Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки (стр. 13 )

И оказывается, что как только мы накладываем это требование – использовать более широкие системы деятельности, – так моментально получаем новую систему требований к знаковой системе и ее структурной организации. И таким образом фиксируем необходимость перестройки этой системы, превращения ее в иначе организованную структуру.

Вы можете заметить, что дальнейшая линия анализа вырисовывается сама собой. Теперь, чтобы исследовать структуру знаковой системы и характер значений отдельных знаков этой системы, которые имеют разные составляющие, мы всякий раз должны прежде всего перевести всю эту проблему в иную плоскость, мы должны спросить себя, как именно и в каких деятельностях используются или употребляются эти знаковые структуры, или, точнее говоря, как они должны употребляться. Мы начинаем изучать употребление знаков и знаковых систем как особый вид деятельности – правда, я здесь должен специально оговориться, что употребления не тождественны деятельности. Это особый, очень узкий способ видения самой деятельности – через оперирование со знаками. Но как бы там ни было, мы должны рассмотреть разные виды употребления знаков и знаковых систем и из анализа способов употребления вывести некоторые требования к организации самих знаковых систем.

В зависимости от того, сколько разных видов употребления одной и той же знаковой системы мы найдем, мы получим разные типы знаковых структур и разные типы значений знаков. Более точно, всякая знаковая структура оказывается при этом результатом наложения и компоновки различных по своей организации знаковых структур. Короче говоря, сколько видов употребления пересекается в одной плоскости замещения, столько видов и форм организации знаковой системы мы должны будем на этой плоскости выделить.

Итак, встал вопрос о типологизации и классификации различных видов употребления знаков и знаковых систем. Они понадобились нам для того, чтобы, переходя от одних плоскостей замещения к другим, поднимаясь все выше в тотальном знаковом мире, мы имели бы некоторую путеводную нить и некоторое руководящее правило для поиска разных видов употреблений знаков в каждой такой плоскости. Здесь можно было предположить, что существуют какие-то общие типы употреблений. И действительно, через некоторое время они были найдены. Здесь наиболее существенными были работы Ладенко, Розина, Москаевой и др. И сейчас мы имеем достаточно широкий диапазон представлений о различных видах употреблений знаков и знаковых систем, которые мы применяем при анализе каждой плоскости замещения.

Оказалось, что в знаково-предметном мире человечества каждая плоскость замещения должна быть включена в четыре, пять или шесть строго стандартных видов употребления знаков. Скажем, в употреблении знаков при решении задач можно выделить один набор стандартных требований, при обучении мы получим другую группу требований к употреблениям знаков и вместе с тем к организации знаковой системы. В коммуникации мы получим одну группу требований к знакам, а в трансляции – другую группу требований.

Выяснилось, что разные знаки могут по-разному удовлетворять или, соответственно, не удовлетворять этим требованиям. Графический материал одних знаков хорошо приспособлен к требованиям одного типа и совсем не приспособлен к требованиям другого типа. Часто оказывается, что чем лучше он приспособлен к одной группе требований, тем больше его сопротивление другим видам требований. Мы сталкиваемся здесь с ограничениями специализации, столь характерной для живых организмов.

Нередко между разными группами требований знаков появляются противоречия.

Например, традиционная химическая символика хорошо приспособлена к изображению структуры молекулы, с этими схемами очень легко и удобно оперировать, имитируя соединения, замещения или разложения молекул на группы и отдельные атомы. Но вместе с тем эта символика почти совсем не приспособлена для ее передачи в устной речи. Поэтому, наряду со структурной схемой создается еще одно знаковое описание и соответствующие имена для структур в целом и их отдельных элементов.

Но тогда возникают специфические и весьма сложные проблемы задания химической номенклатуры. Сегодня – вы, наверное, хорошо это знаете – усиленно обсуждается вопрос о том, как должна быть организована химическая номенклатура, чтобы она, с одной стороны, была удобной в коммуникации, а с другой стороны, в способах своей организации отображала способы построения структурных схем. При этом в качестве дополнительного, но важного требования ставится условие, чтобы мы по названию химического соединения могли бы зарисовать его структурную формулу. А это, как вы понимаете, возможно лишь в том случае, если между названием и структурной формулой есть соответствия в способах построения.

