Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки (стр. 9 )

Мы говорим это и при этом не краснеем. Может быть, именно в этом заключена основная тайна мышления и все мистификации, которые оно создает, его успехи и его «неточности». Какими основаниями и средствами нужно обладать, чтобы из факта покраснения лакмусовой бумажки заключать о некоторых свойствах самого объекта?

Для современной физики это – одна из основных методических проблем (см., например, статью Руммера и Рывкина в журнале «Вопросы философии», 1964, № 7). В теоретическом плане эта проблема формулируется так: является ли свойство отношением или отличается от него? Здесь надо заметить, что само понятие свойства нужно нам для того, чтобы прогнозировать наш опыт.

Следовательно, мы на основании одного фиксированного отношения должны судить о других, будущих отношениях. Именно для этого вводится понятие «свойство». Но как вводятся свойства, как они работают, чем они являются в онтологическом плане – все это еще не объяснено. Здесь мы сталкиваемся с проблемой объекта и объектности, а также того, что «свойственно».

Теперь я вернусь к замечаниям Розина. Ведь здесь, по-моему, надо очень четко различать две деятельности. Деятельность по созданию группировок и структур сопоставлений, выделяющих определенное содержание, – это одно. А потом мы должны подняться в более «высокий» слой деятельности и оперировать с этими структурами или содержаниями, посредством них выделенными. Ясно, что здесь нужна уже иная деятельность, нежели та, посредством которой мы создавали саму эту группировку и выделяли новое содержание. Если это должна быть другая деятельность и если это понятно, то все твои вопросы, по сути дела, снимаются. Мне здесь важно, что эта деятельность с новым содержанием должна быть впервые создана, и она строится в соответствии с характером выделенного содержания. Особенность знаков состоит в том, что их материал лишь в некоторой степени определяет характер действий с ними.

Таким образом, знаки – это объекты, идеально пригодные для того, чтобы подставлять их в качестве заместителей или репрезентантов исходных содержаний. Они хороши тем, что не имеют своей собственной суверенной воли и выступают во вновь сконструированной деятельности как чистые метки содержания. Поэтому, когда я говорю, что деятельность со знаками замещает деятельность с содержаниями, то это известная натяжка, ибо действий с содержанием нет и они не могут быть созданы.

Действия со знаками есть форма, в которой осуществляются действия с содержаниями, и ни в какой иной форме они и не могут осуществляться. Поэтому правильнее говорить не то, что действия с содержаниями замещаются действиями со знаками, а то, как я это и делал с самого начала, что они осуществляются в форме действий со знаками.

Мне важно подчеркнуть двойственный и сложный характер понятия содержания. Нередко мы говорим, что оно вычленяется в исходном, изучаемом объекте. Но это лишь одна сторона дела. Другая, более важная, состоит в том, что мы создаем некоторую группировку или структуру из объектов, и, фактически, она становится тем, с чем работают и действуют потом. Содержание, таким образом, создается деятельностью человека. Содержание есть, по сути дела, более широкая структура, нежели исходный объект; она его объясняет; это структура, созданная сопоставлениями объектов. Но сама эта структура, созданная сопоставлениями, особым образом центрирована. Элементы в ней неравноправны; одни из них занимают особое место, благодаря тому, что к ним мы затем относим замещающий знак и выражаемое в нем знание.

Именно эта процедура и создает содержание как свойство объекта, она же создает, выделяет сам объект (в узком смысле этого слова). Таким образом, свертывание, о котором ты говоришь, происходит за счет мистической роли знака. Исходная структура сопоставлений обозначается знаком, а знак затем относится к объекту. Таким образом, решение той методической задачи, которую не могут решить Руммер и Рывкин на пути анализа объектов как таковых, легко решается в другом «пространстве», в пространстве «предметов», создаваемых связкой структур объектов с замещающими их знаками.

Мне важно подчеркнуть, что мы фиксируем в знаке не просто объект Х, а то, что мы изображаем как ХD. Но это и есть особое символическое изображение для того, что выступает как структура сопоставления.

