Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки (стр. 10 )

От обычного подбора схемы для какого-то выделенного эмпирического материала эта работа отличается только тем, что вторая схема строится в связи с первой, из тех же аналогичных элементов и связей. Построение второй схемы может опираться и сначала всегда опирается на содержание и движение в нем, но поскольку вместе с тем учитывается связь с первой схемой и эта связь предполагает какие-то структурные отношения и соответствия, то тем самым создаются условия и предпосылки для установления между первой и второй схемой также и формальных, собственно объектных, собственно структурных связей и формулирование их в определенных правилах. Сначала эти соответствия лишь витают перед глазами исследователя и учитываются им, а все движение осуществляется по самому содержанию. Но затем, когда несколько таких схем уже построено и можно анализировать их как объекты, находя структурные связи между ними, тогда появляется возможность выделять и формулировать сами процедуры переходов, фиксировать их как некоторые регулярные переходы и таким образом переходить к собственно дедуктивным процедурам.

Примером подобных правил можно считать идею расщепления противоположностей через противоречия, использованную Марксом при развертывании исходной схемы товарного отношения в «Капитале». Сейчас мы уже отчетливо поняли, что подобный механизм ни в коем случае нельзя искать в объектах как таковых, в единичных объектах. Им обладают лишь идеальные предметы. В этом случае сама категория противоречия (в отличие от, например, противоречия между классами) является не чем иным, как определенным формальным правилом и регулятивом для развертывания формальных теорий генетического типа. Эта категория дает возможность в рамках особой, генетической, теории воспроизводить процессы развития, не анализируя и не изображая действительных исторических механизмов этого развития. В этом смысл и назначение подобных категорий.

Возвращаясь несколько назад, надо заметить, что в таких случаях характер схемы-2, затем схемы-3 и т. д. определяется нашей исходной группировкой эмпирического материала, а сама эта группировка и его расположение в соответствии с тем или иным принципом (например, хронологическим) является условием и предпосылкой выработки соответствующих схем и дедуктивных процедур их развертывания. Это было отчетливо выявлено уже в генетической биологии (ботанике и зоологии) и специально анализировалось в его книге «Очерки логики исторического исследования».

Если у нас имеется одно подобное регулярное правило, то система теории развертывается очень просто, можно сказать, автоматически, потому что каждая последующая структура определена характером предыдущей и правилами самого развертывания. Но чаще всего мы не можем получить достаточно богатых схем и правильного изображения механизма развертывания сложных объектов. Обычно в таких случаях мы подключаем еще целый ряд правил и формальных процедур, которые задают не одну возможную линию дедуктивного развертывания, а целый ряд линий, которые определяются различными комбинациями наших формализованных процедур и, образно говоря, ведут в разные стороны, к разным структурным схемам.

Собственно, это и получилось у Маркса. В первых главах «Капитала» он развертывал товарное отношение на основе одного механизма – поляризации и расщепления функциональных сторон товара. Но таким образом не удавалось вывести и получить многие, зафиксированные в эмпирических описаниях моменты буржуазного общества. Поэтому уже с середины первого тома «Капитала» строгая линия применения одного этого отношения заканчивается и в игру вступают другие механизмы и способы развертывания схем, другие способы рассуждений, которые не были им так четко осознаны и формализованы, как механизм противоречия.

Я уже говорил здесь, что сделал попытку исследовать эти более сложные схемы рассуждений, но не довел этого дела до конца и не получил нужных результатов. Я хочу подчеркнуть, что это очень интересная работа, которая еще ждет своих исполнителей.

Говоря о нескольких возможных линиях развертывания исходных схем, я хочу подчеркнуть, что в таком случае развертывание схемы чисто формальным путем уже невозможно, требуется непрерывное обращение к эмпирическому материалу. Точнее говоря, мы можем провести работу такого формального развертывания, но лишь в рамках математики, а не эмпирической науки. Это будет чистая комбинаторика, которая либо задаст нам многообразие возможных (с формальной точки зрения) структур, либо же сформулирует некоторые правила самого комбинирования.