Я сказал, что между разными требованиями к знаковым системам и отдельным знакам обнаруживаются противоречия. Через ряд промежуточных звеньев это обстоятельство приводит к тому, что отдельные знаки собираются в группы однородных знаков, а потом в знаковые системы, выделяются из общего фона знаков и начинают существовать в виде специализированных по своим функциям и употреблениям групп. При этом обнаруживается ряд новых, весьма интересных моментов.

В специальной работе по демонтажу структурных объектов при их описании в словесном тексте и обратному монтажу структуры объекта по словесному описанию выявилась возможность жестко детерминировать характер синтагматических цепочек, выражающих структурные формулы разного рода. Оказалось, что сложную структуру можно передать в словесном сообщении лишь с большим трудом. Условием передачи является демонтаж структуры по строго определенным правилам. Словесная цепочка должна быть построена так, чтобы мы могли потом смонтировать точно такую же структуру.

Выяснилось, что между словесной цепочкой и исходной структурой даже в наборе основных элементов не может быть изоморфизма. Сам момент передачи и задания определенного порядка в деятельности монтажа требует включения в цепочку сообщения специальных знаков, которые ничего не обозначают в исходной структуре, а служат лишь для того, чтобы обозначить и определить каким-то образом порядок самого монтажа. Поэтому в генетическом процессе формирования знаковых средств, из которых строятся такие сообщения, образуются знаки со специальной, чисто синтаксической функцией. Такой же результат был получен Розиным при анализе алгоритмов и других видов математических знаковых структур; правда, у Розина рассматривалась не столько коммуникация, сколько трансляция.

Я рассказываю все это, чтобы пояснить общий принцип, сформулированный выше, а именно: что анализ значений и организационных структур знаковых систем, располагающихся на разных уровнях системы замещения, привел нас к более общему принципу, что в основании всего лежат употребления знака, а затем к принципу множественности этих видов употреблений, привел к анализу групп требований к знакам и знаковым структурам, задаваемых этими употреблениями, и позволил, комбинируя разные виды требований, задавать сложные наборы, определяющие строение знаковых систем, преобразование их материала, объединение разнородных знаковых групп в единые системы и т. д., и т. п.

Из этого – опять-таки очень естественно – выросла еще одна, третья линия проблем и исследований. До сих пор я говорил о чисто структурном или «функциональном» анализе знаковых систем, расположенных на разных плоскостях замещения. Но, кроме того, мы можем поставить вопрос о том, как идет надстраивание этого мира, какие знаковые системы появляются и должны появиться вслед за теми, которые уже есть в нашем знаково-предметном мире, как одни системы определяют появление других и задают требования к их строению и организации. Действует ли в этом процессе жесткая необходимость или же, наоборот, характер и строение знаковых систем зависит от произвола тех или иных исследователей?

Мы выяснили, обсуждая все эти вопросы, что основная масса подобных наращиваний – я, правда, не утверждаю, что другого не бывает – определяется достаточно жесткой закономерностью и необходимостью. И в этом плане появление и развертывание всех последовательных плоскостей замещения в очень многом предопределено характером взаимосвязей знаковых систем, лежащих в более низких плоскостях.

Это значит, что определенные наборы знаковых систем, лежащие в нижних плоскостях, по сути дела, предопределяют характер знаковых систем, возникающих в более высоких плоскостях.

В дальнейшем я внесу ряд поправок в это утверждение, но пока оно является совершенно правильным и соответствует всем тем данным, которое мы до сих пор получили.

Выяснив, что развертывание знаковых систем происходит закономерно и строго определенно, мы затем, естественно, подняли вопрос о том, как можно выявить, описать и зафиксировать эти закономерности и этот необходимый порядок и, опираясь на это, предусмотреть появление новых, еще не существующих структур. Для этого, очевидно, нужно было сформулировать некоторые правила перехода от нижележащих знаковых систем к вышележащим.

