли на завтрак, – отвлекает моё внимание воспитательница и берёт меня за руку.

Я делаю несколько шагов, а когда оглядываюсь – бабы уже нет.

БАЮ-БАЙ

Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю:

Придёт серенький волчок

И утащит за бочок…

Баба не поёт, а просто рассказывает.

Я лежу в кроватке и знаю совершенно точно, что этот волчок меня-то уж точно никогда не утащит, потому что рядом баба. А в другой комнате – мама. Они меня не отдадут. Волчок один, а нас много. И пусть он здесь даже не появляется. А живём мы на самом последнем, пятом этаже. Волчок сюда не залезет: окна у нас закрыты, и балкон тоже. А дверь мы ему не откроем.

Сейчас ночь и тихо-тихо. Я открыл глаза и прислушался: может, он уже стоит рядом, этот волчок? Сейчас возьмёт и утащит меня… Тихо и темно, только из окна полоска света падает на стену и потолок. Но ведь волчок хитрый: спрятался, наверное, в тёмном углу и смотрит на меня.

– Баба!

И сразу же – родной голос из темноты:

– Ну, чего ты? Я здесь.

Оглядываюсь, а баба уже руки протягивает из темноты, как спасательный круг:

– Чего ты испугался? Приснилось что-нибудь? Повернись на другой бок.

Мне уже и говорить ничего не надо: баба рядом, значит, никто меня не утащит.

– Тут никого?.. – на всякий случай уточняю я и всматриваюсь в тёмный угол.

– Никого-никого, – шепчет мне баба. Громко нельзя: мама спит, ей завтра утром на работу.

– Там волчок стоит, – убеждаю я бабу и показываю пальцем, куда ей надо посмотреть.

– Волчок спит давно. Ты тоже спи. Подожди, дай я тебе подушечку поправлю… Вот та-ак. Ложись. Закрывай глазки. Не бойся, не бойся: я рядом. Спи.

Я лежу, а руками сжимаю бабины пальцы. Она сидит на стуле, а руку опустила ко мне на кроватку.

«Баю-баюшки-баю…» Это её голос. И мне уже ничего не страшно, я забыл об этом волчке. Мне становится так хорошо, что хочется сделать что-нибудь этакое…

И я сделал. Не знаю, как у меня это получилось, как-то само собой. Стоило мне только захотеть, и я взлетел. Совершил круг над кроваткой – и сразу оказался на улице. Вылетел через окно, даже стекло мне не помешало. На улице светло, солнышко светит. Я как птица летаю и высоты совсем не боюсь. Летаю и удивляюсь. Но не тому, что лечу, а тому, что до этого не летал. Ведь это, оказывается, так просто!

– Что он, не спит? – слышу я мамин голос.

– Сейчас, вроде, заснул, – отвечает баба.

– А до этого почему просыпался?

– Что-то приснилось, испугался.

– А ты чего не спишь? – это опять мама.

– Да тут разве заснёшь: только успевай одеяло поправляй. Сбрасывает во сне одеяло, и всё тут! – слышу я бабин шёпот.

– Давай я посижу, а ты ложись.

– Не надо, я уж выспалась, – вздыхает баба. – Вон, смотри, что делает…

Я чувствую, как меня укрывают одеялом.

– Сколько времени-то? – спрашивает мама.

– Половина третьего.

Я не заметил, как опять оказался в комнате. И опять не понял, как пролетел сквозь стекло.

– Баб, смотри, как я умею! – весело кричу я и начинаю кружить вокруг люстры. Вокруг люстры летать интереснее, чем просто по улице.

– Осторожно, не упади! – беспокоится баба.

А я смеюсь и весело перелетаю из одного конца комнаты в другой. Вперёд – назад! Вверх – вниз!.. Мне становится тесно в нашей маленькой комнатке-кубике, я залетаю в комнату, где спит мама, непонятно как оказываюсь на балконе и, раскинув руки, устремляюсь ввысь…

КАРАНТИН

Солнечный круг,

Небо вокруг…

Радио работает негромко и совсем мне не мешает. Радиоприёмник стоит на кухне. Баба тоже там: я слышу, как она открыла и закрыла кран, как поставила на плиту чайник, как тихонько, совсем чуть слышно, подвинула стул.