Итак, некоторое время мы движемся и работаем в нижней плоскости объекта. Потом мы поднимаемся в более высокую плоскость, на следующий этаж того здания, здания мира, которое строится людьми. На этом следующем этаже находятся знаки и действия, прикладываемые к ним. Складывается, таким образом, структура или иерархия вида:

Когда все это уже сложилось, мы приступаем к логическому анализу и хотим понять, что такое (А) и что такое (А)l, и что такое ХD. Мы хотим понять, чем являются так называемые значения, смыслы и содержания знака. Я хочу подчеркнуть, что понятие содержания при таком способе движения отнесено не к объектам, а к знакам и знаниям. Мы говорим не о содержании объекта или в объекте, а о содержании знака или знания. И здесь нам приходится ответить – если сделать скидку на некоторую неточность постановки самой проблемы, обусловленную тем, что мы ставим вопрос о содержании отдельного, изолированного знака, – что это содержание заключено в той структуре сопоставлений объектов, которая была создана в нижележащей плоскости.

Розин. Это непонятно. Если ты говоришь, что знак используется вместо структуры сопоставления объектов, то это не пройдет.

Я уже говорил об этом выше. Здесь не может быть замещения в том смысле, в каком ты употребляешь это слово. Здесь знаком и действием, приложенным к нему, замещается не структура объектов, взятая в действиях, ее создающих, а те действия, которые должны были бы быть приложены к созданному таким образом содержанию, если бы мы хотели им оперировать. Таким образом, действие со знаком замещает некоторое мнимое, подразумеваемое действие с содержанием, которого еще нет, которого не может быть, которое может появиться только как действие со знаком.

Снова повторяю, что ты здесь постоянно делаешь одну и ту же ошибку, полагая, что содержание существует именно как содержание, отдельно от формы, и что между формой и содержанием устанавливается связь, подобная связи между двумя вещами. Если ты откажешься от этой ложной мысли, то все станет на свое место и твои вопросы просто отпадут.

Розин. По сути дела, говоря о замещении, ты всегда привносишь сюда особые моменты. Ты говоришь, что мы фиксируем содержание в знаке или что мы относим знак к объекту и т. д. То есть ты каждый раз переходишь на иной язык. Ты здесь всюду начинаешь говорить о мистической функции и роли знака. Ты начинаешь пользоваться иными понятиями, нежели понятие замещения.

То, что ты говоришь о разных языках, имеет бесспорный реальный смысл, и над этим надо подумать. Но я много раз уже говорил об условности употребления здесь термина «замещение». Возможно, что употреблять этот термин и отождествлять его или даже как-то сопоставлять с замещениями объектов и практической деятельности неправильно. Все это, повторяю я, нужно подробно обсудить.

Но в этом контексте все это для меня несущественно. Мне нужно зафиксировать и объяснить лишь строение двух плоскостей, расположенных одна над другой, и зафиксировать сам факт перехода в ходе развития мышления от одной плоскости к следующей, более «высокой». Я снова повторяю, что в следующем докладе я специально разберу способ рассуждения, продемонстрированный ; я постараюсь показать, что так рассуждать нельзя. А сейчас мне важно передать вам свое общее представление об этой действительности.

Я утверждаю, что понять природу знаков и объектов, с которыми работает человек, не учитывая того, что человек вообще всегда живет в искусственном, им построенном, структурированном и иерархированном мире, невозможно. Мы должны исходить из структуры, содержащей ряд плоскостей, или слоев замещений. Я утверждаю: если вы хотите понять, что такое форма и содержание, то вы прежде всего должны взять всю эту структуру в целом.

Чтобы доказать факт существования такой структуры и объяснить ее устройство, нужно провести специальные генетические исследования. Я этим сейчас не занимаюсь. Я исхожу из существования этой структуры, как из данного. Я анализирую ее, показывая, каким образом мы вводим понятие формы и содержания на этой структуре и зачем нам нужно введение этих понятий.

Несмотря на то, что Розин является для нас крупнейшим специалистом по генетическим исследованиям, несмотря на то, что именно ему принадлежит большое число работ, объясняющих происхождение и становление этой структуры, он, утверждаю я, не сумел понять сути и природы абстракций формы и содержания и не умеет пользоваться ими правильно. Суть проблемы заключается в следующем.