В этой связи был разработан метод, который мы обычно называем «методом разрывов». Сейчас мы имеем уже несколько форм этого метода, которые важно различить. Хотелось бы обсудить этот вопрос более подробно, и я это сделаю, но в этом месте я вынужден прервать данную линию анализа и вернуться к тому месту, где наши исследования разветвились, ибо метод разрыва был теснейшим образом связан с теми представлениями и понятиями, которые развивались по второй линии и до сих пор мною не обсуждались. Это была линия анализа процедур и процессов мышления. Именно этот круг проблем я хочу сейчас обсудить, вернувшись назад к развилке, чтобы потом опять дойти до метода разрывов и обсудить его подробно.

Здесь я вынужден перейти к глобальным, космологическим вопросам. Нам снова приходится ставить вопрос о том, чем является мир замещающих друг друга плоскостей вместе с соответствующей ему онтологической картиной. Но теперь мы должны обсуждать этот мир уже не сам по себе, а по отношению к более широкой картине, в которую он должен быть помещен.

Выше я уже говорил, что наше представление о более широкой действительности было, по сути дела, с самого начала предопределено тем, что мы начали с понятия деятельности и всегда считали его основным и определяющим для своей работы. Такая интенция определила то обстоятельство, что наши предметные схемы также трактовались нами как деятельность и ее воспроизведение, во всяком случае как воспроизведение каких-то моментов деятельности.

Сейчас, как вы заметили, я все время говорю, что схемы замещения и вообще предметные схемы не являются изображениями деятельности. Это то, что раньше называлось теорией предметности. Таким образом, наши прежние схемы, утверждаю я, изображают не деятельность как таковую, а ее продукты и условия, предметы ею создаваемые, или, точнее, порождаемые. Но если мы принимаем это утверждение, то перед нами сразу возникают два различных и существенных вопроса:

· Как этот мир предметов относится к миру собственно деятельности?

· Каким образом этот мир – а я очень резко утверждаю, что все это и есть мир социальной человеческой деятельности – относится к миру «природы», к миру химических явлений, физических процессов и т. п.?

В обсуждении этих вопросов я буду идти в обратном порядке, от второго к первому, хотя, если говорить точнее, мне придется обсуждать их вместе и вперемешку.

Рассмотрим структуру мира сквозь призму деятельности. Мы уже не раз говорили, что этот мир является продуктом человеческой деятельности. Он был создан в ходе развития деятельности. Но такое утверждение представляется очевидным лишь в том случае, если мы будем исходить из знаний как таковых. Очевидно, что они появлялись постепенно, по мере развития человеческой деятельности и мышления. Мы говорим, что этот мир представляет собой не что иное, как отпечаток самой деятельности, и что он развертывается в той мере, в какой развертывается человеческая деятельность.

Но если мы охарактеризуем эту структуру только как продукт человеческой деятельности, то мы ухватим только одну его сторону и, может быть, не самую важную. Этот мир, как я уже сказал выше, является, кроме того, условием человеческой деятельности. Но это дает нам возможность с самого начала сказать, что, изображая все плоскости замещения с их разными знаковыми системами и способами оперирования, мы, вместе с тем, опускаем какой-то мощнейший механизм, в котором протекает и развертывается подлинное движение человеческой деятельности, механизм, который начинает с мира, изображенного в схемах замещения, как со своего условия и своей предпосылки и приходит затем к развертыванию всей этой системы, к наращиванию новых этажей и слоев, к перестройке уже существующих и т. п. По отношению к этому механизму все изображаемое нами есть лишь стратифицированная совокупность средств и условий и, вместе с тем, – совокупность продуктов и арсенал, в который она помещена. А где-то рядом существует кинетика деятельности, т. е. деятельность в ее подлинности. Именно она образует нерв и суть социального существования.

Так мы естественно приходим к вопросу: что же представляет собой эта деятельность, ее кинетический аспект?

Итак, поставив вопрос об отношении предметного мира к деятельности, мы вынуждены с самого начала нарисовать рядом с миром предметов еще одну, пока не понятную нам сферу, или область, пока без определенной структуры, без определенных механизмов, но бесспорно существующую и своим существованием определяющую жизнь и изменения систем предметного мира.