А ещё я чувствую запахи. С кухни почти всегда чем-нибудь пахнет. Мне очень нравятся эти запахи: пахнет то жареной картошкой, то кипячёным молоком, пирожками, блинчиками, рыбой… Очень вкусные запахи.

А сейчас пахнет щами. Они ещё не готовы, но запах уже очень вкусный.

Я потянулся и открыл глаза. Какое счастье провести весь день дома, а не в садике! В садике карантин, и я целую неделю буду дома. Мама на работе. Баба на кухне готовит обед.

А я лежу и в такт музыке сам себе дирижирую правой рукой:

Пусть всегда-а

Будет солнце,

Пусть всегда-а

Будет небо…

Из кухни ко мне входит баба:

– Проснулся?

Я зеваю, и сон окончательно улетучивается. Баба вытирает фартуком руки, достаёт меня из кроватки и ставит на пол около тапочек:

– Обувай тапки.

Пока я сижу на горшке, баба возвращается на кухню.

По радио звучит уже другая песня:

А у нас во дворе

Есть девчонка одна…

Мне скучно сидеть одному на своём горшке, и я, сняв с ноги тапочку, начинаю выстукивать ею по полу в такт песенке:

Я гляжу ей вслед –

Ничего в ней нет.

А я всё гляжу –

Глаз не отвожу…

– Пошли умываться, – говорит баба, держа в руках кастрюлю с водой. Она нагрела её специально для меня, потому что горячую воду у нас часто перекрывают. Да и холодную тоже приходится постоянно запасать. Поэтому баба всегда держит на кухне вёдра с водой: мало ли что…

«Мы передавали песни композитора Аркадия Островского», – объявила тётя по радио.

Сегодня мне нравится всё: и вода не такая холодная, и мыло не попадает в глаза, и полотенце гораздо мягче, чем всегда. Потому что сегодня карантин и о садике можно не думать.

На завтрак – яйцо «в мешочке» и что-то ещё.

Стол стоит прямо у окна. Я сижу и смотрю на улицу. С нашего пятого этажа видно далеко-далеко. Хочешь – смотри вниз, хочешь – вверх, на небо. Ах, как мне сейчас хорошо! Рядом, тут же, на столе, работает радио. Баба готовит обед, и так у неё всё ловко получается: туда-сюда, туда-сюда!.. Плита–буфет–раковина… Буфет–раковина–плита… Я смотрю то в окно, то на бабу. На бабу смотреть даже интереснее, чем в окно. Она всё успевает: только что резала морковку – и уже картошку чистит, да ещё следит, чтобы ничего не убежало из кастрюльки. То она сделает огонь в конфорках посильнее, то убавит. А кастрюля – как живая: пш, пш, пш… Плита похожа на маленький столик: тоже на четырёх ножках. А ещё там есть духовка и две конфорки. На одной конфорке уже стоит кастрюля, на другой только что закипел чайник.

– Опять ничего не съел! Доедай яйцо, сейчас чай налью, – командует баба, но не строго, а «по-доброму», и ставит на стол мой бокальчик с нарисованными ягодками.

Она наливает заварку и кладёт в маленькое блюдечко клубничное варенье. Это варенье – наше: баба с мамой делали его сами из нашей клубники, которая растёт на нашем огороде. На огород надо ехать на автобусе, потому что он находится далеко от дома. Летом я обязательно поеду на огород: надо же посмотреть, как растёт клубника.

И вдруг баба, только что крутившаяся на кухне как белка в колесе (так про неё говорит мама), замерла с чайником в руке и, одними глазами показывая мне на окно, шепнула, словно боясь кого-то спугнуть:

– Лёшк, смотри…

По подоконнику, прямо напротив меня, прыгала серенькая птичка. Как заворожённый я уставился на неё, а она не обращала на меня внимания, прыгала, и от этого снег потихоньку сыпался с подоконника вниз.

– Воробей, – сказала баба, словно назвала заветное слово.

А птица вдруг встрепенулась и улетела.

Я вскочил на стул, положил руки на подоконник и начал искать своего воробья. Воробьёв я видел много раз, но это были уличные воробьи, которые прыгали по дороге и сидели на деревьях. А сегодня воробей первый раз прилетел почти ко мне домой. Прилетел на минуту и сразу улетел. Он только раздразнил меня своим появлением. До этого я ни о каком воробье даже не думал, а теперь я никак не мог его забыть. На снежном коврике подоконника остались его следы. Даже если бы я попытался забыть воробья, следы не дали бы мне это сделать. Они убеждали меня: «Он прилетал! Он правда прилетал! Не веришь? Вот же его следы!»

Я встал на стул, я даже захотел залезть на подоконник, но баба сказала: «Упадёшь». Но когда она отошла к плите, я забрался на стол и шагнул на подоконник. Тут же я почувствовал, как бабины руки стали придерживать меня сзади. И как она успевает за всем следить? Я испугался, что на этом моё восхождение завершится, но баба почему-то не стала меня снимать. Она лишь придерживала меня, чтобы я не упал, и говорила:

– Всё-таки залез. Что за упрямый мальчишка!

По бабиному тону мне показалось, что она не ругается, а гордится мной. Не знаю, почему я так решил, но, видя, что пока всё складывается хорошо, я, опираясь на раму, окинул взглядом улицу. У меня перехватило дыхание, и от восторга я вцепился в раму сильно-сильно.

Вся улица лежала передо мной как на ладони. Да что там улица – стоит мне только подпрыгнуть или встать на цыпочки, и я увижу весь город! Я так и сделал: вытянулся как струна и встал на одни пальцы. А чтобы удержаться, ещё сильнее вцепился в раму.

– Батюшки, ему всё мало, – услышал я бабин голос. Её руки надёжно держали меня. – Как воробей, хочешь улететь?

О воробье я уже забыл, но теперь, после бабиных слов, вспомнил опять. Мне так захотелось его подержать в руках! Я же знаю: стоит мне его найти, как он сам прыгнет мне в руки. Не просто же так он прилетал!

Я искал его, но его нигде не было. Зато я увидел, как по дороге быстро, словно за ней кто-то гонится, пробежала кошка.

– Киска! – заорал я и ткнул пальцем в стекло. – Смотъи: киска!

– Кошка? – уточнила баба.

Она часто уточняет некоторые слова, которые я произношу.

– Да, киска, – подтвердил я, что она правильно меня поняла. И в доказательство показал, куда надо смотреть: – Там! Смотъи!

Кошка уже пропала, а я никак не мог успокоиться и повторял:

– Ты видела? Видела? Там киска! Видела? Посмотъи!

– Видела, видела, – сказала баба.

Но я ей не поверил: когда она успела её увидеть, если всё время стояла сзади меня?

– Ты не видела! – доказывал я ей.

Она ничего не ответила, потому что разрывалась между мной и щами на плите: она думала, что если она отпустит меня, то я упаду; а если она будет стоять возле меня, то щи «убегут» и зальют плиту. Наконец, когда она поняла, что со мной ничего плохого не происходит и падать я не собираюсь, она отошла к плите и стала помешивать ложкой в кастрюле. Потом попробовала на вкус и добавила соли.

А я постоял ещё немного, посмотрел на нашу кухню с высоты подоконника, а когда мне это надоело, сел на стул.

Сначала я сидел просто так. А потом начал наблюдать за бабой. Она всё время что-то делала и постоянно двигалась, «как белка в колесе»: то из буфета что-нибудь достанет, то воды из крана в кастрюлю нальёт и на плиту поставит, то прибавит газ, то, наоборот, оставит маленький огонёк…

Смотрел я на неё, смотрел, и мне тоже захотелось чем-нибудь заняться, чтобы на меня тоже смотрели и завидовали, как у меня всё хорошо получается. Но чем мне заняться, я понятия не имел и начал переставлять свой бокал с чаем: то туда поставлю, то в другое место, то на прежнее место верну…

Баба заметила, что я ерундой занимаюсь, и говорит:

– Лёшк, играешь сидишь? Скучно тебе? Давай будешь рис со мной выбирать.

Баба высыпала на стол рис и показала, как его выбирать: куда откладывать мусор, если он попадётся, а куда – хорошие зёрнышки. Мне эта затея понравилась: и интересно, и помощь всё-таки.

– А зачем? – спрашиваю.

– Рис-то? – уточнила баба. – Сейчас я рисовую кашу буду варить. Пока вода закипает, мы его выберем.

Первый раз мне доверили такое серьёзное дело. Я очень старался, и у меня получалось как надо. У меня так хорошо получалось, что баба меня даже похвалила:

– Вот у меня помощник-то какой! Теперь мы вдвоём быстро обед сварим.

– И мама узнает, что я тоже обед готовил?

– А как же! Мы ей скажем, – отвечает баба. – Придёт мама обедать, а я ей сообщу: «Кашу-то ешь? А рис-то мы вместе с Лёшкой выбирали!»

Я даже рассмеялся от радости. Как здорово, что в нашем садике карантин и я сейчас дома! Дома всё-таки гораздо лучше, чем в садике. В садике нам дают уже готовую рисовую кашу, а здесь я её сам готовлю. Ну, и баба мне немного помогает… А воробей! Разве узнал бы я, что ко мне прилетал воробей, если бы я был сейчас в садике?

И тут баба мне говорит:

– Лёшк, что же ты мне не рассказываешь, какую кошку-то видел?

А я уже и забыл про эту кошку.

– Какого она цвета была? – спрашивает баба.

– Сеово.

– Какого? Серого?

– Да. Она бежала, – добавляю я новую подробность. Я никогда до этого не видел, чтобы кошки так быстро бегали.

– За кем же она бежала?

– Не знаю, – пожимаю плечами я.

– Может, за мышкой? Мышку не видел?

– Не видел.

Я никогда ещё не видел мышек – только на картинках в книжках. А на улице не видел. Вот бы посмотреть хоть разок. А то я всех уже видел, а мышек – нет. И я начал вспоминать, кого я видел:

– Баб, а я, знаешь, кого видел?

– Кого?

Первым я, конечно, назвал воробья. А потом:

– …киску, собачку, голубя…

– Всех видел! – удивилась баба.

– Нет, я мышку ещё не видел, – признался я.

– Ой-ой-ой! – Баба вскочила с табуретки и побежала к плите. – Вот и закипела вода. Сейчас буду рис варить.

Баба взяла рис, который мы с ней выбрали, и высыпала в кастрюлю:

– Видишь, как мы с тобой быстро управились.

– А ты не води меня в садик, и мы всегда будем быстъо, – подсказал я бабе.

Она начала смеяться и приговаривать:

– Ой, Лёшк! Беда с тобой, чудак ты!..

Мне тоже стало смешно, и я засмеялся следом за ней. Вдвоём смеяться ещё веселее. Вдвоём всё в два раза лучше: рис выбирать – в два раза быстрее, смеяться – в два раза смешнее. Это моё личное наблюдение.

А потом, когда мы с бабой насмеялись, она стала варить рисовую кашу, а я сидел и думал про воробья. Думал я про него, думал, а потом спросил:

– Баб, а кто ему сказал, что я дома?

– Кому? – не поняла баба.

– Воябью.

– Воробью? Опять прилетел? – Баба стояла у плиты, и рис почему-то её интересовал больше, чем родной внук.

– Да нет! Тот, который улетел! – крикнул я так, что она наконец обратила на меня внимание и оглянулась.

– Ты чего кричишь? – удивилась баба. – Ну и пусть улетел. Я думала, он опять вернулся.

– А кто ему, воябью, сказал, что я дома? Он же ко мне пъилетал? Ко мне?

Мне во что бы то ни стало понадобилось установить истину: воробей прилетал именно ко мне, но перед этим ему кто-то сказал, что я буду сегодня дома, потому что в моём садике карантин.

– Лёшк, ты чего ко мне пристал? – отмахнулась баба. – Вот он ещё раз прилетит – ты у него и спросишь.