Слева у нас охарактеризованная выше структура. Мы особым образом подходим к ней и пытаемся проанализировать ее, пользуясь категорией формы и содержания. В чем суть этого анализа и как мы его осуществляем?

Пока мы ввели лишь термины «форма» и «содержание». Мы хотим понять, что именно они обозначают, или, иначе, что именно с их помощью выделяется и фиксируется. Ответить на эти вопросы – это и значит ответить на вопрос, что такое содержание и форма. В частности, мы должны решить вопрос, существует ли содержание в виде некоторой субстанции. Иногда говорят, что содержание – это деятельность. Но это неправильно, ибо ведь в изображенной слева структуре мы имеем только статические образования: внизу, в плоскости содержания – определенные структуры сопоставлений, а наверху, в плоскости формы – отдельные знаки или знаковые системы. И нам нужно ответить на вопрос, почему, собственно, одно мы называем содержанием, а другое – формой.

Мне кажется, что употребление понятия деятельности в этой связи создало ряд неправильных интенций и что это нередко приводило нас к ошибкам. Мы провели большой цикл исследований, которые важны в том плане, что они позволили нам понять, в чем наша ошибка, и уточнить исходные понятия. Но сами исходные понятия и попытки интерпретировать изображение левой (на схеме) структуры как структуры деятельности были ошибочными. Я буду говорить об этом дальше.

Нам ясно, что в качестве субстанции содержание существовать не может. Но если это не субстанция, то тогда, говорят, это – деятельность. Я утверждаю, что и этот тезис – неправильный, что содержание есть некоторая структура, созданная действиями сопоставлений объектов. Эта структура является некоторой целостностью и некоторой единицей.

Мистификация содержания и попытки трактовать его как деятельность возникли, мне кажется, из-за того, что мы ввели символическое изображение ХD. А эта D трактовалась и понималась нами как момент деятельности, часто – как операция. И сколько мы ни говорили, что содержание есть фактически не одно D, а ХD и что я мог бы поставить все это в квадратные скобки и заместить одной буквой С и тогда тот факт, что содержание есть структура сопоставлений, выступал бы отчетливо, тем не менее, эта сторона дела недостаточно осознавалась, и мы продолжали трактовать содержание как деятельность, а не как чистые отношения и структуры.

Здесь мне хочется обратить внимание на один момент, который и образует основу той мистификации, которую призвано осуществлять мышление. Сопоставление объектов осуществляется за счет действий. Именно действия сопоставления мы фиксируем в значках черточек в схеме сопоставлений. Когда действие сопоставления осуществляется, то можно считать, что эта структура существует, когда же действия сопоставления осуществились и закончены, то структуры сопоставлений больше нет. Ее больше нет, но мы при этом перескочили к знаку и начинаем работать с ним. Отношения замещения больше нет, и, чтобы оно образовалось, нужно знак отнести обратно к каким-то элементам объективной плоскости. Но к чему, спрашивается, вы будете его относить? Вы можете отнести знак либо к исходному объекту, к Х, либо к объекту-эталону, либо к индикатору. Но к индикатору, как я уже говорил, он отнесен быть не может: по его изменениям мы судим о свойствах исходного объекта или объекта-эталона.

Поэтому нам остается относить его только к тому, что есть и осталось, следовательно, не к структурам сопоставлений, а либо к исходному объекту, либо к объекту-эталону. Но в этой новой ситуации между ними, фактически, нет никакой разницы, они абсолютно одинаковы – как объекты, неразличимые с точки зрения определенной деятельности.

В более сложных структурах сопоставлений объект-эталон неравнозначен исходному объекту, например, часы как эталон движения неравнозначны другим движениям, и потому, что они стандартизированы, и потому, что они особым образом сконструированы, в частности имеют циферблат. Поэтому в этих более сложных случаях мы никогда не познаем и не сознаем в качестве объекта эталоны, а всегда относим знак к исходному объекту.

