Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки (стр. 16 )

Я понял утверждение, но пока не могу понять, почему проведенное рассуждение некорректно. Во всяком случае, надо зафиксировать твое заявление.

Генисаретский. Тогда я хотел бы задать еще один вопрос. Уже Гегель, а вслед на ним и Маркс показали, что нельзя рассматривать историю гражданского общества как естественную историю. Что там с необходимостью выделяется момент искусственного, конструктивного. Я не знаю точно, как обстояло с этим в истории психологии, но думаю, что там также было рассмотрение процесса мышления как искусственного процесса. Но даже если этого не было, то вы, выросшие из Маркса, должны были рассматривать процесс не только как естественный процесс, но и как процесс искусственный, построяемый. Тогда при изложении категорий процесса вам нужно было бы нарисовать другую схему, нежели та схема линейного следования, которую вы сейчас нарисовали, и тогда опять-таки ваше рассуждение не прошло бы.

Поэтому я спрашиваю: анализировалось ли мышление как процесс с точки зрения его искусственности, а не как физический процесс?

Здесь есть два разных момента. Опыт показывает, что условием понимания Гегеля и Маркса является знание того, о чем они писали. В противном случае можно читать и при этом ничего не понимать и не видеть. Хорошо, когда сейчас ты имеешь нарисованные нами схемы естественного и искусственного и на основе этого точно знаешь, как структурно одно отличается от другого.

Благодаря этому, ты «видишь», что если к мышлению подходить как к некоторому искусственному образованию, то никакого понятия процесса того типа, о каком я говорил, вообще не может быть в этой области.

Сейчас ты это знаешь и поэтому видишь. А нам увидеть все это, вырастая из Маркса, как ты выразился, было очень трудно. Конечно, я не стал бы отрицать, что у Гегеля и Маркса уже были зародыши различения естественного и искусственного. Но я думаю, что сами эти различения имели у них другой смысл и характер. Достаточно взять известный тезис К. Маркса о том, что он будет рассматривать развитие экономических отношений как естественноисторический процесс. Во всяком случае, различение естественного и искусственного не было для них столь зримым и очевидным, как для нас, хотя и мы, как мне кажется, не очень хорошо понимаем все многообразие отношений между тем и другим.

Сейчас ты очень уверенно говоришь о том, что естественное может быть представлено как «физический процесс», а искусственное не может быть представлено как физический процесс, но зато может быть представлено как «искусственный процесс». Но мы на тех этапах нашей работы и нашего развития ничего этого не знали и не представляли. Кроме того, я и сейчас не уверен в том, что можно создать морфологическую конструкцию «искусственного процесса» и что при этом мы по-прежнему сможем пользоваться традиционной категорией процесса.

Если бы ты сформулировал свой вопрос таким образом: анализировалось ли нами понятие деятельности у Гегеля и было ли выяснено, что уже Гегель рассматривал деятельность как производство некоторых продуктов, а следовательно – если сейчас смотреть сквозь призму нашего понимания, – что оно с самого начала уже и у Гегеля не могло быть представлено как процесс, хотя все еще называлось этим именем? – то я на это смог бы ответить только одно: Ю. Давыдов, Г. Батищев, Э. Ильенков детальнейшим образом изучали Гегеля, они всюду цитируют его положение, касающееся деятельности, и не видят, что деятельность не может быть представлена как процесс в собственном смысле этого слова.

Когда на нашем семинаре, как раз во время моего доклада о понятии деятельности, присутствовал Г. Батищев, то в ответ на мои заявления, что понятие деятельности исключает как представление о взаимодействии между субъектом и объектом, так и представление о процессе, он закричал: неправильно, может быть представлено и как взаимодействие, и как процесс. Я привожу этот пример для того лишь, чтобы подчеркнуть, что проблема не столь очевидна и прозрачна, что непосредственно у Гегеля все то, о чем ты говорил, не вычитывается сразу и непосредственно.