Но на этом пути нам не удастся построить ни одной эмпирически значимой и интерпретируемой на какую-либо объектную область теории. Чтобы получить эмпирически интерпретируемую теорию, мы должны будем с самого начала ориентироваться на эмпирически зафиксированный материал и развертывать наши схемы в связи с этим материалом.

Здесь, как уже ясно из предыдущего, особенно важное значение приобретает предварительная обработка и группировка этого эмпирического материала, особая организация. Простейший пример такой организации в случае генетических теорий, как я уже говорил – чисто хронологическая организация. В этом случае, развертывая схемы, мы начинаем ориентироваться на этапы появления эмпирического материала и из всех возможных формализованных нами процедур развертывания схем выбираем те, которые могут дать нам схемы, адекватные выбранному эмпирическому материалу.

Мы имеем, таким образом, совершенно очевидную «подгонку» сглаживаемых и выбираемых нами процедур развертывания схем к эмпирическому материалу. Но в этом, как вы легко сообразите, нет ничего плохого, так как наша задача и заключается в том, чтобы систематизировать весь этот эмпирический материал и облечь его в форму единой структурной теории. Совершенно очевидно, что здесь появляется целый ряд возможных вариантов (возможных с точки зрения эмпирического материала) и начинаются дискуссии о том, какой же из них нужно выбрать.

Я сейчас не вступаю в обсуждение всех тонких и дискуссионных вопросов, возникающих в этом контексте. Мне важно подчеркнуть только одно – новую, третью функцию наших схем, а именно то обстоятельство, что они должны удовлетворять всем тем требованиям, которые задаются соответствующей формализованной процедурой развертывания.

Наконец, подобные схемы должны удовлетворять еще четвертому требованию и, соответственно, выступать в четвертой функции. Когда мы начали развертывать наши схемы и получили из них несколько достаточно сложных и разветвленных структур, когда мы к тому же наложили их в качестве трафаретов на эмпирический материал (это могло делаться как в ходе развертывания, так и после него), перед нами встает задача соотнести все эти схемы, взятые в более простом или в более сложном виде, со схемами той, более широкой, действительности, часть или сторону которой они представляют. Иными словами, мы должны вписать весь этот ряд развертывающихся схем в структуру более широкого целого.

Если, к примеру, мы строим теорию мышления, или мыслительной деятельности, то потом мы должны соотнести все схемы мышления со схемами социальной, или, как говорили, «массовой», деятельности вообще и найти там, в более развитых структурах деятельности вообще, место мыслительной деятельности.

Если же, например, мы строим теорию обучения, то, задав для нее исходные схемы, мы должны затем вписать их в более широкие структурные схемы трансляции деятельности вообще. Тем самым мы определим место обучения в более широкой системе целого и те требования, которые предъявляет это целое к обучению.

Подобная процедура отнесения схем развертываемого нами предмета к более широкому целому выступает как построение онтологии этих схем и как обоснование этой онтологии и, вместе с тем, как средство более точного и тонкого ограничения эмпирического материала, ибо построение более широкой структуры объемлющего наш предмет целого выступает как самое мощное средство оценки эмпирического материала, его расчленения и оценки как относящегося или не относящегося к нашему предмету.

Выше я уже говорил, что развертывание схем создаваемого нами предмета определяется задачей охватить весь эмпирический материал; если в этот материал попали инородные образования, то мы получим ложную установку в развертывании наших схем. Поэтому разбор и оценку эмпирического материала надо производить еще до того, как мы начнем строить или окончательно построим наши схемы и правила их развертывания.

Существуют какие-то наиболее выгодные точки и этапы развертывания схем предмета, в которых и на которых мы должны производить оценку выбранного эмпирического материала. И это делается всегда в соответствии с более широкими схемами. Именно на этих этапах и нужно проводить соотнесение создаваемых нами схем со схемами более широкого целого.

В дальнейшем я постараюсь показать, что в развертывании схем «формы – содержания» мы в последний год, по-видимому, достигли как раз такого уровня, когда стали необходимыми отнесение их к более широкому целому и критическая проверка с точки зрения онтологической картины, задаваемой этим более широким целым.