Таким образом, мы получили новое «вместилище», новую сферу действительности, которую мы должны «как-то заполнить», т. е. описать ее элементы, структуры, механизмы и т. п. Неясно также, где будут проходить границы этой новой сферы. Ведь до сих пор я ввел ее чисто механически и поэтому поместил рядом с предметным миром, а это отнюдь не очевидно. Вполне возможно, что деятельность охватит целиком и то, что мы называем предметным миром. Это не значит, что границы между ними исчезнут. Мы все равно должны будем их проводить, но вопрос состоит в том, как это сделать правильно.

Именно здесь мы естественным образом приходим к вопросу об отношении между предметным миром, создаваемом людьми, и миром природы, который, по предположению, существует до и независимо от мира человеческой деятельности. Этот вопрос затрагивает не только логические и гносеологические проблемы, но также онтологические и космологические.

Я приношу свои извинения за то, что не буду рассматривать историю этой крайне интересной проблемы – я знаю ее очень слабо, явно недостаточно, чтобы начать обсуждение. Я лишь выскажу несколько соображений, которые необходимы мне в контексте обсуждаемой мной проблемы и кажутся достаточно правдоподобными.

Если мы рассматриваем мир как бесконечный во времени и в пространстве, то в этом мире не может быть развития. С этой точки зрения тезис элеатов о том, что бытие неизменно, неподвижно и всегда одно и то же, т. е. вечно, сформулированный где-то на заре античной философии, содержит и тот смысл, который я только что выразил.

Когда в рамках натуралистических концепций говорят о биологической и социальной организации, то рисуют ее как очень забавную иерархированную систему. Внизу помещают физические и химические формы движения материи, потом где-то в границах заданного таким образом мира помещают небольшими островками «более высокие» формы движения материи, которые локализуют в малых частичках мирового бесконечного пространства. Так появляется ареал живого, а внутри «живого», захватывая часть этого ареала, находится человечество. А сам мир природы остается бесконечным в своей протяженности и в своем времени. В другом участке природного мира может проявиться нечто подобное – такой же островок живого и, может быть, даже подобия человеческого общества. Но это опять сгусток, локализованный в небольшом пространственном ареале.

Такой мир, как выяснилось, не может иметь развития. Поместить в такой мир развитие невозможно. Давайте обсудим это более подробно.

Что, собственно, входит в понятие «развитие»? Оказывается, что понятие это задано таким образом, что оно с самого начала предполагает резкую и определенную ограниченность того, что развивается. Кроме того, мы должны иметь в виду и подразумевать два разных состояния того, с чем мы имеем дело и что мы рассматриваем. Первое состояние исчезает, второе состояние появляется, причем, мы говорим, что первое переходит во второе.

Если мы с точки зрения этих признаков подойдем к нарисованной нами картине и выделим в качестве интересующего нас объекта «биологическое», то, чтобы ввести сюда понятие развития, нам придется произвести абстракцию такого рода, которая, по сути дела, будет противоречить нашей исходной абстракции и даже отрицать ее.

Дело в том, что нам придется, во-первых, ввести временной вектор, во-вторых, от выделенного нами биологического объекта как бы «спуститься» по этому временному вектору к другому состоянию мира; нам придется выделить и зафиксировать другой участок мира – я подчеркиваю, что именно участок, а не весь мир, – в котором до этого не было «биологического», и затем рассмотреть, каким образом выделенный нами небиологический объект превращается в объект биологический.

Только задав такую структуру, мы сможем ввести понятие развития. Но, спросим себя, о развитии чего мы будем в этом случае говорить? Очевидно, о развитии сгустка небиологической материи в биологическую материю. Это не будет тождественно развитию физической материи в биологическую. Мы не сможем этого говорить, потому что у нас всегда, с точки зрения нашего понимания, остается значительная часть физического мира, которая ни во что не переходит, остается существовать так, как она существовала, не переходит в биологическое. И она точно так же существует и здесь.