Поэтому я и сейчас не уверен в том, что когда Гегель обсуждал механизмы исторического процесса, то он имел достаточно четкое и отчетливое представление о различии естественных и искусственных процессов. Больше того, если бы ты сейчас достаточно четко и точно понимал разницу между естественным и искусственным, то, как мне кажется, ты должен был бы сказать не то, что ты говоришь, а то, что никакие искусственные образования, по-видимому, не могут быть представлены в виде процессов.

Искусственное образование не может быть представлено как процесс. Можно посмотреть, в каких ситуациях и в связи с какими задачами создавалось понятие процесса, и показать, что оно было создано так и таким образом, что уже не допускает распространения на искусственные образования без потери того содержания, которое в исходных пунктах было для него специфическим. Может быть, раньше эти ограничения области применимости понятия процесса не были определены достаточно точно, но они были, существовали в самом способе создания этого содержания.

Теперь мы подошли к осознанию и четкому выявлению этих границ. Я думаю, вскоре мы дойдем до понимания того, что в мире существует масса явлений, которые вообще не могут быть адекватно охвачены этой категорией. Категория процесса оттесняется другими категориями, в частности категорией структуры. Когда мы сейчас применяем категорию процесса к структурным объектам, то это происходит, в общем, от нашей неграмотности и крайней ограниченности тех средств, которыми сейчас располагает человечество. Поэтому, когда сейчас я говорю о чем-либо, что это не процесс, а, скажем, структура или механизм, то таким образом я никого не обижаю, не унижаю, а лишь немножко поднимаюсь над тем низким уровнем представления, который мы слишком обобщаем и слишком широко распространяем именно потому, что бедны средствами.

Структура как таковая не может быть сведена к процессу, а если мы хотим переходить от структурного представления к процессуальному, то должны выработать и определить специальные, достаточно сложные переходы. Вот в чем пафос моих утверждений, как в отношении мышления, так и в плане чисто категориальных различений.

Таким образом, я утверждаю, что мышление не может быть представлено в виде процесса, а требует для своего изображения и представления категории структуры. Точно так же искусственное не может быть процессом, и потому выражение «искусственный процесс», на мой взгляд, подобно выражению «круглый квадрат». Хотя этим самым я не отрицаю возможности употреблять это словосочетание в специальном, искусственном смысле.

– Когда вы говорите, что мышление – не процесс, то дальше, наверное, вы будете говорить о цели, механизмах управления и т. п.

Все это, конечно, входит в проблему, и об этом хотелось бы поговорить, но сейчас у меня для этого нет ни времени, ни средств, и поэтому специально касаться этих вопросов я не буду.

– Можно ли понимать ваше утверждение так, что изображение мышления в виде процесса представляет собой его абстрактное, одностороннее изображение?

Я принял бы такую трактовку, но лишь с той добавкой, что это не просто одностороннее представление, а такое, которое не схватывает сути и специфики мышления, то есть тех самых сторон, ради которых мы мышление изучаем. Это все равно, как изображение человека в виде точки – его тоже можно считать односторонним изображением: схватывается единичность, целостность человека и т. п., но только человеческого в таком изображении уже ничего не осталось.

Таким образом, в результате длительных попыток представить мышление как процесс мы выяснили: первое – нельзя свести все составляющие мышления, выраженные в тексте, к линейной последовательности элементов-единиц; второе – если даже выбрать подобные элементы-единицы, то нельзя затем организовать их в единую линейную последовательность так, чтобы в этих связях между элементами-единицами фиксировался механизм, посредством которого мышление создается и осуществляется. Стремясь воспроизвести и объяснить течение мысли в виде процесса, мы неизбежно выходим за пределы этих линейно организуемых единиц и должны фиксировать какие-то иные образования, органически входящие в этот же процесс мышления или рассуждение, определяющие связи между этими единицами и связанные с ними уже не линейно, а как бы перпендикулярно по отношению к линии организации этих единиц.

Больше того, мы выяснили, что объяснение механизма процесса мышления требует обращения ко многим специфически мыслительным образованиям, которые существуют вне текста и никак не могут быть в него вставлены. Я повторил это все еще раз, потому что мне кажется, что именно это было важнейшим результатом, определившим кардинальный поворот в направлении наших поисков и исследований.