Здесь нужно специально отметить органическую взаимосвязь всех этапов и подразделений нашей исследовательской работы. Я уже говорил, что характер исходных схем и процедуры их развертывания определяются предварительной разбивкой эмпирического материала на некоторые подобласти и определенной их группировкой в соответствии с тем или иным «объективным» принципом, например хронологическим.

Но, с другой стороны, нетрудно заметить, что и сама разбивка эмпирического материала на области и группы часто учитывает возможные и допустимые линии развертывания схем, фактически, исходит из них. Здесь отчетливо проявляется зависимость как будто бы предварительных этапов работы от казалось бы последующих этапов. Вместе с тем, появляется сомнение в так называемой объективности самих принципов группировки эмпирического материала, ведь они фиксируют, по сути дела, возможные линии формально дедуктивного развертывания схем.

Мы не сможем разобраться с этим вопросом, если не будем учитывать классического различения «кажимости» и «действительности», проведенного уже в античной философии и развитого затем в неокантианстве, в частности в известной книге Э. Кассирера «Познание и действительность». Здесь возникает целый ряд тонких вопросов, связанных, в частности, с понятием единицы и целостной области, которые очень интересны, но которые сейчас было бы очень сложно обсуждать.

Точно так же необходимо отметить двустороннюю связь и зависимость, существующую между процедурами определения эмпирического материала, его границ, с одной стороны, и процедурами построения схем – с другой. Раньше я уже говорил – и мы чертили соответствующую схему, – что каждое из средств и особых блоков науки по-своему определяет границы эмпирического материала. Поэтому очень часто мы называем относящимся или принадлежащим к данному предмету то, что зафиксировано нами в соответствующих схемах.

Например, мы называем языковым мышлением в объектной области все то, что соответствует нашим схемам языкового мышления. Схематически это можно представить так:

Фактически, по этой схеме работает любая наука. И тогда, естественно, возникает тот парадокс, на который обычно указывают и который точно так же уже не раз отмечался здесь в репликах: чтобы правильно построить схему-модель, мы должны заранее знать, что в эмпирической области является мышлением, а то, что является мышлением в объектно-эмпирической области, мы определяем через соответствие его нашим схемам.

Как обычно в подобных случаях, преодоление парадокса осуществляется методом последовательных челночных приближений. Мы попеременно отдаем преимущество и определенную роль то схемам – и тогда по ним корректируем область эмпирического материала, – то эмпирическому материалу – и тогда по нему корректируем и перестраиваем сами схемы.

Нередко также спрашивают, куда нужно отнести наши собственные эмпирические описания изучаемого объекта. Это весьма непростой вопрос. Прежде всего очевидно, что наши собственные описания занимают особое место. Мы могли бы отнести их к эмпирическому материалу, но тогда внутри него нужно было бы выделить особый «мешок», в который они помещены. Ведь чужие описания являются для нас эмпирическим материалом, поскольку мы их обрабатываем. Наши собственные описания чаще всего выступают в другой функции – как то, что мы получили на основе работ со схемами. Если же сами наши описания будут обрабатываться, станут материалом, то тогда между ними и чужими описаниями уже не будет никакой принципиальной разницы.

Здесь важно также отметить, что в ходе нашей работы со схемами мы непрерывно перерабатываем доставшиеся нам в наследство описания в новые, наши собственные описания. Но этот вопрос я только отмечаю и совершенно не буду его обсуждать и анализировать.

Точно так же особый интерес представляет вопрос об условиях и механизмах перехода к дедуктивной процедуре. Когда у нас уже есть, с одной стороны, некоторые регуляторные правила развертывания схем, а с другой стороны, задана область эмпирического материала, которую надо объяснить, то мы всегда стоим перед выбором чего-то одного в качестве неизменного и определяющего – либо эмпирического материала, либо самих схем.