Но тогда единственным образом решается и вопрос о том, где и как может существовать содержание. С одной стороны, содержание есть структура сопоставлений, в которую исходный объект Х входит в качестве элемента – и в этом плане, наверное, точнее и нагляднее было бы рисовать все это как

– а с другой стороны, оно может существовать лишь в том, что остается после сопоставлений и к чему относится в конечном итоге наш знак, то есть оно может существовать лишь в объекте Х. Именно с этого места – а мы его должны запомнить – я начну в следующий раз обсуждение того способа рассуждения, который нам представил в свое время .

Итак, я пытался ответить на вопрос, что такое объективное содержание. Причем, не столько рассмотреть его именно в функции содержания и объяснить, почему оно является содержанием – это требует специального обсуждения, – сколько в плане того, что это вообще такое. Далее я должен ответить на вопрос, что такое знаковая форма и, главное, что такое связь замещения. В частности, что изображают две стрелки, которые мы обычно вводим в эти схемы. При обсуждении этого круга вопросов, мне придется полемизировать с другими подходами, которые были в нашей истории.

28.06.1965

Схемы и объекты в деятельностной онтологии

Как обычно, я начну с краткого резюме основных положений двух прошлых докладов.

Мы ввели в качестве исходной схему:

Объективное содержание___________ знаковая форма

связь значения

Я говорил, что эта схема несет на себе много различных смыслов, которые сложным образом переплетаются и содержат целый ряд противопоставлений другим точкам зрения и концепциям. Затем я начал систематически разбирать все эти противопоставления. Прежде всего эта схема и способы ее употребления в анализе были противопоставлены традиционному формально-логическому подходу к анализу знаковых текстов. В самом суммарном и грубом виде различие этих двух подходов может быть изображено следующей схемой. Способ работы формального логика может быть представлен примерно так:

Имеется некоторый текст. Это – знаковая цепочка, с которой работает исследователь. Прежде всего он подходит к этому тексту, как всякий другой мыслящий человек. Он понимает этот текст, а это значит, что за материалом значков он видит некоторый смысл. Мы пока не знаем, из чего складывается этот смысл, но всякий человек, знающий данный язык, так или иначе понимает подобный текст. Если мы спросим такого человека, в чем именно состоит смысл читаемого им текста, и таким образом поставим перед ним задачу передать этот смысл каким-то иным способом и в иной форме, нежели то, как он выражен в уже имеющемся тексте, то он, по-видимому, даст нам какой-то другой текст или какое-то другое знаковое выражение этого же самого смысла. Обычно считается, что это второе изображение будет изображением того же самого смысла, и в практике нашей работы мы обычно бываем удовлетворены этим, т. е. подобным двояким представлением одного и того же смысла. Мы говорим, что человек сказал нам «то же самое, но другими словами». Когда у нас есть два таких текста – первый и второй, выражающие один смысл, – то за счет особого их сопоставления мы начинаем отделять смысл как таковой от его выражения, или от плана выражений. Один текст мы начинаем рассматривать как выражение смысла как такового, другой – как форму его выражения. При этом не важно, какой именно текст выступает для нас в качестве смысла, а какой – в качестве формы его выражения. Каждый раз второе знаковое выражение будет считаться другим выражением того, что представлено в первом тексте. Вот позиция формального логика.

Для того чтобы отделить нашу позицию от этой, мы к первому изображению добавим изображение еще одного логика, который сознательно и принципиально подходит к анализу этих текстов иным путем и способом. Объект рассмотрения второго логика – вся первая ситуация, т. е. и тексты, и первый логик, их читающий и понимающий. Схематически это можно представить так:

В качестве призмы, через которую второй логик смотрит на всю эту ситуацию, призмы, задающей сам способ видения этой ситуации, выступает схема, которую мы изобразили выше – связи знаковой формы с объективным содержанием. Эта схема выступает как шаблон, или трафарет, через который второй логик видит сам текст. Мне важно подчеркнуть: не понимание текста первым наблюдающим, нет, а сам текст. Благодаря этому текст выступает как двухплоскостное образование.