Поскольку мы пользовались категорией процесса, постольку мы расчленяли текст на составляющие его операции; результат был уже задан и предопределен нашими средствами. Но объяснить механизм мышления таким образом мы не смогли. Пользуясь категорией процесса несколько раз, мы получили представление о сложной связке процессов, фигурно организованных и причудливо сплетающихся друг с другом. Но разложение только тогда может считаться осуществленным и оправданным, когда есть обратная процедура сборки или синтеза всего того, что получается при разложении, в целостность.

Но именно эту обратную процедуру сборки или синтеза нам и не удавалось осуществить, во всяком случае так, чтобы схватить естественный механизм осуществления мышления. И это заставило нас подвергнуть сомнению саму процедуру разложения. В то время мы уже достаточно хорошо понимали, что процедура разложения зависит от последующей процедуры сборки – это было прекрасно описано в диссертации – и поэтому не могли считать правомерной процедуру разложения, пока она не дополнена соответствующей процедурой сборки.

Условием реконструкции механизма мыслительного процесса оказались многочисленные другие образования, которые детерминировали и определяли связывание операций и суждений в единое рассуждение. Но они именно определяли и детерминировали связывание единиц в последовательные цепи, а сами при этом не входили и не могли войти внутрь этих цепей. Другими словами, они определяли процессуальность мышления, но не могли быть вставлены в сам процесс.

Два вопроса, которые я сформулировал в начале сегодняшнего занятия, оказались тесно связанными друг с другом. Из сложившегося положения было много выходов. В плане одного из них мы могли, например, утверждать, что текст не является выражением процесса мышления. Зафиксировав это и не отказываясь вместе с тем от категории процесса, мы должны были бы искать нечто иное, что подчинялось бы законам процессуального анализа. Мы искали решение и на этом пути.

В плане другого решения мы должны были прежде всего ответить на вопрос, что представляет собой текст, чем он является в системе мышления или вообще в системе деятельности.

В третьем плане, поскольку мы выделили кроме линейно организованного текста еще дополнительные образования, которые определяли его конструирование и построение, мы должны были и текст, и эти дополнительные образования рассмотреть вместе, как одну целостность. Это – процедура, типичная для научного исследования. Выделив какую-то область и описав ее в некоторых конструктивных элементах или единицах, мы стараемся построить из них некоторый целостный механизм, описывающий и объясняющий эту область. Если нам это не удается и в ходе работы мы выявляем какие-то дополнительные элементы или образования, то мы должны расширить исходную область, включить новые элементы в эту целостность – с тем, чтобы с их помощью построить этот механизм и найти определенные закономерности его жизни. Следуя этой схеме анализа, мы выяснили, что область, заданная существованием текста как такового, не полна, если мы ставим вопрос о механизмах мышления или механизма рассуждения, дающего в своих результатах некоторое новое знание. Во всяком случае, мы не смогли найти такие механизмы и закономерности в границах текста и поэтому должны были собрать некоторое новое целое. Выход за границы первоначально очерченной области является в такой ситуации совершенно общим законом и принципом мышления.

Этот результат и стал в дальнейшем центром нашей работы. Именно его я отмечаю как наиболее важное и естественное достижение.

Из этого следовал вывод, что деятельность вообще и мыслительная деятельность в частности являются, по-видимому, в принципе не процессами, а некоторыми структурами, то есть некоторыми образованиями, по своему категориальному существованию принципиально отличными от того, что мы называем процессом. Таков был результат наших восьмилетних исканий.

Итак, деятельность не является процессом – в лучшем случае, процесс составляет лишь одну часть или один элемент деятельности, – а в целом деятельность является структурой. Понятие структуры есть иная категория, нежели категория процесса. Поэтому сказать, что мыслительная деятельность есть некоторая структура, это, вместе с тем, значит сказать, что она не является процессом. А все это ведет к кардинальному изменению тех средств, приемов и методов анализа, которые мы применяем в исследовании мышления, а также к изменению наших представлений о виде и характере конечных продуктов нашего исследования.

