Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки (стр. 2 )

Типичными здесь являются аспиранты, и весьма характерно, что логические представления того типа, о которых я говорю, были развернуты наиболее полно и систематически именно в практике обучения аспирантов. Из всего сказанного следует, что нельзя ставить рядом, через запятую, выражения «логика познания», «логика науки», «логика научного исследования», как это делают Таванец и Швырев, отчасти Копнин и другие. Все это принципиально различные логические представления, работающие в разных контекстах деятельности. В решении этой частной задачи и состоит одна из целей данной серии докладов.

***

В качестве средств нашего дальнейшего анализа выступают:

· методическое требование рассматривать все логические положения и теории в контексте тех более широких социальных требований, ради решения которых они вырабатывались, и в контексте их употребления;

· некоторое общее представление о необходимом строении науки, в частности ее членение на несколько цехов, а внутри этих цехов – на средства, изображения, онтологические схемы, формальные знания, методические положения и т. п.;

· представление об организмическом характере развития всякой науки.

Опираясь на эти средства, мы можем теперь рассмотреть историю развития логики с тем, чтобы выяснить: 1) как менялся характер тех практических проблем и задач, которые детерминировали различные этапы развития логики; 2) по каким линиям и на основе каких онтологических схем пошло развитие логики и в какой мере продукты этого развития соответствуют новым требованиям в логике, которые формулируются, в частности, в лозунге разработки логики научного исследования.

Чтобы дать вам представление о смысле и характере этой работы, я сразу же скажу о тех результатах, к которым мы пришли в своих исследованиях и к которым я должен буду придти в докладе. Я постараюсь показать, что развитие логики как с точки зрения исходных схем анализа, так и с точки зрения онтологических представлений о предмете и объекте изучения пошло по такому пути, что это в принципе исключило какую-либо возможность решения действительных проблем как методологии и логики науки, так и логики научного исследования.

Вместе с тем я постараюсь показать, что реальная история развития логических идей в подавляющем большинстве случаев трактуется грубо неверно или просто извращается (в одних случаях в силу «партийных» интересов, в других просто из-за неграмотности) в том смысле, что представляется и изображается как история развития формальных представлений с игнорированием или отрицанием большой, а по сути дела, даже решающей роли так называемых неформальных моментов. Я постараюсь показать, что развитие формальных моментов логики вообще не может составить целостного образования и системы науки.

Совершенно очевидно, что я в этой серии докладов не смогу проделать этой работы систематически и с должной детализацией. Мое изложение будет предельно схематично и обобщенно. При этом я буду ссылаться на уже проделанные и по большей части опубликованные нами исследования, формулируя здесь лишь их результаты.

В одном лишь пункте будет сделано исключение: на протяжении всей этой части доклада я буду цитировать недоступную большинству присутствующих работу Генриха Шольца, главы немецких формалистов 20-х и 30-х годов, по истории логики. Это очень небольшая работа, но она охватывает почти всех логиков и характеризует их место в развитии логических идей. Мне очень важно, что Шольц был формалистом и сторонником логистики; именно с этой точки зрения он рассматривал всю историю логики. Но и он вынужден был признать, что подавляющее большинство логических работ должно быть отнесено либо просто к неформальной логике, либо же к попыткам формального представления этой неформальной логики.

Мне это тем более важно, что во многих специальных исследованиях и статьях, затрагивающих историю развития логических идей, эта мощная когорта неформальных логиков просто даже не упоминается и, наоборот, делаются утверждения, прямые или косвенные, в том духе, что-де в истории были только формалисты, а всякие попытки неформального развертывания науки логики нарушают ее исконную традицию, даже противоречат ей и поэтому должны рассматриваться как ревизионистские и идущие вопреки всему ходу развития науки.