Далее, второй логик может поставить особую группу вопросов: как текст, имеющий такую структуру, понимается первым логиком? как в таком тексте выделяется смысл? – и т. п. Но все это будут следующие этапы работы, относящиеся уже к другим предметам. Все знания, получаемые о процессе понимания, будут относиться им не к тексту как таковому, а к ситуации чтения и понимания текста первым логиком. Значит, поставив вопрос о понимании текста, второй логик переменит объект исследования. Мне важно также подчеркнуть, что он должен будет относить это понимание к тексту, представленному в двух плоскостях, и, возможно, к еще более сложным структурам предмета.

Из сопоставления двух приведенных выше рисунков следует, что объективное содержание в моем понимании отнюдь не равнозначно смыслу. Это – два разных понятия, относящиеся к разным предметам. Смысл – это то, что видит и выделяет человек, читающий текст, а объективное содержание – это элемент самого текста.

Точно так же нетрудно заметить, что если мы ставим вопрос о природе и объективном строении текста, то на первом этапе мы должны будем вообще отбросить понимающего человека и тот смысл, который он выделяет в тексте. Мы должны будем понимать текст как образование, объективно имеющее двухплоскостную структуру, независимо от того, включено оно в процесс понимания его каким-то индивидом или не включено.

Именно здесь, таким образом, происходит отделение собственно логико-социального плана анализа от психологистического плана анализа, привносящего в анализ знаков понимающего их индивида. Именно последняя позиция приводит к тезису, что не существует значений знаков вне людей и процессов понимания ими этих знаков.

С точки зрения второго плана анализа как объективные содержания знаковых текстов, так и их значения существуют совершенно безотносительно к работе понимания текстов теми или иными индивидами. Знаки объективно имеют значение, и только поэтому они – знаки. А уже затем эти объективно существующие содержания и значения понимаются индивидами и предстают перед ними как некоторый смысл. Но это будет уже второй, дополнительный предмет.

Я кратко изложил первую линию противопоставлений нашей схемы другим точкам зрения. Она докладывалась вам в позапрошлый раз. Сейчас мне важно было еще раз резюмировать этот результат, так как, несмотря на резко проведенное противопоставление двух возможных точек зрения, по-прежнему вставали вопросы, можно ли говорить о значениях и содержаниях знаков как о чем-то объективно существующем и независимом от процессов понимания. Я старался показать, каким образом нами вводятся различные абстракции и при какой именно абстракции мы получаем право говорить о содержаниях и значениях как о чем-то объективно существующем. Я сейчас не обсуждаю вопрос, соответствует ли это действительности, так как в контексте нашего движения он не имеет смысла. Мне важно было показать, каким образом мы приходим к такой абстракции и задаем наши предметы изучения.

Второе принципиальное противопоставление, которое рассматривалось мной во втором докладе, касалось классической сенсуалистической схемы познания, сводящей его к разным уровням отражения. Напомню вам, что в самом грубом виде она предстает как схема следующего вида: есть объекты, которые действуют на органы чувств человека, в анализаторах возникают ощущения, они затем перерабатываются в восприятия, последние перерабатываются в мысли или в концепты, мысли выражаются в знаках, а знаки относятся к объектам, благодаря чему складывается связь обозначения. Последняя связь – обозначения – выступает как продукт и результат всего процесса отражения, изображенного этой схемой, как продукт психической работы индивида, как продукт работы его головы.

В прошлый раз я говорил вам о том, что самый тяжелый, можно даже сказать, сокрушительный удар сенсуалистической схеме мышления наносит даже не столько то, что все ее элементы и связи оказались необоснованными с эмпирической точки зрения и противоречат всему тому, что мы получаем в разных науках, и даже не то, что эта схема, фактически, так и не была построена как некоторая модель с достаточно правдоподобными механизмами, а то, что развертываемое в ней представление о механизмах отражений и познаний не могло быть согласовано с социолого-исторической точкой зрения. Я говорил о том, что во многих из бытующих сейчас и господствующих концепций эклектически соединяются совершенно разнородные вещи: вульгарно-материалистическая и сенсуалистическая схемы познания с Марксовым представлением о социальной природе языка и мышления. Но они соединены быть не могут. В этой связи я говорил, что сейчас все работы в области наук о духе распадаются на две резко противостоящие друг другу группы.

Одну группу представляют работы, в которых делается попытка рассмотреть все предметы, в том числе язык и мышление, на основе действительно социологических представлений – как некоторое социальное явление, как явление, носителем которого является социум как таковой.