Утверждение, что деятельность является структурой, нуждается в ряде пояснений.

По своему смыслу оно является формальным. Мы не могли представить мышление как процесс, мы столкнулись со многими затруднениями и парадоксами, получили какие-то дополнительные образования, лежащие вне изображения процесса, и таким образом зафиксировали, что категория процесса не срабатывает. Мы обратили внимание на то, что у нас получилось, по сути дела, несколько разных элементов, которые мы должны были как-то соотнести и связать друг с другом, и таким путем мы оказались приведенными, причем, приведенными чуть ли не насильственно, к понятию и категории структуры.

Нам, по сути дела, не оставалось ничего иного, как обратиться к этой категории. Мы вынуждены были сказать, что деятельность есть структура, поскольку мы получили много разных элементов. Таким образом, утверждение, что деятельность есть структура, первоначально выражало лишь тот довольно банальный смысл, что мы не смогли решить задачу с помощью категории процесса и что у нас получилось несколько разных частей-элементов, которые надо было как-то связать друг с другом. Никаких других оснований утверждать, что деятельность есть структура, у нас не было.

Иначе я мог бы сказать, что между несколькими выявленными нами элементами или частями мышления обнаружилась известная зависимость понимания: мы сами в понимании одного вынуждены были обращаться к другому. Из этой зафиксированной нами зависимости понимания мы сделали вывод, что между этими образованиями должны существовать также и некоторые объективные связи.

Таким образом, подход к деятельности как к структурному образованию не содержал пока никаких новых ходов мысли, кроме одного: что рассмотрение нашего объекта как структуры полностью убирает или элиминирует подход к нему как к временной последовательности частей объекта. По сути дела, мы наложили на изучаемый нами объект двусторонние зависимости нашего понимания, которые уже по характеру и происхождению своему были вневременными. Из того факта, что мы не могли организовать их во временную последовательность, мы сделали вывод, что должны рассматривать все эти элементы как одновременно данные и взаимосвязанные. Следующий шаг заключался в утверждении, что они должны рассматриваться как структура.

Таким образом, положительный смысл нашего нового утверждения – деятельность есть структура, а не процесс – заключался лишь в полагании того, что понятие времени уже не может играть свою прежнюю роль и что пока мы вообще не можем его использовать.

Время – само по себе очень сложная категория. Мы еще должны будем его тщательно анализировать. Сейчас оно применяется где нужно и где не нужно, и поэтому, в порядке чистки нынешних нехороших представлений, мы лично должны стремиться к тому, чтобы выбрасывать его отовсюду, откуда его можно выбросить.

– Если я правильно понял сказанное, то ход ваших рассуждений был таков: зафиксирована зависимость понимания некоторых образований друг от друга, а от нее вы должны перейти к фиксации объективных связей, но пока вы этого перехода не делаете.

Это правильно, но с той лишь оговоркой, что я употребляю выражение «зависимость понимания» в логическом, т. е. объективно-содержательном, а не в психологическом, т. е. субъективном, смысле. Я мог бы поэтому сказать не о зависимости понимания, а о зависимости исследования, и это было бы, наверно, точнее. По сути дела, я имею в виду лишь то, что анализ одного в плане реконструкции механизма предполагает обращение к другому.

Итак, мы дошли до понимания того, что деятельность есть структура. Но какая?

Уже в ходе анализа текста Аристарха Самосского были обнаружены, кроме линейной последовательности самого процесса, во-первых, большой блок «средств», которые отличались от самого процесса и должны были быть представлены как лежащие отдельно от него, но, вместе с тем, как некоторым образом связанные с ним, во-вторых, «задача» или «задачи», точно так же лежащие отдельно как от процесса, так и от средств.

Но самое интересное, что, кроме текста, с неизбежностью появился еще «объект», причем, этих «объектов» появилось сразу три разных: объект оперирования, объект исследования, объект отнесения. Это было продуктивным, но в остальном вся работа по анализу текстов с помощь понятия процесса зашла в тупик. Но поскольку в анализе уже появились новые образования и были заданы новые элементы, характеризующие мыслительную деятельность, то, естественно, началось развертывание новых направлений и циклов исследований.