Шольца поучительна в том отношении, что она показывает лживость подобных установок и утверждений и признает фактическое преобладание неформальных направлений. Именно поэтому я выбрал ее для ссылок и буду, может быть, излишне густо приводить имена из этой работы, чтобы утвердить вас в правильности излагаемой мной позиции. Одним словом, по ходу дела я постараюсь показать, что в истории логики так называемая неформальная традиция была значительно более мощной, чем формальная. Перечисление всех этих моментов важно для нас еще и в том особом плане, что все они требуют в будущем включения их в историю логики. Попыток написания истории формальной логики достаточно много, и вместе с тем нет, по-видимому, ни одной истории неформальной логики. И если мы хотим ассимилировать всю прошлую культуру и превратить все существовавшие ранее попытки построения неформальных логик в единый предмет логики, то нам придется такую историю написать.

Я хочу еще раз повторить здесь тезис, что нам крайне необходим специальный семинар по истории логики. Мы должны будем уже в самое ближайшее время начать работу, рассчитанную по первому кругу на пять-десять лет, чтобы построить в отношении этой истории то, что Зельц называл антиципирующей схемой, т. е. общий план и общую схему истории логики, которые затем будут заполняться конкретными исследованиями по этим неформальным логикам.

Первое, с чего вынужден начать Г. Шольц, это два признания. Шольц утверждает, что термин «логика» в его современном смысле сложился только после Гегеля и что именно ему мы обязаны внедрением этого понятия в общее сознание. Это утверждение необходимо сопоставить с другим, довольно известным и широко принятым утверждением, что термином «формальная логика» мы обязаны И. Канту. А до этого такой предмет, по существу, и не выделялся.

Вместе с тем Шольц вынужден отметить, что так называемые логические исследования Аристотеля и с точки зрения традиции, и с точки зрения наших нынешних представлений были не совсем логическими, а образуют скорее то, что позднее его последователи и ученики объединили в системе «Органона». «Зажав» историю между этими двумя именами – Гегелем и Аристотелем (может быть, Платоном) – и рассматривая ее с позиции каких-то современных представлений, мы и должны ответить на вопрос, что же такое логика. Сюда войдет также и анализ того, что может быть названо происхождением логики. Здесь мы должны прежде всего рассмотреть, чем характеризуется возникновение логики, как произошли исходные логические проблемы и задачи.

Конечно, чтобы ответить на все эти вопросы, нужны специальные, очень детальные и скрупулезные исследования. Я сейчас не обладаю необходимым материалом для того, чтобы обсуждать здесь все эти вопросы систематически. Поэтому я изложу, весьма отрывочно и фрагментарно лишь некоторые соображения, которые кажутся естественными для постановки задач исследования.

Для Аристотеля характерно, что он рассматривал науку как совокупность или систему «знаний», выраженных в предложениях и высказываниях. Он производил деление и классификацию этих предложений, выделяя, с одной стороны, то, что мы сейчас называем, пользуясь модернистской терминологией, «аксиомами», а с другой стороны, то, что мы называем «теоремами». С точки зрения Г. Шольца задача Аристотеля состояла в том, чтобы показать, каким образом из аксиом могут быть получены теоремы. Правила этих операций и были тем, что в дальнейшем стали называть схемами или правилами логики, т. е., другими словами, формы фиксации этих операций образовали «тело» логики.

При этом в термин и само понятие «получения» Г. Шольц вкладывал двойной смысл, что соответствовало всей логической традиции, вплоть до второй четверти нашего столетия.

Проблема «получения» знания теснейшим образом связана с проблемой истинного и ложного. Исходной, как вы знаете, была ситуация дискуссий с софистами. Существовал целый ряд утверждений, которые не могли быть проверены путем непосредственного отнесения к чувственному опыту. И вместе с тем в дискуссиях нужно было каким-то путем выяснять, истинны они или ложны. Основанием и принципом, относительно которых их проверяли в условиях спора, стала «корректность», с которой их получали из других положений, которые считались исходными.

Если вы начнете штудировать «Аналитики» Аристотеля, то увидите, что он все время говорит не о «выводах», как принято говорить сейчас, а о «доказательстве». Сам силлогизм рассматривается им как инструмент доказательства. Хотя Аристотелю многие и многие более поздние исследователи приписывали понятие вывода, у него, по-видимому, этого понятия не было и не могло быть. Силлогизм вводился, следовательно, не в контексте вывода, а в контексте доказательства.

Мои утверждения могут показаться вам не очень значительными, но это будет ошибка. Относя силлогизм к сфере доказательства, а не к сфере вывода, я тем самым ввожу особую область работы, по обоснованию или доказательству, утверждаю, что у Аристотеля она уже была, что она существенно отличается как по единицам, так и по схемам от всего того, в чем или где существует вывод.

Силлогизм был формой, которая задавала схему получения теорем из аксиом в контексте особой работы доказательства. И лишь наличие этого специфического момента создавало, или порождало, то, что мы могли бы назвать «научным знанием».

В принципе, весьма сомнительно, что у Аристотеля было понятие науки и научного в нашем современном смысле. Скорее, речь должна идти о каких-то особых знаниях или знаниях особого типа. Мы их сейчас склонны называть научными, но, наверное, правильнее было бы определить их имманентным образом, т. е. через саму процедуру доказательства. Особые знания, о которых здесь идет речь, это знания, полученные с помощью дополнительной процедуры доказательства, или, иначе говоря, еще дополнительно доказанные знания, и только они могли считаться знаниями в прямом и подлинном смысле этого слова.

Таким образом, доказательство является необходимым элементом или моментом в процессе получения или создания совокупности или системы «научных знаний» («научных» в том специальном смысле, о котором я сейчас сказал).

Само по себе доказательство должно обосновывать истинность знания. Истинность не в плане его соответствия реальности, а в смысле правильности или корректности получения этого предложения или высказывания из некоторых аксиом (опять-таки в том специфическом смысле, о котором я выше сказал).

Благодаря этому и возникает та двойственность в трактовке понятия получения, о которой я выше сказал. Хотя сам Шольц – а его работа написана в 1930 году – говорит о процедурах получения предложений, нетрудно заметить, что фактически «получения» знаний (в прямом и точном смысле этого слова) здесь не было, и схемы или правила силлогизма не давали возможности получать предложения, высказывания или знания.

Именно это, на мой взгляд, самый основной и решающий вопрос, который мы должны детальнейшим образом исследовать и обсудить. От нашего взаимопонимания в этом пункте будет зависеть, по сути дела, все наше дальнейшее общение.

Нужно ответить на вопрос, что представляли собой силлогистические правила. Сначала я сформулирую основной тезис, а потом буду разъяснять и обосновывать его.

Чтобы сформулировать основной тезис, я воспользуюсь основным представлением конструктивной деятельности. Предположим, что надо построить некоторое рассуждение, или, иначе говоря, некоторый процесс получения определенного предложения, или высказывания. Чтобы получить его, нужно заранее знать, каким требованиям должен удовлетворять нужный нам процесс, рассуждение. Мы должны, следовательно, задать определенные признаки или характеристики рассуждения (процесса получения знания). По сути дела, мы должны иметь утверждение вида: определенный процесс получения знаний или определенное рассуждение будет правильным, если оно будет удовлетворять определенным признакам. Представим себе, что мы задали все признаки, которым должен удовлетворять продукт нашей деятельности. Спрашивается: определяют ли эти признаки, по условию уже известные нам, характер нашей деятельности? Можем ли мы рассматривать эти признаки, в какой бы форме они ни были заданы, пусть даже в форме схем, как некоторый порождающий механизм?

Если мы таким образом поставим вопрос, то не трудно заметить, что ответ будет единственным: нет, не можем. Задание некоторых характеристик или признаков продукта нашей деятельности еще пока ничего не говорит о характере порождающего его механизма.

Но тогда спрашивается, какую роль играют эти характеристики. Наверное, мы можем сказать, что признаки и характеристики продукта деятельности участвуют наряду с массой других средств, интуитивно используемых человеком, в качестве одного из параметров, управляющих этой деятельностью. Но это – лишь один из параметров, а наряду с ним существует много других.

Теперь я могу сформулировать основной вывод. Особенность логики, на мой взгляд, заключается в том – речь идет, конечно, о логике Аристотеля, – что был выдан один частичный набор признаков, определяющих «правильность» получаемого высказывания, причем через описание определенного типа связи между этим высказыванием и «аксиомами», из которых оно получается.

Здесь очень интересна наша трактовка продукта. Ведь мы можем говорить, что продуктом нашей деятельности будет конечное высказывание. Но мы точно так же можем говорить, что продуктом нашей деятельности является получение этого высказывания, и тогда связь между теоремой и аксиомами, выражающая или изображающая получение (в смысле доказательства) теоремы из аксиом, и будет тем, что мы назовем продуктом.

Гигантским заблуждением многих направлений формальной логики было то, что они в дальнейшем рассматривали связь между аксиомами и теоремами как само движение, как процедуру, как мышление, а не как продукт, который должен быть получен. Слава богу, в последние десятилетия нашего века это заблуждение, я думаю, рассеяно уже окончательно.

Конечно, здесь очень интересен анализ применения понятий процесса и движения к подобной структуре. Связь между одним и другим, особенно если мы трактуем одно и другое как состояния чего-то единого, совершенно автоматически интерпретируется как изображение некоторого перехода или движения; в этом случае процесс рассматривается как характеристика изменения чего-то, а не как самостоятельная субстанция, которой самой по себе приписываются определенные признаки.

Интересным также является вопрос о том, чем, собственно, детерминирована связь между теоремой и аксиомой. Обычно, когда отвечают на этот вопрос, то противопоставляют законы одних предметов законам других. Полагают, например, что мышление, или рассуждение, имеет свои специфические законы, независимые от законов социального общения людей.

Отсюда появляются утверждения, что подобная форма связи детерминирована, как говорят одни, законами мышления, или логикой, а как говорят другие – риторикой. Но как можно предполагать, что мышление имеет свои естественные законы, независимые от законов социального выражения мыслей в общении? Конечно, в современной организации научных предметов логика и риторика отделены друг от друга, и поэтому мы можем задавать вопрос о том, в рамках каких предметов, созданных Аристотелем или появившихся после него, развивались соответствующие представления.

Но мы не можем спрашивать, какими объективными законами – логики или риторики – определяется характер связи между теоремой и аксиомой. Ведь и логика, и риторика лишь особые формы организованности деятельности, абсолютно единой в исходных пунктах. Поэтому можно сказать, что связка между теоремой и аксиомами определяется строением и функционированием деятельности, но нельзя говорить, что она определяется либо мыслительными, либо же, наоборот, риторическими моментами.

– Выше речь шла о движении. Но что при этом движется?

Ничего не движется. Представьте себе, что вы начинаете монтировать какую-то машину. Вы берете сначала коробку, в которой все будет смонтировано, потом опускаете в нее и закрепляете те или иные узлы, связываете их между собой и т. д. Конечно, при этом можно сказать, что что-то движется, например, можно сказать, что агрегат передвинулся с какого-то места вне коробки внутрь ее, и вы можете сказать, что «не связанное» и «отдельное» превратилось в «связанное» и «включенное». Но все подобные переходы в естественном плане вряд ли могут что-либо объяснить.

Вопрос о том, что здесь движется или может двигаться, должен быть адресован не ко мне, а к тем, которые создают соответствующие логические представления, например, к Арно и другим картезианцам. Но они легко ответят на ваш вопрос, сославшись на представление о мышлении как субстанции, они скажут, что здесь движется мышление. А я, конечно, не могу ответить на этот вопрос так легко, ибо для меня мышление есть деятельность, и говорить, что здесь де где-то что-то движется, я не могу.

Однако вернемся непосредственно к нашей теме. Связка между теоремой и аксиомами, чтобы быть правильной, должна удовлетворять некоторым признакам и критериям. Вопрос мой заключается в том, достаточно ли одних характеристик и признаков такого рода, чтобы можно было строить подобные связки, т. е. организовать деятельность, порождающую их. На этот вопрос очень скоро был дан отрицательный ответ, а поэтому сразу же встал второй вопрос: а как же получаются подобные связки и как их получать? На мой взгляд, заслуга в постановке этого вопроса принадлежит стоикам, хотя сейчас, как правило, их деятельность рассматривается и характеризуется с иных позиций.