Другую группу – те работы, которые пытаются оживить и использовать эту вульгарно-материалистическую схему. Это – собственно психологистическая, или, как иногда говорят, физиологистская точка зрения, представляющая теоретически давно опровергнутые, а практически очень живучие взгляды. Она возобновляется все вновь и вновь, в первую очередь благодаря попыткам инженерного анализа и конструирования машин, воспроизводящих мышление.

Анализ неудач, связанных с использованием этой схемы заставил нас поставить вопрос о совершенно ином задании предмета исследования. Я говорю о том, что нечто, представленное нами в виде связи между знаками и объектами, нечто, лежащее вне головы индивида, может быть выделено в качестве основной и исходной связи, в качестве особого предмета исследования, и для объяснения (как своего происхождения, так и своего функционирования) совершенно не нуждается в ссылках на мыслящую человеческую голову. Наоборот, все ссылки на мыслящую голову привносят в изучение этого предмета массу затруднений и парадоксов, вообще делают невозможным развертывание этого предмета, ибо все апелляции к голове до сих пор являются мистическими и, по сути дела, ненаучными.

Я утверждал в прошлый раз, что если мы выделим этот предмет и начнем его развертывать, то мы таким образом получим то, что образует основу, или ядро, всех тех процессов и явлений, которые обычно называются мышлением. Я подчеркивал, что все попытки связать происхождение этого предмета с работой головы, с тем, что происходит там или оттуда проистекает, ложны. Здесь очень точным, на мой взгляд, является высказывание . Он сказал, что мышление не продуцируется головой, а проходит через голову, вступая в нее извне и затем выходя из нее опять вовне. Можно сказать, что мышление существует вне головы индивида, там оно возникает и там же, как правило, протекает. А то, что появляется в голове, есть уже отражение того мышления, которое сначала существует вне ее. Итак, именно в связке между объектами и знаками существует то, что образует сердцевину и ядро мышления.

Обсуждая весь этот круг вопросов, я подчеркивал, что, строя теорию мышления, мы все время исходили из идеи восхождения от абстрактного к конкретному. Мы понимали, что отнюдь не все стороны и свойства реально существующего мышления могут быть поняты при ограничении предмета исследования лишь тем, что выражено на этой схеме связки объектов и знаков. Но мы полагали, что на основе этой схемы, исходя из нее и развертывая ее, можно будет затем понять и все другие стороны и свойства мышления, в том числе, подключая голову, и те, которые происходят в ней и характеризуют индивидуальное приспособление отдельных людей к социальному человеческому мышлению. Мы полагали, что все остальные свойства мышления должны объясняться на основе этой исходной структуры. Вопрос, следовательно, заключался только в том, как ее построить, чтобы затем можно было осуществить названную программу.

Итак, отношение объектов и знаков есть исходный предмет нашего анализа. Но когда мы говорим: отношение между объектами и знаками, то мы задаем лишь некоторую установку, некоторую интенцию на предметную область. Мы еще ничего не говорим о том, как должен строиться и развертываться этот предмет. И поэтому вопрос заключается в том, как его нужно построить и развернуть. Здесь мы переходим к собственно методическому вопросу о средствах, путях и методах построения науки вообще и научной теории в частности.

Развернуть предмет некоторой науки – это значит построить, создать особые структурные схемы, которые бы задавали модели, или систему моделей, этого предмета. Затем нужно оправдать эти схемы как задающие некоторую онтологию развертываемого предмета с точки зрения более широкого целого. Для нас это означало, что исходные схемы языкового мышления нужно было поместить внутрь схем социального целого. После этого нужно было построить собственно знания, описывающие разные стороны этой действительности, знания, которые мы могли бы использовать в каких-то практических ситуациях.

Но, чтобы ответить на вопрос, как построить подобный предмет и как его развернуть, мы должны предварительно поставить вопрос еще более общего характера. Мы должны поставить вопрос о том, как вообще развертываются подобные предметы, чем мы при этом пользуемся. Этот вопрос имеет прямое отношение ко многим из тех замечаний и реплик, которые были сделаны на двух предыдущих докладах. Здесь важно подчеркнуть, что, говоря о связке между объектами и знаками, я указываю отнюдь не форму представления предмета моих исследований, я лишь указываю примерно на ту область эмпирического материала, которая должна быть описана в новой теории.