В частности, оказалось, что очень продуктивной и поддающейся изолированному исследованию является связь между тем, что мы раньше называли процессом, и тем, что мы теперь назвали средствами. При этом текст мог рассматриваться как форма выражения фиксации как одного, так и другого. Таким образом, средства и процессы мыслительной деятельности стали предметами специальных, весьма интенсивных исследований. Эти исследования и начали развертываться в первую очередь.

Ясно, что мы не могли пройти мимо вопроса о том, чем является текст по отношению к этим образованиям – средством или процессом. Поскольку само понятие процесса было поставлено под сомнение, поскольку мы таким образом автоматически пришли к побочному выводу, что текст, по-видимому, не является процессом, то возникла вполне естественная мысль: не является ли текст выражением и оформлением некоторого продукта деятельности?

Мы начали, довольно часто, рассматривать текст подобно зданию, которое строит человек в своей деятельности. Это был принципиальный перелом в представлении. Текст уже не был тем, что фиксировало шаги процедуры или процесса деятельности, а был тем продуктом, который появляется в результате деятельности и как всякое сооружение является сугубо статическим образованием.

Конечно, и в готовом здании мы можем увидеть отпечаток некоторого процесса его строительства: сначала клался нижний обвод кирпичей или плит, потом – следующий и т. д. Но вы сами понимаете сколько ошибок будет в таком представлении, если обратить его, скажем, на строительство зданий, имеющих в своей основе стальные конструкции.

Во всяком случае, новая трактовка текста как продукта деятельности автоматически перевела нашу двучленную схему «средства – процесс» в трехчленную «средства – процесс – продукт». Частным случаем такого трехчленного представления было двучленное представление в виде связки «средства – продукт».

Вместе с тем – и это нужно здесь специально оговорить, – текст не укладывался и не хотел укладываться в понятие продукта. Поэтому потом появилось понятие оформления, которое сначала использовалось В. Розиным как понятие «оформления мыслительного процесса», но потом, когда выяснилось, что текст не может быть оформлением мыслительного процесса в прямом и точном смысле этого слова, это выражение стало употребляться как просто «оформление», без ссылки на то, что именно оно оформляло или должно было оформлять. Наверное, это – очень неудачный термин, поскольку по исходному грамматическому смыслу подобное слово всегда требует прямого дополнения.

Когда появилось представление структуры деятельности, сначала в виде двух блоков, потом – трех, четырех и т. д., то перед нами сразу же стал вопрос о том, что такое структуры как таковые и какими могут быть средства и способы их изображения. В частности, очень важным стал вопрос о том, что представляют собой блок-схемы как особый вид изображений, могут ли они изображать структуры в подлинном и точном смысле этого слова. Затем этот вопрос, естественно, перешел в ряд более узких и точных вопросов, в частности – в вопрос о том, чем являются знаки связей в блок-схемах и как можно их объективно интерпретировать. Возникло сомнение, можно ли вообще вводить связи в блок-схеме представления?

Я хочу специально отметить, что это – весьма общая проблема в современной логике науки. Сейчас блок-схемные изображения используются в самых разных науках, включая биологию, психологию, социологию и теорию познания, но до сих пор не ясно, что изображают и что могут изображать графические схемы из блоков и линий, их связывающих. Не знаю, в частности, каково отношение блок-схем, с одной стороны, к функциональным структурам объекта, и, с другой стороны, к его материальной организации.

Естественно, что эти проблемы приобрели большое значение в работе нашего системно-структурного семинара. Но к этим вопросам я постараюсь вернуться позднее. Сейчас мне важно подчеркнуть, что первоначально блок-схемные изображения выступили у нас в качестве своеобразных «разборных ящиков». Если раньше мы пытались расчленять и представлять мышление как процессы, причем, эта категория относилась к мышлению в целом, то теперь в мыслительной деятельности появилось два принципиально разных образования. Хотя мышление в целом включало эти два образования и складывалось из них, каждое из них могло обладать и обладало такими характеристиками, каких не было у другого и у целого. Вместе с тем, у целого, очевидно, были такие характеристики, которыми не могло обладать ни одно из двух образований, представленных соответствующими блоками.