В зависимости от тех или иных условий мы отдаем предпочтение одному или другому. До сих пор это делалось обычно на основе чистой интуиции, а теперь эти моменты должны быть проанализированы и формально описаны. Надо также отметить, что никогда заранее не определено число формальных правил, которые мы будем использовать в создаваемой нами теории. Так, эта теория может быть более идеализированной и меньше соответствовать эмпирическому материалу, но зато более компактной и простой в употреблении или же, наоборот, она может быть более точной и детализированной, но зато менее компактной и более громоздкой в употреблении. В зависимости от тех или иных условий, мы выбираем тот или другой вариант.

Нужно также отметить, что процесс развертывания исходных схем в более сложные отнюдь не всегда строится по схеме развертывания «клеточки» и, соответственно, восхождения от абстрактного к конкретному. Лет семь-восемь лет назад мы не видели других форм развертывания исходных схем. Но теперь нам начинает казаться, что даже сам Маркс не провел сформулированного им принципа движения в «клеточке» и из «клеточки» вполне последовательно.

Анализируя этот вопрос дальше, мы пришли к убеждению, что объекты такого рода, как социальное целое вообще, по-видимому, не допускают подобного построения предмета. В этой связи мы сделали попытку рассмотреть сложные теории такого вида, в которых разные предметы как бы надстраивались друг над другом. При этом, с одной стороны, появилось понятие конфигуратора и план-карты предмета, заранее учитывающей подобную координацию нескольких различных предметов исследования, а с другой стороны, мы изменили само понятие клеточки, сузив один из его признаков в том плане, что она должна охватывать не все специфические явления целого, как этого требовал Маркс, а только некоторые из них, объединенные одним частичным предметом.

На этом критика принципа клеточки не остановилась, и сейчас я отнюдь не уверен, что понятие клеточки должно формулироваться именно так, как его формулировал Зиновьев. Вполне возможно, что в дальнейшем, когда будет накоплен больший эмпирический материал, нужно было бы различить разные виды клеточки и говорить о разных типах исходных схем и разных способах их развертывания.

Вполне возможно, что многие из исходных схем такого рода уже не будут удовлетворять тем требованиям, которые на них наложил Маркс. К этому надо добавить, что клеточка отнюдь не обязательно должна соответствовать генетически исходной форме изучаемого целого. Но это утверждение уже во многом тривиально и давно известно, ибо на это не раз указывали и Маркс, и Энгельс. Надо сказать, что здесь вызывает сомнение само понятие исторически исходного. Оно требует специального анализа. В этой связи мы вынуждены были специально анализировать категорию происхождения.

Когда мы рассматриваем происхождение буржуазного общества, то прежде всего обнаруживаем, что нельзя говорить о том, что феодальное общество переходит или преобразуется в буржуазное общество, а последнее может и должно рассматриваться как надстройка над первым.

Кстати, уже сам Маркс указывал, что первоначально буржуазные отношения развиваются как бы в порах, внутри феодального общества, и затем как бы вытесняют и поедают сами феодальные отношения. Точно так же Маркс указывал, что товарные отношения появляются и начинают функционировать задолго до появления буржуазных отношений и буржуазного общества.

Таким образом, товарные отношения отнюдь не были исходной формой буржуазного общества, хотя можно говорить, что в каком-то смысле буржуазные отношения возникают (возможно!) из товарных отношений. Таким образом, здесь мы сталкиваемся с особым кругом проблем, касающихся собственно методов и категорий исторического исследования. Необходимо рассмотреть, что можно иметь в виду, говоря о происхождении какой-то системы: каковы механизмы происхождения, какими методами они могут быть исследованы и в каких структурах они могут быть изображены. Начав исследование этого круга проблем, мы пришли к довольно резкому и принципиальному выводу, что «история», «псевдогенезис» и «происхождение» суть принципиально различные механизмы и, соответственно, принципиально различные категории. Мы выяснили, что гегельянский историзм был на самом деле псевдоисторизмом и, во всяком случае, не раскрывал механизмов действительного исторического развития.