Я говорю, что наше исходное определение языкового мышления задает примерно ту область, которая должна быть описана, а потом я спрашиваю, как же, собственно, должен быть построен соответствующий предмет. Поэтому, если схематически изображать то, что я делаю, то нужно задать сначала наше исходное структурное изображение, по нему определить эмпирическую область, видеть эту эмпирическую область как то, что изображено в исходной схеме, потом как бы стереть эту схему и считать, что мы имеем черный ящик, который еще должен быть каким-то образом структурно представлен и описан в знаниях:

Итак, я должен начать с обсуждения вопроса, как вообще может происходить развертывание предмета науки и как мы вообще работаем при задании подобных предметов.

Первое, что должно быть подчеркнуто, это примат схем, задающих предмет и область эмпирической обработки.

Схема вида:

объективное содержание __________ знаковая форма

является первой схемой, которую мы вводим в теории языкового мышления. Она задает нам, с одной стороны, область эмпирического материала, а с другой – все дальнейшие схемы предмета.

Но здесь необходимо спросить в собственно объективном плане: что же именно она задает? Дело в том, что наряду с этой схемой мы имеем еще эмпирическую область, которая задавалась отнюдь не нашей схемой, а всеми теми представлениями о мышлении, которые были накоплены в истории науки. Поэтому кроме схемы и того, что она задает в эмпирическом материале, у нас имеется еще один, особый способ задания эмпирического материала, относимого нами к сфере мышления.

И здесь возникает целый ряд довольно сложных вопросов особого рода. Мы будем относить к эмпирическому материалу различные тексты, в которых зафиксированы результаты мыслительной работы различных людей; возможно, сюда нужно будет отнести и еще какие-то, иного рода, проявления, например сами акты мышления, если мы их сможем схватить в каком-то непосредственно данном материале, отличном от самого текста.

Мне сейчас не важно, что именно попадает в эмпирическую область. Мне важно очертить сам функциональный блок эмпирического материала и подчеркнуть, что его определение и ограничение является отнюдь не простым делом и задается всегда несколькими различными процедурами. Мне важно сказать, что всегда существуют особые описания эмпирического материала, заданные предшествующими научными разработками.

Вполне возможно, что эти описания сами входят и должны быть включены нами в эмпирический материал. Этот вопрос, очень интересный сам по себе, не может анализироваться мной сейчас. Я рассматриваю не строение эмпирической области, а лишь ее содержание. И здесь важно подчеркнуть неопределенность очерчивания, или ограничения, области эмпирического материала для мышления.

Это значит, что на первом этапе мы не можем быть уверены в том, что правильно и достаточно полно очертили эту область, что в нее попали все акты мышления и вместе с тем не попали какие-то другие явления, по сути дела, не являющиеся мышлением. Вы понимаете, что сказанное в полной мере относится и к описаниям эмпирического материала.

Итак, вводимые нами схемы с самого начала существуют как бы в треугольнике:

Теперь возникает вопрос: как мы будем работать с таким схематическим изображением, что, собственно, с ним будем делать, развертывая предмет исследования?

В позапрошлый раз я уже говорил, что этот вопрос довольно подробно разбирается в моей работе «К методологии исследования деятельности и взаимоотношений людей», выполненной около года назад. Я не буду повторять всех рассуждений, проведенных там, лишь очень коротко повторю основные моменты.

Схема может использоваться прежде всего как некоторый трафарет, который накладывается на некоторые фрагменты эмпирического материала и вырезает из него «куски», соответствующие этой схеме. Тогда где-то, образно говоря, «между» эмпирическим материалом и схемой будет строиться ряд или колонка «схем-изображений». С помощью них мы будем вырывать из эмпирического материала отдельные фрагменты, соответствующие схеме. Если мы накладываем наши схемы-средства на эмпирический материал – а, по сути дела, мы как бы выуживаем таким образом некоторые куски эмпирического материала, – то каждая из полученных таким образом схем-изображений предстает перед нами как некоторый кусочек эмпирического материала с наложенной на него схемой, т. е. как кусочек эмпирического материала, организованный этой схемой. При этом эмпирический материал как бы штампуется, т. е. расчленяется и объединяется в соответствии с этой схемой, а сама схема, как мы обычно говорим, специфицируется благодаря этому эмпирическому материалу.