Осознавая все это, мы добавили к нашему первому положению, что деятельность есть структура, второе утверждение, что это – структура, включающая неоднородные элементы, то есть неоднородная структура. Это было очень важное и принципиальное дополнение, в чем вы не раз убедитесь в дальнейшем.

После появления двух - и трехблочных схем сам текст стал раскладываться и расчленяться таким образом, чтобы выделенные в нем части-элементы могли заполнять как первый, так и второй «ящик» блок-схемы.

Как видите, процедура анализа, связанная с блок-схемным представлением объекта, принципиально отличается от процедуры анализа, связанной с категорией процесса.

Вместе с тем, сразу же и автоматически возникли трудности с различением функционального и материального употребления блоков схемы. Когда текст рассматривался как процесс, то его дулжно было членить на однородные части, которые не имели ни специфических функций в системе целого, ни специфического материала, зависящего от этих функций, а когда появилось два разборных ящика, связанных между собой функциональным различением и противопоставлением, – причем, материал, относимый к одному из них, должен был отличаться от материала, относимого к другому, и, вместе с тем, и тот и другой должны были наличествовать и присутствовать в тексте как его части, – то сразу возник вопрос о формах представительства этих функций в однородном материале текста.

При этом оказалось, что функции и материал существенно разошлись в плане своей жизни. Одни и те же части текста должны были в разных формах и по-разному присутствовать в обоих блоках. При этом между ними возникала неравновесность и взаимная дополнительность. Можно было разложить текст так, что основная часть его попадала в процесс и при этом почти ничего не попадало в средства, а можно было сделать то же в ином отношении. Еще более сложным был случай, когда весь текст должен был присутствовать в равной мере и тут и там.

Выяснилось, что функциональное разнесение материала по блокам не соответствует пространственно-временному различию самого материала и, наоборот, формы организации материала в каждом из блоков не имели уже ничего общего с формами пространственно-временной организации в тексте. Одним словом, блок-схема как вид структурного изображения представляла уже нечто принципиально иное, нежели структурную организацию самого текста.

Произошло отделение текста, текстуальности, от мышления и мыслительности. По сути дела, мышление отделилось от текста, благодаря появлению двухблочной схемы, следовательно, благодаря особой структуре, отличной от цепочки и форм организации текста. Именно блок-схема стала теперь представителем мышления как такового в противоположность тексту; в блок-схеме мышление получило свое новое идеальное существование.

Таким образом, в ходе анализа текста мы все больше удалялись от анализа самого текста и все больше приближались к анализу лежащего за ним мышления.

Из самого факта появления разборного ящика вытекало, что мы должны были разрабатывать две разных процедуры членения текста. Одна процедура нужна была нам при заполнении блока средств и другая – при заполнении блока процесса или процедуры. Кроме того, сразу же появилась третья процедура – процедура задания связей между блоками; ведь нельзя говорить о структуре, а работать с двумя разборными ящиками. Если мы имеем два разных блока и при этом говорим о некотором целом, ими образуемом, то между этими блоками нужно еще установить связи; без этого все разговоры о структуре повиснут в воздухе.

Но тогда сразу же возникал вопрос: какие именно связи могут быть установлены между блоком средств и блоком процедуры?

Если пользоваться аналогией с практической человеческой деятельностью, то оказывается возможным задать по меньшей мере два типа связей. Для строительства здания нужны, прежде всего, конструктивные элементы, то есть кирпичи. Но чтобы сложить здание, нужно осуществить соответствующую процедуру, т. е. каждый кирпич положить из хранилища на соответствующее ему место в будущем здании. Таким образом, процедура выкладывания здания предстает как последовательность одноактных действий переноса кирпичей с одного места на другое.

Вы можете попытаться представить всю эту работу как функционирование некоторой машины. Такая попытка была предпринята В. Розиным, когда он ввел понятие о «мыслительной машине», но об этом я буду специально говорить позже. Интересно и характерно – это мне хотелось бы отметить уже сейчас, – что, по сути дела, Розин своей собственной исследовательской работой имитировал процессы мышления. Но это – особая линия, и ее нужно специально разбирать.