Когда говорят о развитии, существующем в мире, то, как правило, располагают в ряд разные формы и рассматривают сначала, например, физический мир, потом – как более высокую его форму – биологический мир, затем социальный мир и т. д. Считается, что все их нужно поместить как бы в одной плоскости, наряду друг с другом – так, что одно развивается в другое. Предполагается, что этот ряд можно сделать предметом некоторого рассмотрения, т. е. что все эти миры можно рассматривать как лежащие в рамках одного предмета. Тогда, по сути дела, как живое, так и социальное оказываются лишь разными моментами общего или природного.

Но я хочу обратить ваше внимание на то, что в природе нет «законов вообще». Одни законы действуют в той части, которая отграничена «биологическим», другие действуют в области физического, и есть законы, действующие в области социального. Здесь мы сразу сталкиваемся с двумя парадоксами. Оказывается, что узкая область имеет законы разного порядка: она подчиняется и законам физического, и законам химического, и законам биологического, и законам социального. И эти законы расположены иерархированно: один над другим ...

– …

Мне важно подчеркнуть, что мир не развивается по этим ступеням. В лучшем случае, мы можем говорить, что кусочек физического мира превратился в биологическое. С точки зрения логических условий понятие развития предполагает некоторую замкнутую систему, границы которой определены, и переход от одной формы этого целого к другой. Мы не можем применять это понятие к миру, о котором говорят, что он бесконечен.

– …

Мне кажется, что здесь нарушается принцип соотношения объекта и предмета изучения. Когда ведут подобное рассуждение, то выделенные ранее предметы начинают рассматривать как локализованные в пространстве, как локализованные во времени и располагают как элементы некоторого единого реального мира. Когда мы эти предметы вкладываем в пространство и одновременно проецируем временные отношения на пространственные, то смешение предмета и объекта изучения приводит к парадоксам.

Я все это рассказываю для того, чтобы ввести иную вещь. Полтора года назад я ставил вопрос о том, как относятся друг к другу две картины: социальная, или деятельностная, и природная. Я тогда высказывал предположение, что социальный подход, задающий деятельность как единый предмет, может оказаться доминирующим по отношению к натуралистическому подходу.

Мы должны включить понимание природы в систему описания деятельности. А как к ней должна быть отнесена природная действительность? Когда я рисую сейчас систему, то это, по сути дела, один из возможных ответов на вопрос об отношении социальной действительности и природной действительности. Социальная действительность – это что, действительность, подчиняющаяся тем же законам, что и природная действительность, и лежащая как бы внутри нее? Я спрашивал, является ли такой подход действительно правильным. Может быть, можно сделать наоборот: выделить деятельность как исходный пункт и вписать в нее природу? И недавно Лефевр решил эту проблему, дав ее рисуночек.

Розин. Разве Фихте не то же самое сделал?

Я недавно перечитал «Философию как строгую науку» Гуссерля и увидел, что Гуссерль тоже эту проблему давным-давно решил. Но раньше, без этого рисуночка, я этого не видел.

Что сделал Лефевр? Он нарисовал две картинки:

И сформулировал следующий тезис: когда мы движемся в первой картинке, то тут нет субъективности, вообще нет субъекта, и нет социального. Здесь действуют только законы природы. И тогда оказывается, что противопоставление субъективного и объективного здесь не действует, потому что и субъект, и социум точно так же объективны, как все остальное, и лежат внутри природы. А если в другой картине мы задаем субъективное в смысле социального, тогда там все – социальное, и тоже нет противопоставления субъективного и объективного.

Возникает вопрос: а где оно существует? Оно существует лишь в психологическом представлении мира, а значит, психологическое представление мира не имеет права на существование, поскольку с его помощью нельзя объяснить ни объективного, ни субъективного. Тогда, следовательно, этого противопоставления вообще не должно быть. Если я хочу рассмотреть социальную деятельность, то какую из этих онтологических картин я должен выбрать?

Вы помните, что в предшествующих докладах, когда я обсуждал эти вопросы, я предполагал, что нужно менять точку зрения. Мы рисовали большой круг и говорили: это – универсум социальной деятельности. Вне ее находится то, что мы обозначаем природой, и происходит непрерывное захватывание этой природы социальной деятельностью. При этом мы предполагали, что она и есть та самая природа, в которой действуют природные законы.

Теперь я бы написал здесь: не природа, а среда. Если мы хотим исследовать социум как некоторый универсум, то мы должны задать его с того момента, когда он уже сложился и существует в своих специфических моментах. Сама постановка вопроса о развитии этого универсума из предшествующих форм в рамках такого предмета является незаконной. Если мы все же хотим поставить такой вопрос, то это означает, что мы должны перейти к особому предмету рассмотрения, который будет называться «происхождение человеческого общества». Если мы будем решать эту проблему происхождения, то мы должны будем сделать трюк. Когда мы говорим о биологическом по отношению к нижележащему физическому и об отношении социологического к нижележащему биологическому, то это нужно понимать только в том плане, что появляется некоторая структура, которая объединяет и структурирует элементы предшествующих форм.

Тогда получается, что нет биологического образования, которое переходило бы в социологическое, меняя законы своей жизни. Этот переход, если о нем говорить как о некотором происхождении, должен рассматриваться не как появление или возникновение, обусловленное предшествующими структурами, а как первое, как изначальный толчок. Как появление некоторой структуры, которая накладывается на элементы какого-то другого материала.

Поэтому, если мы берем в рамках нашего предмета эту действительность, то в ней может быть только один тип законов, например, только социальные законы. Когда мы берем элементы, расположенные в природе, то, хотя они раньше, на более низком уровне, имели свои особые биологические законы, но в тот момент, когда они захватываются этой структурой и структурируются ею, они получают только один вид законов, задаваемых самой этой новой структурой, т. е. социальные законы.

Если же нужно говорить о тех законах, которыми они как целое обладали на более низком уровне, то нужно переходить в другой предмет, чтобы не получать противоречий. Но тогда мы находим ответ на вопрос об отношении этого социального, построяемого человеческой деятельностью мира и мира природного.

Мир природный существует как некоторая среда, как материя, на которой паразитирует социальный организм. Он дробит ее, разрушает ее структуру, а потом вводит в качестве элементов в новые структуры, подчиняющиеся новым законам.

Другими словами, социальная деятельность вычленяет особые элементы, разрушая тем самым законы существования этой среды, втягивает их в себя в качестве некоторого материала и элементов своей собственной жизни. Поэтому, когда мы выделили социальную деятельность, то уже не может быть никаких природных законов. Есть только один вид законов – социальные законы, и вещи в социальной деятельности живут не по своим природным законам. Стулья, столы и все остальное живет не по законам природного, они живут по законам социальной человеческой деятельности.

– …

С моей точки зрения, здесь сталкиваются две позиции: эмпирически-объектная и теоретически-предметная. Когда вы говорите, что он живет и по своим физическим законам, то это так только с точки зрения, к которой мы привыкли, с точки зрения натуралистического подхода. Кажется, что это действительно так и что он живет по физическим законам. Я дальше постараюсь объяснить, почему это неверно. Я пока утверждаю только одно: когда говорят, что предметы живут и по своим физическим законам, то при этом подменяют предмет и создаются основания для массы парадоксов. При этом оказывается невозможным научное, теоретическое движение. Хотя эмпирически вы правы. И даже больше того, этот предрассудок имеет некоторое основание. Кроме того, нужно учесть, что я говорю не о существующем реальном мире, потому что в нем есть все, все то, что мы открыли и чего не открыли. Я делаю свои утверждения, рассматривая существующий мир сквозь призму его научного анализа. А это значит – сквозь призму создания некоторых предметов изучения.

– …

Мы знаем, что для того, чтобы объединить различные представления, нужно строить более общие представления, по отношению к которым предыдущие были бы или проекциями, или частями. Когда мы построили это более общее представление, то мы приходим к необходимости соединить его с другими представлениями такой же общности. И нетрудно заметить, что, продолжая это движение дальше, мы в конце концов либо уходим в дурную бесконечность, либо мы должны придти к всеобщему предмету. Я с этого начал свое обсуждение. Я сказал, что есть два подхода к синтезу различных представлений: один – когда мы задаем бесконечный в пространстве мир, вписываем в него как часть биологическое и т. д. и пытаемся все объяснять на основе иерархии законов: физических, биологических, социальных... Если вы возьмете современные исследования живого или социологические, или психологические работы, то всюду встретите эту традицию. Это позиция натуралиста.

С моей точки зрения, возможна другая позиция, когда как глобальное целое берется социальная деятельность, т. е. деятельность как мир в целом.

Что мы благодаря этому получаем? Тогда мы с неизбежностью приходим к тезису: если эта деятельность представляет собой организм, который поглощает среду, перемалывая и ассимилируя ее, и затем структурирует ее по-новому, то структурированные элементы среды не могут иметь своих собственных законов.

Когда же я задаю этот предмет, то я, с моей точки зрения, задаю единственно возможный способ синтезирования разных представлений природного и социального.

В чем он состоит? В том, что мы не пытаемся соединить физическое и социальное как рядом лежащие, а исходим из одного и выводим другое. И здесь я формулирую тезис: если мы будем исходить из деятельности, как из исходного и определяющего, то мы объясним и то, как люди открывают природу, как нечто подчиненное единым общим законам в пространстве и времени, и как они создают некоторую картину природного и культурно-исторического, духовного. При этом, если вы всерьез обратитесь к истории развития человеческого мышления, то вы увидите, что существовал период (а это фиксирует даже Леви-Брюль), когда люди еще никакой «природы» не открыли.

Люди еще не имели природы, точно так же как люди еще не открыли истории. В этом смысле их жизнь не имела природного основания. И в этом же смысле ни прошлая история не влияла на деятельность, ни перспективы будущего не влияли на деятельность. Хотя происходило некоторое естественноисторическое развитие. С какого-то момента в контексте развертывания этой деятельности появляется необходимость развертывания особого мира «природы».

Собирая различные элементы среды, охваченной деятельностью, люди начинают придумывать законы, по которым эти крупинки живут как бы сами по себе, как если бы они не были включены в деятельность. Но дело в том, что сама эта установка – открыть их законы, как если бы они не были включены в деятельность – всегда остается по реальному осуществлению иллюзорной. Потому что люди никогда не могут освободиться от своей собственной деятельности. Так или иначе экспериментируя с этими образованиями для создания картины природной действительности, они, фактически, всегда включают их в свою деятельность, но затем хотят отделить прибор от объекта, найти законы объекта, как если бы он жил сам по себе.

Следовательно, сама задача отделения объекта как такового возникает где-то на сравнительно высоком уровне структурирования социального мира, и, наоборот, оказывается, что то, что вы хотите объяснить как природную точку зрения, само объясняется на каком-то уровне развития социального организма как необходимый орган, механизм и одно из приспособлений этой социальной деятельности. Только таким образом, мне кажется, можно решить задачу синтеза, о которой вы говорите.

Новая картинка (на которой «социальное» объемлет собой «природу»), хороша не только тем, что она объединяет уже сделанное ранее, но она открывает новые возможности. Анализируя массовую деятельность, мы столкнулись с проблемой управления. Именно в русле попыток ответить на этот вопрос, были сделаны доклады Лефевра по теории рефлексивных игр, по линии анализа табло и структуры табло.

Кроме того, некоторые интересные попытки сделал Генисаретский. Я уже говорил, что в структуре социального мира соединяются две группы преобразований: с одной стороны, некоторые преобразования объектов среды, которые мы производим в ходе нашей деятельности, с другой стороны – замещения.

Оказывается, что деятельность выступает как то, что управляет этими преобразованиями. Здесь возникает интересная задача. Имеем ли мы дело с экспериментами в инженерном деле или в естественной науке, или просто с практическими преобразованиями, мы должны иметь некоторые знания о допустимых преобразованиях. Причем эти знания затем фиксируются нами в двух формах: в форме собственно инженерной, т. е. в технологических знаниях по созданию конструктивных объектов типа магнитофона и т. д., и в форме, возникающей за счет вычленения натуральных естественных законов.

Здесь и возникает двойственное представление магнитофона. С одной стороны, это есть нечто, построенное по конструктивным законам и, следовательно, элемент социальной действительности. Причем, мы все время расширяем этот мир. Мы создаем такие реакции, такие соединения, которых раньше в нашем мире не было. С другой стороны, магнитофон это механическое движение масс вокруг центров тяжести, протекание электрических токов в проводниках и т. д. по законам природы. Встает задача: каким образом сочленяются эти два типа знаний и каким образом в организации нашей деятельности переустройства мира мы используем и сочленяем знания того и другого рода.

Теперь поставим основной и решающий вопрос: в каком отношении они находятся друг к другу? Когда мы движемся в этом предмете, можно ли рассматривать эти знания как наряду лежащие? Оказывается, что при описании деятельности мы должны задавать в ней такую иерархическую структуру, в которой знания того и другого типа лежат не наряду друг с другом – они занимают разные места в этой иерархии, и они по-разному сочленяются в организации самой этой деятельности.

Если воспользоваться языком структур, то эта структура на два порядка ниже. Поэтому, если мы захотим представить эти знания как элементы структуры деятельности, то мы должны будем рассматривать не их содержание, а просто представить сами эти знания в отдельном блоке структуры деятельности. Например, натуралистические знания будут образовывать особый блок. Это будет некоторое знание о деятельности, которое мы будем использовать, строя эту деятельность. Чтобы затем перейти к знаниям о природе, мы должны особым образом раскрывать сам этот блок. Там мы выделим содержание, форму, отнесенность к природным явлениям. Как же нужно представлять общую схему деятельности? Если мы очертим универсум деятельности, вне которого находится среда, то мы внутри этой структуры должны вычленить то, что мы называем биоидом – компоненту биологического материала.

Затем рядом мы должны выделить группу объектов или элементов, заимствованных из среды, которые не познаются, а просто присваиваются биологическим материалом либо в виде предметов деятельности, либо в виде эталонов. Кроме того, существует еще область объектов, которые познаются. При этом они каким-то образом относятся к предметам, которые присваиваются непосредственно. Сама эта схема представлена очень условно. Иногда мы можем выделить такие объекты материально. Например, метр, часы нами не познаются, они есть эталоны, по отношению к которым познается все остальное. Затем складываются особые слои деятельности, суть которых состоит в познании. Этот организм непрерывно движется, растет, ассимилируя все новые составляющие из среды.

Мне это нужно для того, чтобы поставить один принципиальный вопрос. Мы говорим, что хотим рассматривать этот универсум как некоторую деятельность. Фактически, позиция деятельности была нам задана в исходном пункте. Возникает вопрос, почему мы должны рассматривать это как деятельность и какая точка зрения задает позицию рассмотрения, называемую «деятельностной». Должны существовать задачи, которые могут быть в этом предмете решены. И это, конечно, отнюдь не все задачи. Есть задача выделить некоторое целое, через которое мы рассматриваем все остальное. Но откуда следует, что это целое должно быть рассмотрено в категории деятельности?

До сих пор, говоря о массовой деятельности, мы пытались ее рассмотреть именно как деятельность. Наверное, нужно теперь разыграть и другие линии анализа этого образования как организма. В нашей работе мы постоянно сталкиваемся с двойственностью этих двух представлений. И до сих пор мы не знаем, к какому из них относить те или иные частные представления. Например, к чему должно быть отнесено понятие управления? Или, например, схема воспроизводства с помощью которой мы рассматривали механизмы трансляции и коммуникации.

А действительно ли их нужно рассматривать как деятельность? Может быть, гораздо эффективнее рассматривать их с точки зрения понятия функционирования и развития организма. К чему относится понятие табло, введенное Лефевром? К понятию массовой деятельности или оно взято из организмического анализа? В этой связи встает более общий вопрос: что такое организм? Что такое популяция – в отличие от организма? Что такое машина в отличие от них обоих?