Это значит, что, помимо того значения, содержания и смысла, которые она имела раньше как схема-средство, она приобретает еще все то, что имелось в соответствующем эмпирическом материале, всю сумму зафиксированных в нем признаков объекта. Наша схема, таким образом, как бы насыщается «мясом» эмпирического материала.

Итог этой работы – никак не связанный между собой набор отдельных схем-изображений, фиксирующих отдельные фрагменты того, что мы называем мышлением. Нетрудно сообразить, что характер всех этих единиц заранее задан характером нашей схемы-средства. Таким путем мы не можем получить ничего структурно большего, чем то, что было заложено с самого начала в этой схеме. Поэтому вся область эмпирического материала, которую мы обрабатываем, распадается на множество совершенно одинаковых с точки зрения структуры образований, относимых к разному эмпирическому материалу и представляющих его.

Совершенно очевидно, что таким образом нельзя построить ни теории, ни предмета нашего исследования. Но такое утверждение – это уже переход к следующим, другим функциям схем, а мне пока важно отметить, во-первых, функцию трафарета, в которой выступает схема-средство, а во-вторых, функцию изображения некоторого эмпирического материала, которую эта же схема приобретает, благодаря отнесению ее к эмпирическому материалу.

На мой взгляд, одним из очень важных достижений нашего семинара было это различение названных выше функций и его закрепление в нашей работе. Мне важно подчеркнуть также, что это различение не является столь уж простым и тривиальным, как это может показаться на первый взгляд. Здесь самое главное, что применение схемы-трафарета ничего не меняет в самой этой схеме. От того, что мы использовали ее в качестве штампа и наложили на эмпирический материал, в самом штампе ничего не изменилось. Результат употребления штампа – появление некоторого нового образования – схемы-изображения. Смешение этих двух образований и, соответственно, двух разных функций схемы происходит очень часто, чуть ли не у всех и приводит к большим затруднениям и ошибкам в анализе.

Как я уже сказал, путем наложения отдельных схем-средств на эмпирический материал нельзя получить системы предмета и нельзя развернуть теоретическую картину изучаемой действительности. Поэтому эти же, в принципе, схемы – а я с самого начала рассматривал их как исходные – должны выступать в качестве материала для получения более сложных схем-средств, они должны стать «клеточками», из которых мы будем затем развертывать тело нашего предмета. Классический пример такого использования схем – «Капитал» К. Маркса. Уже Маркс и Энгельс дали нам весьма существенное и важное осознание методов своей работы, понятие клеточки и идею восхождения от абстрактного к конкретному, которая в дальнейшем анализировалась и .

Здесь можно и нужно поставить вопрос о том, каким образом развертываются подобные схемы и, в частности, в какой мере при этом используется эмпирический материал, в какой мере сама процедура дедуктивного развертывания исходных схем связана с движением по этому материалу. Это очень интересная тема, но я сейчас полностью отвлекаюсь от нее. Мне важно подчеркнуть лишь один момент: как бы ни строились эти процедуры развертывания, в конечном счете они обязательно должны выступать как зафиксированные в некоторых правилах работы и определяемые ими.

Мне важно зафиксировать также сам факт, что в результате этой работы из исходной схемы должна родиться другая, более сложная схема. Потом, на основе той же самой процедуры или какой-либо другой, заданной нами аналогичным образом, должна быть получена еще одна, третья схема, более сложная, чем вторая, и т. д. Вполне возможно, что на первых этапах переходы от первой схемы ко второй, от второй к третьей и т. д. осуществляются на основе анализа самого эмпирического материала, и сами схемы выступают как изображения этого материала. Внешним образом дело выглядит так, как будто мы просто находим вторую схему, изображающую новый эмпирический материал; примерно так: