Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки (стр. 8 )

Принципиально другая точка зрения состоит в том, что объекты замещаются другими объектами или знаками. При этом появление этого самого отношения замещения и есть появление мысли. И никаких других мыслей, кроме как происходящих таким образом, быть не может. Но, принимая такую схему, мы, естественно, не обсуждаем проблемы происхождения мысли в голове человека как чего-то такого, что идет от объекта. Такой схемы вообще не возникает. Здесь можно двигаться исключительно в сфере социума, только, так сказать, в межиндивидуальном эфире, и при этом объяснять необходимо совершенно другое, а именно то, как появляется в системе трудовой деятельности обезьян, становящихся людьми, это отношение замещения одних объектов другими объектами. И последующую фиксацию отношения замещения в знаках.

Совершенно иначе ставится тогда и вопрос о том, каким образом в объектах выделяются те или иные стороны и каким путем происходит их отражение. Не потому мы выделяем что-то в объекте, что поворачиваем его различным образом и с помощью головного мозга отражаем различные стороны этого объекта в мыслях, понятиях или концептах, а потому, что мы замещаем один объект другим, в принципе на него не похожим (хотя первоначально они могут быть довольно сходными, хотя бы с точки зрения их практического использования). За счет того, что схватывается такая связка между двумя объектами, и происходит реальное и независимое от нашей головы (вначале, во всяком случае) выделение некоторых сторон в объектах.

Отношение замещения носит двухсторонний характер: тождества и различия. Это зависит оттого, что вы хотите делать, какова линия вашей практической работы. Либо вы зафиксируете тождество, и тогда у вас первый объект будет выражаться во втором объекте, при этом выражаться будут одинаковые стороны, либо вы каким-то образом должны будете выделять их различие.

– Говоря об «объекте», вы употребляете это слово как функциональную или как материальную характеристику? Другими словами, может ли здесь в функции объекта браться действие?

В принципе, действие так рассматриваться не может, ибо объект понимается материально, а не функционально.

– А вот это отношение замещения возникает где-то в индивидах или вне их?

Это возникает не в индивидах, это происходит в трудовой деятельности ...

– А может быть, отношение замещения все-таки возникает не в деятельности, а в связи с индивидами?

Это все вопросы из следующих глав. Пока мне важно задать исходную идею.

– Какие из схем, о которых говорилось, появились первоначально?

Сначала появилась схема «объект – знак», точнее, «действительность – знак». При этом действительность здесь понимается не как то, что задано в эмпирическом материале, а как то, что получается потом. Эта схема испытала ряд трансформаций и перешла затем в схему объектных замещений. Как все это происходило, я буду сейчас говорить.

– Если принимается эта схема отношения замещения, то существенным ли является вопрос, где происходит замещение – в индивидах или вне индивидов, где-либо еще?

Это очень существенно. Больше того, я бы сказал, что это и есть самое главное. В схеме этот момент пока действительно не отражен. Мне сейчас важно затвердить исходную мысль. Дальнейшее строгое логическое развитие этой идеи представляется мне достаточно трудным. Но я надеюсь, что мы это проделаем.

Я напомню основной смысл того, что сейчас говорилось. Я утверждал, что введение и использование этой схемы (объективное содержание – связь замещения – знаковая форма) содержит в себе концентрированные противопоставления целому ряду традиционных подходов.

Я обещал рассмотреть эти противопоставления в некоторой последовательности. Сейчас мы рассмотрели первый, исходный смысл обсуждаемой схемы. Она является отрицанием традиционной сенсуалистической точки зрения, утверждающей существование активного объекта и пассивных ощущений и восприятий, а также представлений об активной мысли, возникающей в результате мозговой работы. Эта традиционная сенсуалистическая схема представляла знак как выражающий мысль и как обозначение объекта. Самым главным возражением против этой схемы было ее несоответствие историческим и социологическим представлениям. Это отчетливо выяснилось при анализе происхождения языка и мышления.

Я опустил историю четырехлетних попыток объяснить происхождение языка и мышления на основе другой схемы и сразу перешел к результатам этого движения. Эти неудачные попытки заставили нас пересмотреть само понимание мышления. Мы, во-первых, вынуждены были отказаться от субстанционалистского понимания мысли как некоторого концепта, или, другими словами, как некоторого физиологического или психологического образования, находящего в мозгу человека. Как я уже говорил прошлый раз, ни физиологические, ни психологические исследования подобного образования не обнаруживают ни в мозгу, ни вообще где бы то ни было.

Во-вторых, мы вынуждены были пересмотреть всю схему и поставить после объекта не его отражение в ощущениях, восприятиях и т. д., а поставить после объекта знак. При этом, если в традиционной схеме знак рассматривался как конечный этап этого длительного, проходящего через голову процесса, то мы знак, замещающий объект, и связь между исходным объектом и замещающим его знаком поставили в самом начале – как исходное образование.

Причем это образование ничем из мыслительной сферы не опосредовано, а наоборот, само является исходным и задающим все дальнейшее. Не потому знак относится к объекту, что он (знак) выражает мысль, – мысль возникает потому, что в некоторых особых условиях знак начинает обозначать объект. Знак начинает обозначать объект, еще будучи не связанным с мыслью. Мысль возникает потом.

Значит, сам факт обозначения, или, как мы говорим, замещения, должен быть объяснен исходя из чего-то другого, а не из мысли. Мы следуем той линии, которая стремится объяснить возникновение мышления из трудовой деятельности. При этом мы движемся, минуя рассмотрение всего, что относится к психолого-физиологичес­кой сфере. В этом состоит первый и основной смысл изложенного мной принципа – как некоторого знамени.

– Правильно ли понимать, что в развиваемой схеме знак понимается как объект, находящийся в функции замещения.

Я сейчас отвечаю на этот вопрос коротко, ибо в дальнейшем буду этим заниматься. Знак понимался в двух смыслах. Во-первых, он понимался как объект замещающий. Но так как это было слишком широкое определение, ибо существуют и такие замещающие объекты, которые не суть знаки, то всегда также присутствовал и в интуитивной сфере работал второй признак, собственно эмпирический признак знака как такового. Знака как знака, а не объекта. Поэтому, когда мы говорим, что знак есть то, что замещает объект, то мы этим самым не определяем знак, а просто вставляем знак, уже имеющий определение, в некоторую более широкую структуру. Мы говорим, что основная функция знака есть замещение, а то, что его делает знаком, необходимо специально исследовать.

Здесь я хотел бы вылить ушат холодной воды на весь тот энтузиазм, который был в моих словах до сих пор. Ведь я, по существу, рассказывал о том, что объяснить происхождение языка и мышления, пользуясь схемой опосредующей работы мозга, не удалось. Это заставило нас исходить из другой структуры отношения между объектом и знаком. Так в качестве исходной структуры появилось отношение замещения. В этом движении, и это совершенно очевидно, было много субъективного и психологического. Работа, исходящая из одной схемы, оказалась безрезультатной. Приняли другую.

Но в этот начальный период новая схема была еще настолько обща и абстрактна, что давала возможность ставить вопрос, который был задан мне в прошлый раз: «Ну и что?». Действительно – ну и что? Естественно, возникает вопрос, который тогда же был поставлен: «Так вы думаете, что эта ваша схема “объекты – связь замещения – знаковый материал” есть отражение всего мышления? И вы думаете, что на базе этой тощенькой схемы изобразите и объясните сложнейший мыслительный процесс и сумеете это сделать, отвлекаясь от индивида, от работы его мозга, пренебрегая всем этим и запрещая даже разговаривать об этом?».

Здесь надо отвечать, что, конечно же, нет, не так. Объяснить мышление во всей его полноте на базе нашей исходной схемы не удастся. Но мы к этому и не стремимся. Дело в том, что мы исходим из совершенно другого понимания механизмов развертывания научной теории.

Обратите внимание на ход всего этого движения. Смысл выделения той структуры, которую я называю мышлением, из какого-то гораздо более широкого, интуитивно чувствуемого целого, заключается в том, что был задан особый абстрактный предмет.

Вместо очень сложной структуры, содержащей разнородные элементы, мы получили сравнительно простой предмет, содержащий всего два образования и одну связь. Оба эти образования имели то преимущество, что они существуют объективно. Нам не требуется залезать в голову и совершенно не нужны какие бы то ни было гипотезы относительно того, что в этой голове происходит. Это явления, которые даны нам объективно, т. е. вне головы человека, и которые поэтому можно объективно рассматривать и изучать. Мы уже в этот момент знали – и это является вторым результатом, полученным Зиновьевым, – что подобные сложные структуры анализируются методом восхождения от абстрактного к конкретному.

Это означает (я сейчас говорю очень кратко), что подобные структуры нельзя раскладывать на составляющие элементы. Мы уже знали, что при движении по методу восхождения от абстрактного к конкретному надо брать какую-то одну исходную структуру, заданную в виде особого абстрактного предмета. Эта структура должна удовлетворять одному двухстороннему требованию: во-первых, она может быть понята безотносительно ко всем тем связям, из которых она вырвана; во-вторых, все другие связи не могут быть поняты безотносительно к нашей исходной структуре.

Из этого следует, что, развертывая исходную структуру путем восхождения от абстрактного к конкретному, мы можем и должны присоединять к ней какие-то другие связи. Что здесь принципиально важно? Здесь важно противопоставление такого движения методу анализа и синтеза. Я обычно рисую это таким образом: если мы имеем структуру А, B и т. д., то мы не выделяем отдельно А, затем В и т. д., а берем сначала А, затем подсоединяем к нему B и получаем, затем подсоединяем С и получаем. При этом мы подчеркиваем, что В не может существовать без А. Существование В становится возможным только на базе существования А, а потом мы берем С, существование которого возможно только на базе существования В, а следовательно, и А. В этом и состоит сущность метода восхождения от абстрактного к конкретному.

Когда такая структура была выделена, то в качестве основного встал вопрос: действительно ли мы выделили здесь такую связь, которая может быть понята независимо от всех остальных, скажем, независимо от связи чувственного отражения, и действительно ли это такая связь, что мы сможем построить, исходя из нее, все другие связи, имеющиеся в том сложном целом, которое мы называем мышлением? На оба эти вопроса мы ответили утвердительно. Мы считали и считаем, что мы получили возможность не апеллировать к чувственной связи не потому, что таких связей не существует в природе (в реальности эти связи, вероятно, существуют), а потому, что выделенная нами связь по своему генезису и происхождению в социуме действительно является определяющей и задающей все остальные.

Из этой выделенной нами связи и на ее основе возникли все другие. А следовательно, выведение надо начинать с нее. Выделенное нами образование получило условное название «языкового мышления». «Языковое мышление» бралось нами в отличие от «мышления» как более сложного эмпирически заданного образования, в котором, помимо выделенной нами структуры, содержится еще масса всяких других структур, по-видимому, другого рода, но которые должны быть выведены из языкового мышления как из исходной структуры.

Выделенное нами образование было названо «языковым мышлением» не потому, что с нашей точки зрения существует еще и какое-то другое, неязыковое мышление. Это чисто условное название, являющееся во многом неудачным, поскольку оно вызывает подобные ассоциации и противопоставления. Надо было бы придумать другое название, но в последние десять лет это словообразование закрепилось и вошло в употребление.

Когда я в прошлый раз высоко оценивал требование Зиновьева о применении категории «форма – содержание» и сравнивал его по значению с открытиями Галилея относительно движения, то я при этом и имел в виду отмеченные мной два момента.

С одной стороны, удалось выделить абстрактный предмет. Когда мы говорим об абстрактном предмете, это значит, что развертывая такой предмет, нельзя рассчитывать на непосредственное его совпадение с эмпирическим материалом. Не похож наш абстрактный предмет на то, что мы имеем в эмпирической действительности, точно так же, как никогда и нигде на Земле не реализуется открытый Галилеем закон, что все тела падают на Землю с одинаковым ускорением. Не падают они в действительности с одинаковым ускорением, в действительности они падают с разными ускорениями. И, тем не менее, механика строится на законах Галилея.

Точно так же и здесь, в нашем случае. На самом деле, наверное, даже такой связи не существует. Но это есть исходная связь того абстрактного предмета, построив который и конкретизируя который, мы придем к структуре, объясняющей эмпирические явления и позволяющей ими управлять. Поэтому я утверждаю, что языковое мышление есть исходная абстрактная структура для изучения более широкого целого называемого мышлением вообще. Языковое мышление – в нашем условном употреблении этого словосочетания.

– В самом начале было сказано, что выделяемая связь имеет объективное существование, а в конце говорится, что она в реальной действительности не реализуется, а является только связью, вычленяемой в абстрактном предмете.

А кто, где, когда сказал, что объективность равнозначна отнесению к эмпирической действительности.

– Тогда возникает вопрос: что такое объективность?

Объективность здесь понимается в очень узком смысле. Это все то, что существует вне пространства, ограниченного кожным покровом человека. Объективно – в смысле не субъективно, т. е. то, что существует вне субъекта.

– В чем представлена та система, из которой выделяется исходная абстрактная структура?

Она очерчена той областью мыслительных явлений, которые на данный момент выделяются человеком как относящиеся к области мыслительного. При этом возможно, что на основе разворачивания нашей схемы мы какие-то вещи не сможем объяснить. Но тогда мы наберемся окаянства и заявим, что человечество ошиблось и что это вообще не мыслительное, а нечто другое. Хотя надо стремиться к максимально возможному охвату.

Но это не все. Кроме того, эта область еще очерчивается нами внутри как относящаяся к сфере языкового мышления. Здесь, между прочим, появляется различие между эмпирическими и экспериментально наблюдаемыми фактами. Подобно тому, как Галилей сформулировал свой принцип равноускоренного падения тел вне зависимости от их массы и тем самым дал возможность Ньютону, Торричелли и другим поставить соответствующие эксперименты, доказывающие сформулированное положение – подобно этому мы, развертывая свою схему, будем особым образом соотносить ее с эмпирическим материалом и создавать особые искусственные экспериментальные ситуации. Такие экспериментальные ситуации, в которых исследуемые явления выступали бы в чистом виде.

– Что выступает в качестве клеточки, которая в дальнейшем будет развертываться? Сама абстрактная схема или некий конкретный представитель, репрезентирующий выделенную связку?

Задаваемый вопрос имел бы смысл, во второй своей части, если бы уже не было дано ответа на его первую часть. Первоначально, примерно до 1957 года мы полагали, что сама эта структура может выступать в роли клеточки. Но в 1957 году выяснилось, что по целому ряду признаков она в качестве клеточки выступать не может.

В частности, этот вопрос обсуждается в моей диссертационной работе. В ней я воспользовался различением клеточки и единицы. Мы взяли у Выготского различение элемента и единицы и дали ему новое употребление.

Таким образом, я отвечаю: клеточка – это ни то, ни другое.

Разница же между абстрактным представлением и конкретным воплощением весьма существенна, но она требует обсуждения в другом контексте. Эта проблема во многом связана с вопросом о функции употребляемых нами изображений. Вопрос, кстати, во многом еще не выясненный.

– Здесь произошла подмена того вопроса, который я задавал.

Вы уверены, что я не ответил на ваш вопрос?

– Я уверен в этом.

Тогда отвечу иначе. Дело в том, что представить себе развертывание исходной клеточки не удалось. Попытки такого развертывания потерпели неудачу, и было выяснено, почему это проделать невозможно. Те же процедуры развертывания, которые представлялись возможными, были описаны в работе, получившей название «О принципах построения генетической теории».

М. Насколько я понял, ответ на этот вопрос Щедровицкий дает в другой работе, о взаимоотношениях. В этой работе есть специальная глава об употреблении и развертывании схем подобного типа.

– Как называется эта работа точно?

Она называется «К методологии исследования деятельности и взаимоотношения людей».

Двигаемся дальше. Что важно подчеркнуть в качестве второго принципиального момента? Когда появилась идея замещения и диады замещения, то она применялась к трем различным областям.

Если стремиться к еще большей точности, то необходимо отметить, что идея замещения появляется в формальной структуре типа «А есть B» или «Сократ есть человек». Для того чтобы оказалось возможным подобное суждение, необходимо должна существовать еще и третья позиция, ибо одно замещает другое по отношению к некоторому третьему. Этот момент мы будем подробно рассматривать дальше в другом контексте.

Второй знак «человек» замещал первый знак «Сократ» в отношении к объекту. При этом сама связка замещения присутствовала, но специально исследователем не фиксировалась. Этот круг вопросов получил в дальнейшем детальную разработку, в частности в дискуссиях этого года о позиции наблюдателя и в тех вопросах, которые задавал .

Мы к этому еще вернемся. Этот момент замещения всплывал, по сути дела, во всех наших работах. Первоначально это замещение трактовалось очень широко. Сначала появилось замещение одного знака другим. Затем замещение некоторой действительности (как мы говорили тогда, теперь мы называем это «объективным содержанием») знаком. Появилось новое понимание отношения замещения – замещение одного объекта другим. Стояла задача свести эти разные представления о замещении к единому основанию, точнее, вывести одно из другого. При этом мы двигались, так сказать, сверху вниз – от формальных замещений к семантическим и от них к объектным. А выведение должно было идти наоборот.

Таким образом, была поставлена задача. Для объяснения происхождения языка и мышления, т. е. появления знака в функции обозначения, надо было вывести его из трудовой деятельности, т. е. оттуда, где его заведомо нет. Ибо там, где есть объектные замещения, т. е. непосредственно в труде, там знака нет. В зависимости от того, на какую область интерпретировалось понятие замещения, оно приобретало тот или иной специфический смысл. В области семантико-синтаксических исследований возникла проблема значения. В других областях этой проблемы значения не было.

Такой сопоставительный анализ, охватывающий все три области, проводился нами непрерывно, и мы все время имели в виду все три области и необходимость строить одни замещения на основе других. Одновременно в каждой из этих областей развертывается свой особый цикл исследований, о которых я буду сейчас говорить. Но прежде, чем я перейду к этому, нужно сделать одно общее замечание, несколько опережающее предстоящие выводы.

Мы выяснили, что мышление и «чувственное отражение» не стоят в одной линии, мышление не есть надстройка над чувственным отражением. Они лежат как бы в разных линиях и плоскостях анализа.

Здесь вообще нужно сказать, что представление о мышлении как о надстройке над чувственным отражением в истории философии действительно было, но лишь в самое последнее время чувственное отражение стали трактовать как особую ступень познания и говорить о развитии познания. Я думаю, что это сделали малограмотные преподаватели философии, и притом вопреки основному кругу идей собственно марксистской философии. Но сейчас это представление получило довольно широкое распространение. Чувственное отражение и мышление, с нашей точки зрения, лежат как бы на разных уровнях объекта. Чтобы пояснить это, я воспользуюсь образом, предложенным . Это «бегущая строка» над зданием «Известий». Там есть набор электрических лампочек, по которым идет ток и которые то горят, то не горят по строго определенным физическим законам. Но если мы будем обращаться к законам электрического тока, то мы никогда не сможем понять, как возникает то или иное сообщение, почему по электрическому табло бегут одни, а не другие буквы и слова. Сообщения на этом табло должны исследоваться совсем в другом предмете. Примерно такое же отношение существует между чувственным отражением и мышлением. Вообще, подобные структуры весьма характерны для человеческой деятельности. Например, подобное же стыкование двух разных структур рассматривают Д. Миллер, Ю. Галантер и К. Прибрам в самом начале главы VI своей книги «Планы и структура поведения». Таким образом, сейчас это уже достаточно выявленный и установленный факт. Поэтому, чтобы объяснить природу мышления, мы не должны обращаться к анализу тех механизмов чувственного отражения, которые лежат как бы под ним и на основе которых оно осуществляется.

С другой стороны, и наоборот, все собственно мыслительные механизмы можно объяснить, рассматривая схемы объектных, знаковых и формально-знаковых замещений. А уже на этой основе можно объяснить многие явления, обнаруживаемые нами в истории науки. И все это можно сделать без всякого обращения к чувственному отражению и его механизмам.

При этом, объясняя природу мышления, мы не должны обращаться к чувственному отражению и искать какие-либо «добавки» и «дополнения», которые превращают чувственное отражение в мышление. Сама идея поиска добавок возникает потому, что мы неправомерно сравниваем мышление с чувственным отражением и стараемся объяснить первое через последнее. Чтобы объяснить бег словесных сообщений над зданием «Известий», нужно рассмотреть те структуры объединения разных процессов, которые создала человеческая выдумка, человеческая конструктивная деятельность. В каком-то плане это совпадает с аристотелевским понятием материала и формы.

Мышление есть особая «форма», которая накладывается на материал чувственного отражения, хотя по механизмам своим оно возникает и осуществляется иначе – особым образом структурируя чувственное отражение и включая его внутрь себя в качестве элемента.

Вернемся к основной линии нашего движения. Объектные замещения, как вы уже догадываетесь, вводятся крайне просто. Если вы берете какие-либо вещи, используемые в практике, то они очень скоро гибнут, разрушаются. Чтобы продолжить деятельность, нужно заменить исходный, разрушившийся объект другим, таким же. Таким образом, происходит непрерывное функциональное замещение объектов, включенных в нашу практическую деятельность. Совершенно независимо от человеческого сознания или мышления складываются ряды замещения объектов, неотличимых друг от друга с точки зрения той деятельности, в которую они включены:

Но таким образом, как вы видите, мы очень просто объясняем происхождение объектного замещения. Оно необходимо должно происходить, чтобы осуществлялось воспроизводство деятельности. Основанием для идентификации, или отождествления, объектов служит действие. Мне важно подчеркнуть, что эти замещения происходят независимо от осознания самих отношений замещения и природы того продукта, который в результате получается, – ряда замещений. Но когда такие ряды сложились, то, по сути дела, появилась новая действительность, и она может стать объектом анализа и осознания. Сам по себе ряд замещений, возникший в периодически повторяющейся деятельности, еще не объект, но он может стать объектом сопоставления, если возникнут соответствующие действия сопоставления.

Когда такие сопоставления возникают и ряд замещающих друг друга объектов практической деятельности становится объектом этих сопоставлений, то это значит, что возникает собственно мыслительная деятельность. При этом, как правило, и если не с начала, то довольно рано, из этого ряда выделяется особый объект – эталон, который становится образцом при изготовлении других объектов. Здесь может возникнуть возражение, что и первый ряд замещений был создан сознательно. Я слышу такое возражение.

Но здесь нельзя путать друг с другом деятельность и естественные процессы или продукты, возникающие в результате этой деятельности. Каждое замещение «стершегося» объекта другим, новым – это сознательный акт. Сознательной является сама замена одного объекта другим. А ряд есть бессознательно возникающий продукт, и, чтобы он вошел в сознание, нужно еще сделать его объектом нашей специальной деятельности. Именно как ряд. Здесь интересно, что сделать ряд объектом деятельности – это не значит взять его весь, целиком; достаточно взять один фрагмент ряда, скажем, одно или пару отношений замещений. Но тем самым мы возьмем именно ряд, т. е. отношение замещения, именно как новый и особый объект.

Здесь, наверное, важно подчеркнуть все те принципиальные изменения и переломы позиции, которые происходят, когда мы переходим от выборки и подбора замещающих объектов к их изготовлению, т. е. к производству. Здесь происходит масса интереснейших преобразований, каждое из которых может и должно стать предметом обширных и сложнейших исследований. Но я сейчас отвлекаюсь от всего этого. Меня будет интересовать лишь чисто феноменологическое указание на сам этот факт – появление, необходимость появления нового объекта, нового действия с рядом как таковым и связанное с этим возникновение собственно мыслительной деятельности и базы для появления специфически мыслительных замещений.

Мне важно также подчеркнуть, что здесь происходит выделение особого образования, называемого обычно «культурой». Это, прежде всего, те эталоны, которые выталкиваются из подобных рядов замещений объектов и служат, с одной стороны, как бы представителями этих рядов и всех объектов, расположенных в них, а с другой стороны – образцами для производства новых объектов такого же рода. Но это значит, что вытолкнутый объект, объект-эталон, начинает выступать в особой производственной функции. А вместе с появлением производства развивается и особая сложная деятельность сопоставления различных объектов с эталонами по многим и различным свойствам и характеристикам.

Задав эталоны и особые способы их употребления, мы делаем следующий шаг в псевдогенетическом (и, следовательно, весьма искусственном, в рамках особого предмета) выведении мышления. Здесь важно также, что в структуре отождествлений всегда появляется еще особое отношение к третьему объекту, объекту-индикатору.

Следующим шагом довольно естественно выводится знак. Уже сам эталон, поскольку он берется как элемент культуры и в своей функции эталона, является знаком. Это еще не языковой знак, и, чтобы вывести последний, нужно, во-первых, объяснить источники, из которых берется материал речевых знаков, а во-вторых, те ситуации, в которых этот материал начинает сопровождать употребление эталонов и вступает с ними в связь именования.

Эти вопросы отчасти разбирались в моей статье по методологии происхождения языка. Существует, как известно, много теорий, объясняющих происхождение материала языка. Мне совершенно неважно, какая из них победит и окажется правильной. Лично мне больше всего импонирует теория «трудовых шумов». Но сейчас это совершенно неважно. Главное, что такой материал появляется. Важно объяснить, каким образом возникает связь между ним и объектами, начало употребления некоторого материала в качестве знака. Здесь важно, что я разделяю два момента: первое – появление связки именования и второе – появление отношения замещения объектов эталоном. Двух этих компонентов достаточно, чтобы затем объяснить развитие всех других форм языково-мыслительного употребления материала словесных знаков.

Таким образом, мы начинаем с того, что фиксируем в эмпирическим материале три различных вида замещений. Наша задача заключается в том, чтобы увязать их все в единой системе и вывести либо одни из других, либо же все три вида из чего-то особого, от них отличного. Мы сделали это, задав прежде всего поле деятельности, которое своим протеканием осуществляет идентификацию объектов. Возникшие таким образом ряды замещений становятся новым объектом, особым образом в эту деятельность включенным.

При этом выделяется и как бы выталкивается в более высокую плоскость множество объектов-эталонов. Складывается, по сути дела, двухплоскостная, точнее, двуплановая структура. Потом над всем этим и в связи непосредственно с эталонами появляется третья плоскость – речевых или словесных знаков. Она возникает из условий коммуникации, и ее происхождение должно быть объяснено именно в этом предмете – коммуникации.

Знаковая функция в своем простейшем виде появляется благодаря появлению функции эталона. Эталон – это уже в каком-то смысле знак. Но затем знаковая функция должна быть перенесена на другой материал. Когда это произойдет, то изменится и сама функция.

Таким образом, происхождение знаковой функции обозначения не связано органически со специфическим материалом речи – звуками, движениями или графикой. Первоначально знаковая функция возникает на чисто объектном материале, у объектов-эталонов, и лишь затем ее перенимает специфически речевой материал – звуки, движения или графика.

Иными словами, эталон благодаря своим основным функциям приобретает еще и побочную функцию – быть обозначающим, знаком. Когда мы говорим: «Сделай это», – то объект-эталон, на который при этом указывают, выступает и как образец вещи, которую нужно сделать, и как обозначение.

Итак, функция эталона влечет за собой функцию обозначения. А выделяется и приобретает особое самостоятельное выражение и существование функция обозначения потом, когда появляется новый, особый материал, предположим, трудовых шумов, который – а он возникает в особой связи коммуникации – может нести на себе лишь функцию обозначения и не может нести на себе функцию эталона.

Конкретно эти процессы разбирались нами на материале числа. Там особенно отчетливо выявился механизм, при котором речевой знак отрывается от эталона и начинает нести на себе одну лишь и отдельную функцию обозначения. Мы называли этот процесс отщеплением функции за счет появления второго материала, сопричастно работавшего вместе с первым материалом; а само сопричастие второго материала обусловливалось необходимостью коммуникации.

Мне очень важно подчеркнуть – и это будет важнейшим пунктом в дальнейшем изложении, – что таким образом деятельностью человека осуществляется структурирование мира. Это происходит благодаря выталкиванию набора эталонов, отнесению всех других объектов к эталонам и установлению особых связей между эталонами. Я хочу здесь сказать, что так называемый человеческий мир, на мой взгляд, очень напоминает фантастические проекты городов будущего, когда вся земля уже застроена и нет ни одного природного явления, которое не было бы искусственно создано и не служило бы человеческой деятельности, в частности, производству.

Подобное структурирование мира начинается с нижних «этажей» самих объектов и поднимается все выше и выше, сначала в ряд эталонов, потом дальше – в ряды все новых и новых надстраивающихся друг над другом знаков. Знаки принимают на себя сначала функцию обозначений, а потом также и функцию изображений.

Мы начинаем говорить о знаковых моделях. Так постепенно идет вверх, все выше и выше, структурирование мира. Так строится искусственный мир, в котором мы стремимся установить простой порядок и гармонию, распланировать его как систему пересекающихся стритов и авеню. Именно эта система и есть то, что может быть названо социальной действительностью человека. Часто именно эту действительность и называли действительностью «понятий».

На нижней плоскости функциональных объектов мы создаем, благодаря действиям сопоставления, различные группировки объектов, а затем замещаем их одним знаком и тем самым представляем в нем новое содержание, созданное действием сопоставления. Мы переходим из одной плоскости в другую. Но в следующую плоскость попадает не сам новый объект-группировка, не структура, созданная сопоставлением, а один знак, замещающий эту структуру.

Этот знак точно так же может выступить в качестве функционального объекта, он организуется в новые структуры сопоставления – это могут быть таблицы, матрицы и т. п. – и снова замещается одним знаком. Новая структура опять свертывается в одном объекте, и это создает условия и возможность для появления новых действий и способов оперирования. Фактическим объектом приложения этих действий являются структуры объектов, или, еще точнее, созданные таким образом содержания. Но реально и актуально мы прикладываем это действие не к ним, а к замещающему их одному объекту.

Розин. Все эти рассуждения проходят, если при этом не дается объяснение того, что такое свертывание.

Я говорю здесь о замещении, и, на мой взгляд, это очень хорошее объяснение, делающее на время ненужным объяснение того, как происходит свертывание. Точнее, именно тот факт, что мы замещаем структуру сопоставлений одним знаком, а потом относим этот знак к одному элементу этой структуры как его обозначение и форму фиксации, и есть объяснение механизма замещения.

Розин. Все равно непонятно, что такое замещение. Значит ли это, что материал знаков привязывается к структурам сопоставлений? Если у нас была деятельность с одним объектом, а потом на место первого объекта вступил другой объект, то это понятно, и понятно, что здесь происходит замещение. Между первым и вторым объектом нет никаких связей. А когда ты говоришь о замещении объективных содержаний знаком, то это понимается как связь. Можно ли и в этом случае понимать замещение таким образом, что с одним начинают работать вместо другого? Если так, то ты никогда не получишь знаний.

Ты прав. Знаний таким образом я не получу, но я и не собираюсь их получать. Мне важно подчеркнуть только один момент. Подобно тому как в практической деятельности один объект вступает на место другого, так и здесь знак вступает на место структуры объектов и затем одного из объектов этой структуры. Разница между этими случаями и тем, что мы имеем в практической деятельности, состоит в том, что здесь одна деятельность – с определенными объектами – замещается другой деятельностью – со знаками.

Если вы спросите меня, каким образом осуществляется подобное замещение одной деятельности другой деятельностью, как все это вообще возможно, то я отошлю вас к специализированной линии исследований происхождения. Мне важно пока не анализировать эту сторону дела, а просто зафиксировать, в чисто феноменологическом плане, сам факт замещения. Я понимаю, что при этом совершенно опускаются или не могут быть исследованы многие стороны той действительности, о которой мы сейчас говорим.

Например, меня уже давно занимает и волнует вопрос о том, как мы переносим некоторые характеристики индикатора и изменений, происходящих в нем, на исходный, исследуемый объект. Когда исходный объект окрашивает лакмусовую бумажку в красный цвет, то мы говорим о свойстве или способности этого объекта окрашивать лакмус. Лакмусовая бумажка покраснела, а мы, осуществляя удивительную мистификацию, говорим, что исходный объект обладает свойством окрашивать лакмусовую бумажку. Иначе, мы говорим: исходный объект есть кислота, т. е. объект, окрашивающий лакмус в красный цвет.