Понятие мыслительной машины появилось сравнительно поздно, а первоначально мы пошли по иному пути в анализе связей между блоками схемы. Об этом я сейчас должен буду рассказать, но предварительно изложу некоторые общие соображения.

Оказывается, что когда заданы пусть даже всего два блока, виды связей между ними все равно могут быть весьма различными. Их характер будет зависеть в первую очередь от вашей точки зрения. Вообще, как характер связей, так и истолкование самих блоков определяются в первую очередь тем, как вы видите все то целое, которое является объектом и предметом вашего анализа, то есть в данном случае – систему деятельности.

Это представление о целом как бы витает перед вами – во всей совокупности известного вам эмпирического материала, в ваших представлениях о том, что может быть или чего, наоборот, быть не может.

Кроме того, у вас имеются еще практические задачи и потребности, ради которых вы осуществляете всю свою аналитическую работу, и, наконец, определенные средства и методы анализа. Все это, в совокупности, определяет процедуру формального задания связей и последующей объективной интерпретации их, а это, в свою очередь, придает особый и специфический смысл самим блокам, их объективному истолкованию.

Чтобы быть еще более точным, я повторю это несколько иначе. Категориальное представление деятельности как структуры требует, чтобы у вас были элементы и связи, а какими они будут, зависит, с одной стороны, от того, как вы «видите» изучаемую вами действительность, а с другой стороны, от того, какими специализированными средствами и методами вы располагаете.

В этой связи я хочу напомнить вам об одном пункте, о котором я рассказывал раньше. Речь идет о тех требованиях, которые мы выдвигаем в отношении создаваемой нами теории объекта, исходя из некоторых общих норм строения, функционирования и развития теории. Поскольку мы с самого начала исходили из убеждения, что мышление является исторически развивающимся объектом, мы должны построить такую теорию мышления, которая бы схватывала это развитие.

Это означало для нас, что такая теория должна была строиться методом восхождения от абстрактного к конкретному. То есть мы должны были сначала задать некоторые простейшие системы мышления, а затем мы должны были найти формальные правила, по которым эти исходные системы развертываются в более сложные системы.

Вся процедура при этом выступала как последовательность ряда однородных или неоднородных шагов. Проделав определенное число таких шагов – в принципе, достаточно большое, – мы должны были в конце концов придти к теоретическому представлению всей системы мышления в целом. Метод восхождения от абстрактного к конкретному, как правило, применяется к органическим объектам. А органические объекты опять-таки, как правило, являются – так учил на первых этапах Зиновьев, и нам это казалось достаточно очевидным – исторически развивающимися объектами.

В дальнейшем мы несколько расширили это представление о методе восхождения и ввели особое понятие генетического, или псевдоисторического, анализа, специфически применимого к развивающимся объектам. В связи с этим понятие восхождения приобретает дополнительные спецификации и расчленения, становясь вместе с тем более абстрактным и обобщенным. Но и само восхождение представляет собой лишь один метод из тех, посредством которых формируются модельные основания разных наук, и надо сказать – довольно частным методом. Хотя понятие восхождения было таким образом расширено, сам принцип генетического, или псевдоисторического, подхода к мышлению сохранялся неизменным: мы по-прежнему считали, что главная задача состоит в объяснении механизмов развития мышления. Соответственно этому, мы должны были рассматривать блок средств и блок процессов с точки зрения генетических механизмов, или механизмов генезиса.

Выше я не случайно сказал о требованиях, которые мы предъявляли к сложившейся теории. В соответствии с предположением и требованием у нас должна была получиться генетическая, или псевдоисторическая, теория мышления, мы должны были таким образом членить сам объект, выделять в нем такие блоки и устанавливать между ними такие связи, чтобы в результате получилась структура, соответствующая некоторому генетическому механизму.

К тому времени мы достаточно хорошо понимали, что целый ряд гуманитарных наук, таких, как структурная лингвистика, традиционная формальная логика, слабо развиваются и не дают «адекватных представлений своего объекта», потому что их исходные абстракции были построены таким образом, что они полностью исключали в последующем генетический подход и анализ их объекта как развивающегося целого.

Мы не хотели повторять ошибки названных наук. Поэтому к расчленению мышления на средства и процессы мы с самого начала применяли генетические критерии. Мы с самого начала задавали вопрос, в какой мере членение объекта на два указанных выше блока будет удовлетворять генетическим принципам. Но это значит, что мы должны были задать некоторый генетический механизм и генетическую связь, объединяющие блок средств и блок процесса в одно развивающееся целое, т. е. целое, допускающее генетическое представление. Только задав такую связь, мы могли быть уверены в том, что мы правильно расчленили наш объект.

Сейчас проведенное мною только что рассуждение может показаться очень нестрогим, и можно, наверняка, показать целый ряд других ходов мысли, которые дадут иное представление самой этой связи. Чуть дальше я сам буду рассказывать о таких ходах мысли. Но тогда, т. е. в 1952–1960 гг., это требование – удовлетворить генетическим критериям – было решающим и, по сути дела, именно оно выполняло роль верховного судьи в оценке произведенных нами исходных абстракций.

В итоге выяснилось, что на базе очерченного выше подхода довольно легко построить удовлетворительный механизм развития мышления и объяснить с его помощью многие из тех исторических и генетических парадоксов, которые были зафиксированы в разных науках, так или иначе исследовавших мышление. Выяснилось также, что только задание этих двух блоков впервые дает нам возможность говорить о некотором правдоподобном генетическом механизме в сфере мышления.

Здесь проблема – общая для логики и для языкознания. Если мы берем какой-либо словесный текст, который по нашим исходным предположениям может репрезентировать какой-либо процесс, а потом берем другой текст, который по предположениям репрезентирует другой процесс мышления, а затем начинаем сопоставлять их друг с другом, то оказывается, что они, взятые в целом, не могут быть ни отождествлены, ни различены. Каждый текст является сугубо индивидуальным по своему смыслу, он решает свою особую задачу, описывает свой особый объект и, в соответствии с этими индивидуальными особенностями, является индивидуальным, неповторимым образованием.

Но если так, то у нас нет никаких оснований для того, чтобы утверждать, что между этими текстами могут существовать и существуют какие-то связи происхождения или развития, т. е. мы не может предполагать, что один текст появился в результате развития другого. Такого, в принципе, не может быть, ибо каждый текст является продуктом индивидуального акта деятельности, он создается, а затем разрушается, гибнет, не производя взамен себя ничего другого.

Именно поэтому лингвистике, как и традиционной формальной логике, были недоступны какие-либо подлинно исторические и генетические исследования текстов. Как известно, чтобы сопоставлять тексты друг с другом, выделять их общий строительный материал, устанавливать какие-либо связи происхождения или порождения, лингвистика должна была перейти к языку и системам языка. Именно язык стал основным предметом и объектом ее изучения. Но основные и исходные абстракции лингвистики все же были выделены таким образом, что генетическое или псевдо-историческое изучение языка по-прежнему исключалось. Это тоже понятно, ибо если мы возьмем системы языка сами по себе, или, что то же самое, системы средств сами по себе, то они тоже не имеют механизма развития и непосредственно, естественным путем, не переходят одни в другие. Именно это обстоятельство и было зафиксировано Ф. де Соссюром в его знаменитом «Общем курсе лингвистики», но думаю, что и до него это знали и фиксировали многие исследователи.

Мы столкнулись с аналогичными проблемами в сфере логики и пришли на ее материале к подобным же, в общем и целом негативным, выводам. Исходным материалом для нас были решения задач, проведенные Гегелем, Эйлером, Ньютоном, Максвеллом и другими. Установить какие-то генетические связи между одним текстом и другим, между одним мыслительным процессом и другим мыслительным процессом было в принципе невозможно. Генетических связей, которые нам были нужны для построения генетической или псевдоисторической теории мышления, в этой области просто не оказывалось.