Большая заслуга в выяснении этих вопросов принадлежит К. Марксу, и если сейчас мы понимаем несколько больше, чем понимал Гегель, то это благодаря тому, что в работах Маркса были резко разведены два вопроса: развертывание структуры буржуазного обмена, исходя из какой-то исходной структуры, в данном случае товарного отношения «Т – Т», и анализ исторических механизмов развития буржуазного общества. Я думаю, все вы знаете и хорошо помните, что в главе 24 первого тома «Капитала» Маркс попытался даже рассмотреть механизмы исторического развития буржуазного общества.

Поэтому сейчас мы очень резко различаем: а) описание механизмов исторического развития какого-либо объекта, т. е. воспроизведение в теории некоторого исторического процесса и б) «генетическое» построение теории. Генетическое построение теории, с нашей точки зрения, есть вид дедукции, т. е. некоторый формальный механизм или формальный метод, позволяющий строить теорию иным образом, нежели традиционные аксиоматические методы в математике.

– В одном случае связка «знаковая форма – объективное содержание» выступала в качестве средства нашей собственной работы. Мне неясно, сохраняет ли такая структура эту функцию средства в тех случаях, когда она служит исходной схемой для развертывания более сложных структур?

Однажды я уже отвечал, и сейчас я попробую развернуть это более подробно, что предмет, задаваемый этой схемой, не развертывается и не может развертываться.

– Следовательно, если мы все же осуществляем процедуру, подобную такому развертыванию, то это значит, что мы переходим или перешли в другой предмет.

Сейчас я буду обсуждать это более подробно.

– Наверное, здесь вообще нельзя говорить о том, что мы переходим из одного предмета в другой, так как мы здесь еще вообще не имеем предмета.

Совершенно верно. Мы еще не имеем предмета. Мы его только должны построить.

Итак, в предшествующей части я изложил некоторое общее представление о том, как мы будем работать с этой исходной схемой, имея в качестве эмпирического материала описания каких-то текстов или сами тексты и имея целью простроить некоторый научный предмет, а в нем – определенную научную теорию.

Очевидно, указанные нами способы работы с исходной схемой накладывают определенные требования на вид самой схемы. Наверное, отнюдь не из всякой схемы можно получить все то, о чем я выше говорил. Наоборот, чтобы все это получить, схема должна иметь строго определенный вид. Тогда нам приходится спросить себя, с одной стороны, что, собственно, мы делали, имея в качестве исходного средства схему «знаковая форма – объективное содержание», а с другой стороны, что мы должны были бы делать. Вместе с тем, мы должны будем ответить на вопрос, что, собственно, мы сумели получить.

Прежде всего я сформулирую общий тезис о том, что, наверное, схемы такого типа, к которому принадлежит указанная схема, не могут выступать в качестве исходных схем для развертывания теорий, о которых я выше говорил. Это объясняется прежде всего тем, что указанная выше схема является чисто функциональной. Это значит, что пока ей не приписаны никакие материальные определения. Поэтому такая схема может нами комбинироваться, но она не может развертываться (в точном смысле этого слова). Но, вместе с тем, в такой схеме была заложена одна возможность, которую мы не очень осознавали. Именно она использовалась нами, когда мы думали, что на ее основе осуществляем восхождение. Характеризуя этот процесс, я буду отвечать на вопрос, что же, собственно, нами было сделано.

Одним из неожиданных результатов анализа явилось понимание того, что схема такого рода вообще не может быть наложена на эмпирический материал. Я надеюсь, вы помните, что наложить схему на эмпирический материал – это значит вырвать некоторый фрагмент его и провести членение в соответствии с этой схемой. Конкретно – поставить один кусочек эмпирического материала на место содержания, а другой кусочек – на место знаковой формы, а затем связать их друг с другом особым образом.

Но тогда оказалось, что если мы берем некоторый текст, например математического рассуждения, то мы не можем решить, в какой из этих функций – формы или содержания – выступают выделяемые нами определенные знания (особенно отчетливо это выступило при анализе работы Аристарха Самосского). Когда мы в нем выделяем те или иные виды знаков и части знаковых цепочек, то мы никогда априори не можем сказать, в какой роли они выступают.

Поэтому, чтобы добиться все же возможности производить эмпирический анализ, мы прежде всего дополнили указанную выше схему другими и особым образом соединили их. Благодаря этому мы получили схемы, обладающие некоторыми структурными характеристиками самого материала.