Когда у нас есть определенная связка между аксиомами и теоремой – мне сейчас все равно, как она была получена, мы лишь предполагаем, что она как-то получена, – то можно ее теперь исследовать и как-то оценить. В частности, можно посмотреть, удовлетворяет ли полученный нами продукт тем признакам, которые уже имеются и как-то зафиксированы. Но это все будет уже ретроспективная работа.

Если признаки, которым должен удовлетворять будущий продукт известны и как-то определены, то вы можете ввести их показатели в качестве одного из правил или средств, регулирующих вашу деятельность построения, или создания, такого продукта. Это значит, что вы таким образом будете строить свою деятельность, чтобы наряду с другими признаками и критериями удовлетворить также и этим.

Но сколько бы вы ни характеризовали все эти и подобные им моменты, вы не даете ответа на вопрос, как получается само предложение такого типа, вы не описываете деятельности по его получению. В частности, вы не отвечаете на вопрос, как получаются все предложения, входящие в состав вашего рассуждения. Здесь встает куча хорошо известных вопросов, например, как найти то или иное доказательство, если вам известны аксиомы, лежащие в его основании, и конечный результат – сама теорема. Тем более сложным покажется вопрос: как найти некоторые аксиомы, чтобы доказать то или иное предложение? Известна также задача получения всех или важнейших следствий из определенных аксиом.

Весь этот набор вопросов довольно скоро был поднят. И тогда родилась та двойственность, о которой я выше сказал. Ведь речь идет о получении некоторого предложения из аксиомы. Но какое отношение к получению имеет силлогистическое представление правильных, или корректных, связей между теоремой и аксиомами, тех связей, которые фиксируются в схемах силлогизма? Ведь это не изображение получения, а изображение того, что должно быть получено. Сама связка, поскольку она изображена, выступает уже не как процесс, а как продукт деятельности. Что касается меня, то я рискнул бы со всей определенностью утверждать, что работа по получению всех подобных связок не имеет ничего общего с тем, что Аристотель описал как схемы силлогизма.

Получение связки такого типа есть то, что обычно называют выведением, но только само «выведение» есть выдумка логиков. Самого по себе выведения, каким его представляли и представляют, не существует; это особая фиктивная конструкция, созданная для формальной репрезентации механизмов, которые могли бы, как думают логики, приводить к тем же результатам, к каким приводят реальные процессы мышления.

В установке, заставившей всех, или во всяком случае многих, сводить получение нового теоретического знания к «выведению», и состояла, на мой взгляд, роковая ошибка традиционной логики.

В истории логики вы найдете удивительные смешения позиций и мнений. Зигварт в 80-е годы прошлого столетия показывал, что схемы силлогизма или более развернутые схемы доказательства или обоснования не объясняют и не могут объяснить процессы получения знаний. Я думаю, что это показывали до него многие, а не только психологисты. Достаточно вспомнить принципиальные тезисы Ф. Бэкона и Р. Декарта. И несмотря на все это, многие логики, во всяком случае все узкоспециализированные логики, по-прежнему говорят о выведении и пытаются, с одной стороны, построить его удовлетворительные его схемы, с другой стороны, интерпретировать их как реальное получение знаний.

При этом недостаточно учитываются принципиальные различия между «нормативной» работой, т. е. работой по созданию норм, в частности логических норм, с одной стороны, и теоретическим описанием реально существующих форм мышления, археологией форм мыслей или их естественной систематикой, с другой. Работа первого типа выдается за работу второго типа. В результате страдают и та, и другая.

В 1958 году, чтобы изобразить возникающую здесь проблематику, я пользовался схемой «горизонтальной» последовательности переходов от одних положений к другим и «вертикальными» процедурами выработки связей, по которым осуществляются эти переходы. Схематически это выглядело примерно так:

A ¾® B ¾® C ¾® D ¾® E...

­ ­ ­ ­

Сейчас я бы, скорее, стал говорить о челночной или круговой работе на определенной машине, изображающей структуру, или конструкцию, науки. Но какое бы изображение мы ни нашли для процессов и процедур получения формальных связок, по которым идут переходы от одних положений к другим, во всех случаях имеет место противопоставление переходов от одних характеристик к другим и «получения» соответствующих связок. Именно это мне сейчас и важно. Весьма характерно, что попытки представить это получение сейчас, скажем, в работах по эвристике, мало чем отличаются от попыток представить его в психологистических работах второй половины XIX столетия; и тут, и там речь идет о выборе из альтернатив, о методе проб и ошибок, переборе всех возможных вариантов, о невозможности такого перебора и необходимости дополнительных средств, называемых «эвристиками». И если мы пойдем дальше, вглубь истории, то, по сути дела, ту же самую постановку вопроса мы найдем и в эллинистический период, у Паппа и других создателей эвристики.

Таким образом, с того момента, когда Аристотель задал схемы силлогизма, реальная деятельность получения соответствующих связок распалась на две части. Теперь знание должно быть представлено как получаемое путем доказательства или «выведения», следовательно – как с самого начала включенное в определенную связь с другими знаниями, и вместе с тем должны быть получены сами эти связки выведения или доказательства.

Я мог бы представить все это иначе. Предположив, что знания получаются путем выведения, мы создали соответствующие схемы, наложили их на эмпирический материал, обнаружили несоответствие наших схем реальности, но не стали отказываться от схем, а постулировали, что они правильно схватывают лишь часть того, что происходит на самом деле, и поэтому должны быть дополнены еще одним элементом, второй деятельностью, которая обеспечивает первую и создает для нее соответствующие условия и средства. «Получение» знания предстало перед нами как две деятельности, или, точнее, как двойная деятельность, элементы которой особым образом сочленяются.

Я не обсуждаю сейчас условия и этапы формирования представления об этих двух компонентах деятельности «получения». Если бы я решил затронуть и эти аспекты, то должен был бы говорить о тех формах, в которых впервые была зафиксирована и осознавалась указанная мной двойственность. Тогда мне пришлось бы говорить, с одной стороны, о деятельности получения знания и, с другой стороны, о деятельности оценки его истинности.

Мы имеем здесь типичный пример развертывания модели, которая с самого начала по своим принципам была слишком неадекватна объекту и поэтому породила после соотнесения ее с эмпирией сложную, но столь же неадекватную модель.

Как всегда бывает в таких случаях, неадекватность модели не была зафиксирована и отмечена с самого начала лишь в силу того, что сама модель стала некоторой нормой работы; многие и многие исследователи, при этом не только философы и логики, стремились реализовать в своей работе это представление. Благодаря этому оно подтверждалось, не приобретая за счет этого ни грана истинности.

Мне хочется обратить ваше внимание на общий принцип развития наших знаний об объекте, который полностью проявился в этом случае. Введение двух частей, или элементов, объекта в условиях, когда первая схема не соответствует объекту, – общий прием нашей работы. Анализ «получения» знаний не избег общей участи, и в результате мы получили изображение двойной, или двоякой, деятельности: сначала человек получает некоторое знание, а потом он оценивает его истинность.

Пока я не утверждаю, что все это в принципе неверно. Мне важно выявить методическую схему, по которой шло формирование наших представлений. Вполне возможно, что представление о двучленности деятельности правильно схватывает какие-то реальные моменты нашей работы, например этап создания смысла как некоторого содержания сознания, а потом процедуры объективации его, превращения картинки, изображающей смысл, в модель, изображающую объект. Вполне возможно, таким образом, что в утверждениях о сложном строении нашей деятельности заложено правильное зерно, но нам важно понять, по каким схемам развивалось наше знание.

В плане истории логики нам здесь очень интересно выяснить и показать, как формировался специфический предмет логического анализа. Суть этого процесса в дополнительных ограничениях объекта, ориентированных на сохранение уже имеющихся схем. То, что изучал и изображал Аристотель, были процессы мышления во всей их полноте. Но когда выяснилось, что схемы охватывают лишь часть целого (в лучшем случае), то произвели ограничение предмета изучения, отделили то, что относится к собственно получению знаний, от того, что было зафиксировано в уже созданных логических схемах, а затем придумали для логических схем особую реалистическую интерпретацию – особую процедуру так называемой оценки истинности знаний.

Но как бы в дальнейшем ни членилось нами мышление, в исходном пункте мы, наверное, должны утверждать, что есть всего одна деятельность – деятельность мышления, – которую мы и должны проанализировать и изобразить. Эта деятельность есть, с одной стороны, получение знаний, а с другой стороны, употребление знаний. А если даже мы хотим говорить об оценке имеющихся знаний на истинность, то это тоже, конечно, будет мышление, и оно тоже будет направлено на получение определенных знаний, но это будут знания об истинности других знаний. Во всяком случае все эти разнообразные процессы и виды деятельности должны быть схвачены как разные проявления единой деятельности мышления.

В качестве смешных примеров, выражающих ходячее мнение, я хочу привести, с одной стороны, тезис Полетаева в его книге «Сигнал» о том, что знание получается путем создания сначала любых произвольных комбинаций и отбора из них затем тех, которые имеют содержание и смысл, а с другой стороны, работу Ван Хао, который заставляет машины создавать все возможные высказывания, правильные в определенной формальной системе, а затем не знает, что с ними делать и как выделить из их числа осмысленные и значимые.

В этой же связи, наверное, надо было бы обсудить работы по созданию порождающих грамматик, проводимые зарубежными и советскими структуралистами. При все моей симпатии к структуралистическим установкам и попыткам строгого и научного подхода к проблемам, я вынужден протестовать против свойственного им неоправданного упрощения самой проблемы и сведения сложной мыслительной деятельности, включающей работу сознания и процедуры объективации смыслов, к чисто формальному оперированию со знаками, образованию из них исходных композиций и преобразованию их в другие композиции. Все то, что они фиксируют, – лишь один из моментов в системе деятельности, создающей осмысленные предложения, при этом момент, представленный не очень точно.

Я надеюсь, вы уже поняли, что я пока доказываю всего один принципиальный тезис: схемы силлогизма, так же как и любые другие формальные схемы связок между знаковыми выражениями, не могут объяснить получение знаний, не могут служить изображениями механизмов получения.

Теперь мы можем вернуться к нашим исходным посылкам. Мне важно напомнить вам утверждение, что на первых этапах наука была представлена в виде совокупности знаний, высказываний, или предложений, которые получаются, выводятся из аксиом по логическим правилам, представленным, в частности, в схемах силлогизма. Очень скоро само понятие получения стало двойственным. Если схемы силлогизма – правила, по которым получают знание, или даже если они – требования к продукту деятельности, то само получение сразу выделилось в особую область. Кроме того, очень скоро было осознано, что этих правил, независимо от того, как мы их трактуем, недостаточно для самого получения знаний. Вместе с тем тезис о том, что логические правила представляют собой те образования, в соответствии с которыми получают теоремы, был и оставался совершенно правильным, ибо эти правила, взятые уже не в плане описания, а в плане нормировки и методических средств, действительно являются тем, что определяет и нормирует деятельность получения знаний.

Конечно, при этом они дополняются массой интуитивных моментов, которые обязательно входят в нашу деятельность и дают возможность получать нужные нам продукты – знания. Логические правила участвуют в получении знаний, но к ним нельзя свести всю деятельность получения, и уж во всяком случае их нельзя рассматривать как изображения этой деятельности получения. Поэтому, если и как только мы начинаем толковать логические правила и схемы как изображения деятельности получения знаний, то тотчас же обнаруживается их неадекватность. Следовательно, ошибка возникает из-за того, что мы неправильно интерпретируем эти схемы, придаем им такой смысл и такое содержание, какого у них не может и не должно быть. Все эти схемы и правила – достаточно хорошие нормы и методические средства, но они не могут служить в качестве изображений деятельности получения знаний.

– А как вы будете выбираться из этой ситуации?

Мне вообще не нужно выбираться из этой ситуации. Я не делаю ставки на чисто машинный перевод. Я не хочу создавать машины, которые бы отдельно от людей производили научные теории. Я за машины и технические устройства разного рода, но они должны быть средствами и орудиями в деятельности людей, а не независимыми коллегами, заменяющими человека. Поэтому мне не надо выбираться из ситуации, о которой вы говорите. Выбираться придется тем, кто поставил перед собой такую задачу и, на мой взгляд, поставил ее необдуманно. Этих людей и надо спросить, как они выберутся из этой ситуации.