Я посмотрел в окно. Воробья не было. И я стал ждать, когда он вернётся. Баба сказала: «спросишь» – вот я и спрошу у него, как он узнал, что я сегодня дома. Хотя мама с бабой и говорят, что я пока ещё плохо разговариваю, а длинные предложения вообще произносить не умею, но мне почему-то кажется, что воробей меня всё равно поймёт. Как увидит меня, так сразу и догадается, чего я от него хочу. Для того чтобы тебя понимали, совсем не обязательно произносить длинные фразы. Баба меня прекрасно понимает. И мама тоже. А остальные – те, кто не понимает – притворяются, что не понимают. А если они и на самом деле не понимают, то им мои баба или мама объяснят, и они поймут. Недавно мы с бабой шли по улице и встретили одну тётю. Эта тётя начала разговаривать с моей бабой. Я стоял-стоял, слушал-слушал… А потом мне надоело, и я стал тянуть бабу за руку. Ничего не говорю, просто тяну за руку, и всё. Она сразу поняла, что мне надо, и говорит:

– Сейчас пойдём. – И объясняет этой тёте, которая рядом стоит: – Домой хочет.

Вот я и думаю: совсем не обязательно говорить «по-взрослому», чтобы тебя поняли. Кому надо – тот и так поймёт. А воробей-то уж меня обязательно поймёт. Он прилетит, и я его спрошу:«Как ты узнал, что у меня в садике карантин?» А он ответит: «Мне твоя воспитательница сказала: «Лети к Алёше домой. Знаешь, где он живёт?» Я говорю: «Нет». Она мне: «Эх ты, воробей, ничего-то ты не знаешь! Слушай адрес: дом сорок шесть, квартира тринадцать. Запомнил?» Я запомнил и прилетел». Я ему отвечу: «Молодец, воробей. Прилетай ко мне почаще. Ведь теперь ты знаешь, где я живу»…

И только я приготовился у него спросить, где он сам живёт, чтобы тоже приходить к нему в гости, как моя баба всё испортила:

– Лёшка, ты с кем это там разговариваешь?

Я сначала чуть не ответил: «С воробьём». Но в последнюю секунду передумал: мне захотелось, чтобы это осталось моим секретом. И не стал говорить.

И оттого, что теперь у меня появился секрет и баба о нём не знает, я как маленький стал улыбаться. Ничего не могу с собой поделать: улыбаюсь, и всё. А баба смотрит на меня и тоже улыбается. Мне от этого ещё веселее стало.

Баба вытирает руки полотенцем, улыбается и спрашивает:

– Чего смеёшься?

Хитрая какая: захотела, чтобы я ей про свой секрет рассказал. А я слез со стула и побежал в зал. Добежал до своей кроватки, постоял около неё и опять к бабе прибежал. Стою и думаю: рассказать ей про мой секрет или нет? Постоял-постоял и опять убежал. Потому что если бы я не убежал, то обязательно всё ей рассказал бы. А рассказывать не хотелось: я уже привык, что это – мой секрет. А когда у тебя есть секрет, ты себя совсем по-другому чувствуешь…

А ведь это уже не первый мой секрет. У меня есть секрет, о котором никто не знает: когда взрослые разговаривают, а я стою рядом, они думают, что я не понимаю, о чём они говорят. И напрасно, ведь на самом деле я всё прекрасно понимаю. Они разговаривают, а я стою и слушаю, пока мне не надоест. Иногда они говорят про интересное, а иногда – нет. И ещё они могут очень долго говорить про одно и то же: я уже всё понял, а они всё говорят и говорят и никак не могут остановиться. Что за манера – повторять одно и то же по многу раз? Мне в таких случаях становится скучно, и взрослые сразу это видят и начинают делать мне замечания. И я же ещё становлюсь виноватым. Как будто это я повторяю сто раз одно и то же, а не они. У меня уже терпение кончилось стоять и слушать то, что я только что слышал, а баба почему-то сердится:

– Лёша, не ходи на дорогу: под машину попадёшь! Иди сюда, дай руку! Стой рядом!

Я возвращаюсь, и, чтобы я больше не вырвался и не попал под машину, баба берёт меня за руку и объясняет тётеньке, с которой разговаривает:

– Никак не хочет стоять на месте. Ему говоришь: «Не выбегай на дорогу» – а он бежит.

А тётенька на это только разведёт руками, мельком глянет на меня, а у самой взгляд где-то далеко-далеко. Она, наверное, даже не разглядела меня, словно я божья коровка или муравей. Я думаю, она и посмотрела в мою сторону просто так, для приличия. А увидела или нет – для неё неважно.

– Ребёнок – что с ним поделаешь…

И опять за своё: бу-бу-бу, бу-бу-бу – об одном и том же.

Для взрослых ребёнок то же самое, что палка или горшок: они думают, что если я маленький, то ничего не понимаю. Но это же не так. Я и взрослым хотел об этом рассказать, но потом передумал: пусть это будет моим секретом.

В дверь позвонили. Я думал, это пришла мама. Но когда баба открыла, я увидел соседку.

– Петровна, у тебя лука не будет? Дай пару луковиц, я обед варю, а лук кончился.

– Лук-то? Есть.

Я убежал в зал, а они прошли на кухню, и, когда стали разговаривать, я по голосу вспомнил эту тётю: она однажды угощала меня яблоком. Как только я об этом вспомнил, мне захотелось ещё раз посмотреть на неё, чтобы проверить, она это или нет? А если это она, то узнала она меня или не узнала? Я осторожно, на цыпочках подкрался к кухонной двери и стал эту тётю рассматривать. Она стоит спиной и меня не замечает. А баба меня увидела, изобразила на лице удивление и спрашивает:

– Чего подглядываешь?

Тётенька оглянулась, и я сразу понял, что она меня узнала, потому что сказала, глядя на меня:

– Кто это тут стоит? Неужели Алёшенька? А я и не вижу. Здравствуй, Алёшенька!

Я засмеялся и ответил:

– Здавствуй…

И тут она начала меня хвалить:

– Какой вежливый мальчик…

А я, когда меня хвалят, очень стесняюсь, поэтому сразу убежал. Но не далеко, а так, чтобы слышать, о чём они будут говорить. Поэтому я слышал всё:

– Сколько уж ему?

– Три года.

Она собралась уходить, но я не мог не поделиться с ней своей радостью: я выскочил в коридор и весело закричал:

– А у нас каантин!

Наверное, я правильно сделал, что сообщил этой тёте такую хорошую новость: она очень обрадовалась.

– Да что ты! Карантин? – она так обрадовалась, как будто это не у меня в садике карантин, а у неё.

– Да-а! – крикнул я громко-громко.

Мне стало так весело, что я не мог удержаться от крика: я всегда кричу, когда мне весело.

– Ну-по-здра-вля-я‑яю! – она растянула фразу, как гармошку, широко-широко.

У неё получилось это так вкусно и сочно, что мне тут же захотелось попробовать на вкус это словечко. И я, как попугай, повторил даже интонацию:

– Ну-по-здра-вля-я‑яю!

Засмеялась соседка, баба тоже, а следом за ними – и я.

Я уже давно заметил, что фразы бывают обычные и «взрослые». «Взрослые» – это те, которые говорят мама, баба, дяди и тёти. А когда такие фразы произношу я, взрослые всегда смеются. Они смеются, когда я говорю: «Да ты что?», «Не говори…», «Действительно»… Когда я это говорю – всем сразу становится весело: и им, и мне. И на меня обращают внимание, и мне приятно, что я, такой маленький, умею поднять настроение «большим» людям.

– Спасибо за лук, Петровна.

– Этого добра не жалко. Если надо – приходи.

Мы опять остались вдвоём. Баба пошла на кухню, а я не знал, чем заняться, и сначала тоже пошёл с ней. А потом – в зал. Там я залез на диван. Но что делать дальше, я не знал. Тогда я лёг на спину и вытянул ноги. До другого конца дивана было далеко. И тогда я опытным путём вычислил, что длина дивана – это два с половиной моих роста. А когда я это вычислил, я снова вернулся к началу дивана (к тому началу, где оставил подушку), лёг и начал думать.

Я думал о карантине. Ещё с утра, как только проснулся, я уже знал, что карантин – это хорошо. Но теперь мне хотелось это прочувствовать и растянуть это удовольствие. Ведь когда-нибудь карантин кончится и меня опять потащат в садик. То, что время, проведённое в садике, отличается от времени, проведённого дома, – это точно. Сейчас, дома, мне очень хорошо. Сейчас, дома, я был счастлив. И это счастье мне мешало сосредоточиться и решить, чем же заняться, пока я ещё здесь, а не там. Но я так ничего и не придумал. Я просто лежал на диване, задрав ноги кверху, и балдел от счастья. И мне уже стало казаться, что так будет всегда и карантин никогда не кончится. Сначала мне просто пришла в голову эта мысль. Потом очень быстро я в неё поверил. А когда поверил – успокоился, и восторг от того, что я сегодня на карантине, прошёл.

Я слез с дивана и подошёл к столу. Мы были с ним почти одного роста (или размера): его крышка на уровне моей головы. Я залез под стол и сел на пол. Мне нравилось сидеть под столом. Я сел как всегда: поджал ноги в коленях и обхватил их руками. Я посидел так одну только минуточку, а может, и меньше. И мне этого хватило, чтобы по-настоящему почувствовать, что такое карантин. Мне стало хорошо-хорошо. Так хорошо, что лучше не бывает. Я протянул руку к ножке стола и стал гладить её пальцем: вверх-вниз, вверх-вниз…

На кухне работало радио. И там же что-то делала баба (она всегда что-нибудь делает). Скоро придёт мама, и мы будем обедать. И всем сейчас хорошо. Как, оказывается, хорошо, когда всем хорошо.

Я сидел под столом, гладил его ножку и был самым счастливым человеком на свете.

ВЕЧЕР НАКАНУНЕ ПЕРЕЕЗДА…

«Столик, столик, миленький… Последнюю ноченьку здесь стоишь. Ты знаешь об этом? Завтра тебя здесь уже не будет, и меня тут не будет… Когда-то я был ниже тебя. Помнишь то счастливое время, когда никуда не надо было переезжать?»

Я стою у стола, глажу его по крышке, провожу ладонью по ножке. Я хочу поддержать моего старого друга в трудную минуту: я же знаю, что он привык к этому месту и не хочет его покидать. Он уже старенький, ему нелегко придётся там, куда его отправят. К новому в таком возрасте привыкают трудно, потому что старое давно стало родным.

И хорошо, что никого, кроме меня, сейчас в квартире нет. Мне хочется попрощаться с этим гнёздышком по-человечески, хочется обойти все его уголки, потрогать стены, подержаться за ручки дверей. В последний раз. При всех я бы на это не решился, постеснялся бы. Хорошо, что я сейчас один: можно не скрывать слёз, можно разговаривать с квартирой, как с живой.

– Квартирочка, милая, прости меня за то, что покидаю тебя. Как ты останешься теперь без меня? Окна, двери, стены, полы – всё такое родное, словно корни оставляешь здесь.

Так мало остаётся времени, и уже ничего не изменишь. Всё решено, готово и ждёт своего часа, чтобы начать движение.

Движение начнётся завтра. А сегодня всё застыло, всё в нашей квартире словно парализовано. И всё не так, совсем не так, как было: мешки, узлы, тюки… Чем-то похоже на ремонт. Но это совсем не ремонт – это переезд. Перемена места жительства, перемена жизни, начало новой… А вдруг новой жизни не будет? Тогда это значит не конец старой жизни, а просто конец. Конец жизни. Потому что лучше, чем здесь, мне не будет уже нигде. Не может быть, чтобы где-то было лучше, чем здесь: здесь было слишком хорошо и лучше уже некуда. Здесь – самое счастливое место на Земле, я это знаю точно. Поэтому мне так тяжело его покидать. Уезжать отсюда нельзя. Надо оставаться тут на всю жизнь. Так начертано судьбой, я это знаю, знаю, знаю!..

Я начинаю ходить по квартире и без конца повторять это «знаю», словно я действительно это знаю и мне, четырнадцатилетнему, вспомнилась вся моя прошлая и раскрылась последующая жизнь как на ладони. Будто я не восьмиклассник, а древний старец. И теперь мне, старцу, прожившему на этой земле сотни лет и пережившему за это время множество бед, понятно, что источником этих бед стал именно завтрашний день. С завтрашнего дня начнётся отсчёт испытаниям. А всё хорошее останется здесь: и время, и люди… Но именно всё, что останется здесь, и поможет мне потом. Но переезд – это ошибка. Ошибка, ошибка!!! Я понимаю это, но ничего не могу сделать. А завтра уже ничего нельзя будет исправить. Завтра начнётся движение в неправильном направлении, после чего назад уже не повернёшь.

Я так разволновался в этот момент, что даже устал. Появилась какая-то слабость. Это, наверное, от напряжения, «от нервов», как говорит мама. Последние дни я постоянно на нервах. Думаю об одном и том же и всё время прощаюсь. С чем же я прощаюсь-то? С домом? С соседями? С друзьями-подругами?

И вдруг меня как обожгло: С ДЕТСТВОМ!

«ТЁТЬВАЛИНЫ» МИШКИ

Когда к нам приходили гости, всё сразу становилось необычным, не таким, как всегда. Менялась квартира, менялось настроение, менялись я, мама, баба… Гости были разные, и поэтому каждый раз всё происходило по-другому.

Когда появлялись Рыжовы – тётя Шура с дядей Васей и детьми, Ленкой и Славкой, – было одно. А когда приходили бабины подруги, две бабушки, – совсем другое. А ещё приходила баба Ганя. Баба Ганя – это отдельная история. А Яшниковы: тётя Шура с дядей Гришей, с сыном Генкой!.. А ведь были ещё и другие. Одних уже не вспомнишь, а кого-то, наоборот, невозможно забыть.

Тётю Валю с непонятной фамилией Калистас я уж точно никогда не забуду. С ней мне всегда было весело и легко. Она была толстая, весёлая и очень добрая. Пока моя баба готовила на кухне, тётя Валя, чтобы мне не было скучно одному, шла ко мне в зал и садилась на диван. А я, как обезьянка, тоже запрыгивал на диван и не давал бедной тёте Вале покоя. Я прыгал на неё, обхватывал руками её толстую шею, забирался на спинку дивана и, схватив тётю Валю за плечи, плюхался сверху прямо на её огромный живот. От восторга я так визжал, что меня слышно было, наверное, даже на улице.

То, что я вытворял с бедной тётей Валей, не поддаётся никакому описанию. Ни один нормальный человек не стал бы терпеть мои дерзкие выходки, а тётя Валя мужественно переносила всё, что я выделывал с ней. Самое главное, я понятия не имел, что мне придёт в голову в следующую минуту. Все мои капризы и желания рождались спонтанно и сразу же воплощались в жизнь, и каждый раз становились очередным сюрпризом для этой совсем не молодой уже женщины. То вдруг мне хотелось обхватить руками её непомерно толстый живот, и я изо всех сил пытался это сделать, но у меня ничего не получалось: слишком уж большой живот был у тёти Вали. Потом вдруг неожиданно моё внимание привлекали её руки, большие и мягкие. А то я просто скатывался по тёте Вале, как с горки, запрыгнув перед этим на спинку дивана. Несчастная тётя Валя героически выдерживала эти пытки от маленького горластого шалопая и даже смеялась и шутила вместе со мной. А я, окончательно распоясавшись и потеряв чувство всякой меры, отпускал такие шутки, за которые вполне мог бы получить по заслугам. Я смеялся над тётьвалиным весом. Задыхаясь от смеха, я восторженно орал:

– Какая толстая!.. Ха-ха-ха!.. Ну и рука!..

Из кухни вылетала баба и в ужасе одёргивала маленького хама, позорище семьи:

– А ну-ка, прекрати немедленно!

– Пусть поиграет, – вступалась за меня тётя Валя.

После этого баба опять исчезала на кухне, и «пытки» тёти Вали продолжались с её же собственного разрешения.

Но однажды и её терпению пришёл конец. Случилось это после того, как я (не знаю, что на меня тогда нашло) накрыл её голову круг­лым половиком.