Здесь на семинаре не раз высказывалась мысль, что схема

является лишь вариантом и некоторой конкретизацией исходной схемы

В одном смысле это правильно, а в другом – нет. Мне важно подчеркнуть, что первая из указанных здесь схем была действительно получена из второй, но не путем выведения и развертывания, а путем добавления определенного специфического содержания, извлеченного из других кусков эмпирического материала и задающего такие его характеристики, которые не имеют уже никакого отношения к связке объективного содержания и знаковой формы.

Можно заметить, что даже в тех случаях, когда мы вводим такие структурные дополнения, то все равно наша схема пока не может накладываться на эмпирический материал. По сути дела, все те критические замечания, которые я делал в отношении схемы «знаковая форма – объективное содержание», в полной мере относятся и к этой конкретизированной схеме. Достаточно заметить, что момент самой операции, т. е. D, в тексте не фиксируется. Но здесь более интересным является то, что произошло дальше.

Имея конкретизированную схему

мы начали затем строить из нее сложные комплексы. В частности, мы брали знаковую форму (А) и рассматривали ее как некоторый объект. К этому объекту применялось новое действие сопоставления D΄. Над созданным таким образом содержанием надстраивалась новая плоскость замещения. Точно таким же путем мы могли построить третью, четвертую плоскость и т. д. И точно так же мы пытались развертывать эти схемы линейно, как бы прикладывая их друг к другу. У нас получались разнообразные комплексы:

Наконец, на основе этих схем могли конструироваться длинные цепи формальных преобразований, с исключением промежуточных элементов-связок; этот метод был использован в работах по атрибутивному знанию.

Таким образом, в этой схеме мы получили простейший «кирпич», или элемент, из которого затем начали строить композиции, или комплексы, разного рода. Вопрос заключался только в том, какие связи задавать между этими исходными элементами, или кирпичами. Число возможных комбинаций определялось, во-первых, характером связей между элементами, а во-вторых, числом сцеплений элементов. Таким образом, мы получили мощнейшее средство формального построения схем разного типа. Но, вместе с тем, вся эта работа полностью укладывалась в рамки выделения некоторых фрагментов эмпирического материала, о которых я говорил раньше.

Какую бы сложную композицию этих схем мы ни строили, она всегда оставалась отдельной и изолированной структурой, и, какой бы сложности она сама ни была, мы могли наложить ее на эмпирический материал только как отдельную структуру и притом на такой фрагмент эмпирического материала, который мы вырываем из общего контекста путем самого этого наложения. Ставить здесь вопрос о каком-либо систематическом развертывании целостного предмета было бы не корректно.

Как видите, я все время аргументирую и обосновываю тезис, что указанная процедура не имеет ничего общего с процедурой восхождения от абстрактного к конкретному, а представляет собой совсем другую конструктивную процедуру, которой мы, собственно, все время и пользовались.

К более подробному обсуждению этих схем я вернусь позднее. Сейчас мне лишь важно подчеркнуть, что в эмпирическом материале мы всегда могли увидеть только то, что было заключено в этих схемах или их комбинациях. Каждая из этих схем строилась отдельно от других. При этом мы очень много «приговаривали» по поводу этих схем. За счет этих приговариваний получалось впечатление, что сами схемы обладают некоторой «жизнью». Но на самом деле они были такими схемами, которые сами по себе никакой жизнью не обладали. Другими словами, сами по себе они не могли развертываться в соответствии с какими-либо правилами. В частности, даже в тех случаях, когда мы на основе простой схемы строили более сложные, многослойные ее варианты и ставили в третьей или в четвертой плоскости обозначение какой-либо знаковой формы, мы всегда предполагали, что она уже есть или может возникнуть. А каким образом – этот вопрос мы не обсуждали.

Другими словами, мы никогда не могли ставить собственно генетические вопросы, не могли выводить более сложные схемы из более простых, мы не могли имитировать исторический процесс в псевдогенетической форме. Больше того, если нам и приходилось ставить подобный вопрос – если, например, спрашивали, откуда берется операция или ее материал, – то мы сразу же оказывались выброшенными за рамки того предмета, который задавался нашими исходными схемами.

Здесь нам приходилось уже говорить о механизмах развертывания действий сопоставления. Мы пытались найти некоторые генетические закономерности и механизмы в области операций и действий. Аналогичным образом мы вынуждены были ставить вопрос о происхождении материала в тех или иных знаках. При этом мы обращались к эмпирической истории, но что бы мы ни делали, мы каждый раз были вынуждены выйти за рамки наших схем и задаваемого предмета.

Крах не наступал лишь потому, что у нас было очень мощное понятийное и словесное обслуживание этих схем – со всеми входящими сюда интерпретациями, истолкованиями, разговорами о деятельности; мы каждый раз осуществляли этот выход довольно просто. Правда, благодаря этому появилась очень своеобразная раздвоенность между тем, что мы знали и понимали, с одной стороны, и тем, что мы изображали в рисунках – с другой.

Но эта раздвоенность, весьма отрицательная в определенных аспектах, в этом случае помогала нам осуществить такой выход за рамки ограниченного предмета, который нам был нужен – обстоятельство, на которое уже в течение двух лет постоянно обращал внимание О. Генисаретский, ругая всех нас как по отдельности, так и скопом.

Таким образом – я как бы подытоживаю все сказанное выше, – нам так и не удалось наложить на все эти схемы механизм восхождения от абстрактного к конкретному. Дальше мы поймем, что такой результат бы совершенно закономерным, ибо все то, что изображалось в этих схемах вообще, как теперь мы понимаем, не могло иметь развития. Поэтому нельзя было наложить на эти схемы механизм псевдогенетического развития.

Но когда мы – здесь я перехожу к самому важному пункту моего сегодняшнего сообщения – построили достаточное число подобных структурных схем и начали прикладывать их к разнообразному материалу – а это приложение шло в основном по двум линиям: с одной стороны, удалось объяснить какие-то моменты развития математики, с другой стороны, эти схемы оказались весьма продуктивными в психолого-педагогической области и позволили нам смоделировать некоторые моменты мыслительной деятельности детей, в частности процессы решения арифметических задач, работу с пирамидками и т. д., – когда, повторяю, мы начали прикладывать эти схемы к разнообразному эмпирическому материалу, тогда у нас сложилось совершенно особое представление о той деятельности, которая по идее должна была изображаться в этих схемах. Этот момент требует несколько более подробного разъяснения.

У нас, таким образом, были, с одной стороны, простейшие схемы вида:

а с другой стороны, значительный набор эмпирических явлений, которые мы относили к явлениям мышления, и мы, во-первых, строили из этих схем более сложные комплексные схемы, а во-вторых, мы прикладывали и эти усложненные, и простые схемы к фрагментам эмпирического материала и с их помощью достаточно хорошо изображали и объясняли выбранные нами куски. Конечно, при этом мы каждый раз ставили строго определенные задачи; в частности, мы спрашивали, какова структура того или иного рассуждения с точки зрения этих схем. Вы понимаете, что мы, конечно, могли увидеть в эмпирическом материале только то, что уже знали. На этом пути мы смогли решить целый ряд занятных историко-научных, методических и психолого-педагогических проблем.

Но, как всегда бывает в таких случаях, этого оказалось мало, и мы, стремясь обобщить выделенные нами фрагменты эмпирического материала, постоянно ставили вопрос: какова структура той действительности, которая в этих схемах изображается? Мы стремились построить единую картину той действительности, которая схватывается и представляется нами в подобных схемах. Собственно, эту онтологическую картину я и начал рисовать перед вами в прошлый раз.

Вы помните, что на это последовало замечание, что я делаю всю эту работу не систематически и лучше ее в таком виде не делать. Поэтому я вернулся назад и постарался разъяснить все те методические ходы, которые объясняют, почему и каким образом появилась эта картина. Сейчас я вновь могу к ней вернуться.

В прошлый раз я уже говорил, что главным на этом этапе была идея замещения, замещения некоторого операционально выделенного содержания ХD знаком (А). Знак (А) обязательно должен быть включен в деятельность. Поэтому сразу же возник вопрос, что чем замещается: замещается ли оперирование с объектом Х соответствующим оперированием со знаком (А) или же знак (А) уже снимает в себе содержание ХD, а оперирование со знаком привносится дополнительно и образует какое-то новое специфическое содержание?

Но как бы там ни было, главным была сама идея замещения. А так как у нас в схемах было много плоскостей и эти плоскости, взятые попарно, образовывали слои – и у нас, следовательно, были многослойные структуры, – то мы, естественно, должны были саму эту действительность, т. е. мир человеческой деятельности, представить по образу и подобию наших схем. Поэтому мы создали соответствующую онтологическую картину. При этом само замещение мы обобщали и говорили не только о замещении некоторого содержания, выделенного на реальных объектах, знаком, но также и о замещении одних объектов другими, о замещении одних знаков другими знаками и т. д.

В результате у нас появилась в онтологии достаточно сложная слоеная картина, в самом низу которой лежали объекты практических преобразований. Все объекты, включенные в одну и ту же деятельность и не различимые с точки зрения этой деятельности, уже в соответствии с закономерностями и механизмами самой производственной деятельности непрерывно замещали друг друга.

Этот факт фиксировался в новой, надстроечной сфере эталонов. Длинный ряд замещающих друг друга объектов выражался в одном эталонном объекте. Вопрос о том, как объект выталкивается в эталоны, я сейчас не обсуждаю, он рассматривался нами по-разному и на разном материале. Мне важно отметить лишь тот момент, что эталон всегда привязывался к определенному знаку. Следовательно, в третьей плоскости нашей действительности появлялись знаки, и к ним применялись другие деятельности; эти деятельности со знаками замещались другими знаками, знаками следующего уровня и т. д.

Описывая всю эту картину, я говорил вам, что она представляет здание того мира, который конструируется человеческой деятельностью, и если мы хотим получить изображение этого здания, то должны представить себе и описать все его улицы, переулки, переходы между этажами улиц – все то, посредством чего человеческая деятельность структурировала природу и тем самым создала собственно предметный мир человечества, в свою очередь определяющий человеческую деятельность.

Предметный мир человечества, как бы захватывающий природу и меняющий ее лицо, это и есть примерно такая структура, включающая массу разнообразных элементов и переходы между ними. Если теперь вы представите себе, что все это скомпоновано и организовано в пространстве не так, как мы строим наши здания, а таким образом, что разные структуры как бы вложены друг в друга, пересекаются друг с другом, существуют в одном пространстве и на одном материале – образно это можно представить так, что одни связи и образуемые ими структуры окрашены в синий цвет, другие – в красный, третьи – в зеленый и т. д. и что все они смыкаются и стыкуются друг с другом в материале знака, – если вы представите это в дополнение к образу здания, то вы получите достаточно точную картину мира человеческих предметов, или картину предметного мира. И вокруг этого мира, на его основе непрерывно течет и развертывается кинетика человеческой деятельности.

Это и есть та онтологическая картина, которую требовали все эти схемы и которая была нами в конце концов задана. По сути дела, названные схемы с самого начала задавали подобную картину действительности, но нужно было еще освободиться от фетишизма натуралистического представления.

Мне здесь хотелось бы обратить ваше внимание на то, что обычно называют «опредмечиванием человеческой деятельности». Мы не раз ставили вопрос о связях между объектами и деятельностью и при этом подчас недоумевали, каким образом деятельность подстраивается к объекту, каким образом она находит свои объекты. Но это, по-видимому, неверная постановка вопроса.

Удивительно не то, что деятельность связывается с объектом, удивительно и требует своего объяснения то, что вообще существуют объекты, что существует такая форма виденья и сознания всего мира. Если мы начинаем свой анализ с универсума деятельности, то объяснению подлежит застывание ее в форме объектов. Приходится объяснять, как вообще возможны и существуют объекты, каким образом многие пересечения разных деятельностей создают то, что мы называем объектом.