Мне важно подчеркнуть, что, создав первые схемы силлогизма, Аристотель ввел первый тип средств, нормирующих мыслительную деятельность. И это было крайне важно. Теперь мы должны выяснить, какие еще средства нужны и как нам их выделить. Уже вторым будет вопрос о том, можно ли Аристотелевы схемы употреблять в качестве первых моделей мыслительной деятельности, могут ли они, следовательно, выступить в качестве знаний, и если да, то что именно они будут изображать.

Я постараюсь показать, что их нельзя трактовать как изображения рассуждений. Это и есть то, что мне нужно. Показывая, что схемы силлогизмов, как и другие схемы традиционной логики, не могут употребляться в качестве знаний о рассуждениях, я вместе с тем постараюсь ответить на вопрос, почему это невозможно и, таким образом, начну выбираться из той ситуации, в которой сейчас находится человечество, выявляя специфические моменты рассуждений и стремясь изобразить их в соответствующих схемах.

Мне важно подчеркнуть, что силлогизмы появились у Аристотеля не в качестве знаний о рассуждениях или моделей рассуждений, а в качестве правил или предписаний, указывающих, как нужно рассуждать. Это – факт, сам по себе достаточно известный. Возьмите хотя бы книжку Я. Лукасевича «Аристотелева силлогистика с точки зрения современной формальной логики» – и вы найдете там совершенно определенное и недвусмысленное решение этой проблемы. Возьмите уже указанную мной книгу Г. Шольца – и вы найдете там не менее характерное утверждение о том, что если считать логикой то, что фиксируется в силлогизмах и их схемах, то логика не может быть наукой. По мнению Шольца этот момент был четко осознан перипатетиками примерно через 200 лет после Аристотеля. Правда, Шольц аргументирует несколько странным образом, но его аргументация все равно остается весьма убедительной. Он фиксирует то обстоятельство, что для Аристотеля наука есть совокупность положений, выведенных из аксиом. Чтобы аксиоматизировать логику, надо было построить некоторые новые правила, т. е. некоторую металогику. Поскольку Аристотель такой задачи не ставил, то он, по мнению Шольца, не рассматривал логику как некоторую науку. И это было понято его учениками и последователями.

Правда, Шольц тут же добавляет, что де Аристотель не был последовательным и вопреки своим теоретическим представлениям он все-таки создал логику как некоторую не аксиоматическую науку, т. е. как науку, не соответствующую его представлениям о науке. И еще через несколько страниц Шольц говорит, что логик, тем не менее, никогда не является ученым в подлинном смысле этого слова. Логик, по его мнению, это тот, кто знает, какие рассуждения допустимы, а какие нет, и поэтому всегда может отличить болтающего дурачка от человека рассуждающего.

Но хотя у Аристотеля силлогизм не был ни знанием, ни моделью, а был лишь правилом и методическим предписанием, тем не менее, через некоторое время в развитии логики произошли такие события и так изменились сами точки зрения и подходы, что это развитие получило принципиально новое направление и привело к зарождению науки в собственном смысле этого слова.

Правда, я должен здесь оговориться, что употребляю сейчас слово «наука» уже не в аристотелевском, а в современном смысле, имея в виду появление моделей, изображающих объекты изучения. Перелом, о котором я говорю, заключается в том, что правила, сформулированные Аристотелем и выраженные в виде схем, были свернуты Александром Афродизийским в виде моделей – собственно, это мы и называем сейчас схемами силлогизмов – и спроецированы на рассуждения, по-видимому, в качестве их изображений или моделей. Этот момент крайне важен. Я попробую рассмотреть его более подробно.

Имеется, таким образом, некоторое количество положений, которые считаются истинными, и некоторое количество приводящих к ним рассуждений, которые считаются правильными. Путем анализа этой области выявляются правила, выступающие в роли предписаний для человека, который должен строить аналогичные рассуждения. Этот человек использует эти правила в качестве некоторых нормативных требований к продуктам его деятельности. На этом этапе силлогизмы совершенно очевидно представляют собой правила: «делай так-то и так-то».