Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки (стр. 5 )

Здесь очень важно противопоставление эмпирической и математической наук. Эти две линии – эмпирического и собственно математического подходов – непрерывно борются в истории логики, и неудачи построения логики как эмпирической науки неизбежно усиливают влияние линии, трактующей ее как некоторую математическую дисциплину, т. е. не содержащую эмпирического материала и не претендующую на изображение некоторого объекта.

В прошлом сообщении я подчеркивал, что, несмотря на существование мощной линии неформальной логики, эта линия так и не смогла сформировать предмет науки, предмет эмпирической науки. Поэтому встал вопрос: в чем же причины неудач в формировании предмета логики? Я ответил на этот вопрос – с одной стороны, этот ответ может рассматриваться как гипотеза, а с другой стороны, как некоторые практические утверждения, задающие линию дальнейшей нашей работы, – что причина эта заключалась прежде всего в том, что все попытки строить онтологическую картину логики, очерчивать ее эмпирический материал и вырабатывать средства и методы ее анализа строились вокруг уже заданных традицией Аристотелево-Александровых схем. По существу, все эти неформальные направления должны были оправдать использование традиционных схем формальной логики в качестве знаний, изображающих объект. Это было, с моей точки зрения, первым и основным дефектом в развертывании систем логики – не скажу, что единственным, но предопределившим все остальные дефекты.

В истории логики так и не была выделена удовлетворительная онтологическая картина ее предмета.

С одной стороны, мы имеем платонизм, не устраивающий нас с общей точки зрения, платонизм, который решает целый ряд проблем, но который не мог развиваться на эмпирической базе, поскольку не мог указать, где же именно локализуется идея, и тем самым создать возможность ее эмпирического изучения. А с другой стороны, это были психологистические направления разного толка. При этом я подчеркиваю свою позицию – что к психологистическим направлениям я отношу не только тот психологизм, который развертывался во второй половине XIX столетия, но и все так называемые антипсихологистические направления – начиная с Абеляра и кончая Гуссерлем.

Я в дальнейшем еще специально остановлюсь на этом тезисе и посвящу ему довольно много времени – в чем, с моей точки зрения, лежит основание этого глобального и всеобщего психологизма. Во всяком случае, мне важно подчеркнуть, что эта онтологическая картина так и не была найдена. Еще один важный дефект состоял, по-видимому, в том, что неправильно выделялся и обрабатывался эмпирический материал логики. Как правило, это были тексты, но тексты понимались особым образом, т. е. не понимались. И на этом я сегодня прежде всего остановлюсь.

В этом месте доклада, по идее, надо было бы изложить историю развития онтологических представлений логики. В прошлый раз я говорил, что онтологические картины, или онтологические представления, имеют в развитии науки непрерывную историю и могут служить как бы зеркалом истории развития науки в целом, отражать ступени ее развития. Хотя более точно и детально надо развертывать весь предмет исследования. Но такое изложение истории развития онтологических взглядов было бы очень тяжелым и долгим делом, тем более, что полтора–два года назад здесь на семинаре я пытался это сделать, и у меня есть машинописный текст. Поэтому я эту часть выбрасываю и только в некоторых местах буду затрагивать относящиеся сюда моменты.

Рассмотрев таким образом некоторые моменты истории развития логических идей, я сегодня должен перейти к более систематическому, хотя, конечно, выборочному, анализу наших собственных представлений. Этим и определена тема сегодняшнего доклада. Она сформулирована так: исходные идеи содержательно-генетической логики. Я кратко и выборочно изложу историю формирования этих идей, а затем произведу их критику с точки зрения представлений о строении науки, с одной стороны, и с точки зрения представлений о предмете логики, которые у нас сейчас сложились, с другой стороны.

Но прежде чем переходить к изложению самого материала, я должен остановиться на характеристике метода нашей работы, для того чтобы предостеречь присутствующих здесь от неточных и неправильных интенций понимания того, что я буду обсуждать.

Существует несколько различных типов научной работы. Один из них, наиболее распространенный, заключается в том, что мы, имея какую-то область эмпирического материала – явлений или так называемых фактов, тем или иным способом освоенных, – накладываем на них систему средств или понятий, уже у нас имеющихся, и производим соответствующее расчленение этого эмпирического материала на группировки. При этом сами средства или понятия, которые мы берем из тела той или иной науки, считаются уже установленными и не подвергаются в ходе этой работы критике.

При таких процедурах все, что мы можем сказать, это соответствует ли данная область эмпирического материала уже имеющемуся у нас аппарату средств и понятий или не соответствует, если не соответствует, то в какой мере, и выделить различия между тем, что уже схвачено в аппарате этих средств и понятий, и тем, что имеется в данном эмпирическом материале. Если, скажем, средства и понятия не дают нам возможности расчленить этот материал или приводят к каким-то противоречиям, то мы просто отбрасываем их и говорим, что данный эмпирический материал в этой системе понятий схвачен быть не может – он из другой предметной области. При такой работе, а это обычная научная работа, все средства и понятия должны быть четко определены. Если понятия не определены, то вся работа теряет смысл. В таких случаях, если вы, например, пользуетесь понятием структуры, то законно спросить: что такое структура? И вы должны указывать операциональные признаки (они фиксируются обычно в определениях), которые отграничивают структуры от неструктур и дают вам возможность четко ответить на вопрос, имеете ли вы здесь дело со структурой или нет.

Само такое определение и совокупность рациональных признаков, заложенных вами в понятие «структура» или любое другое исходное представление, изменению при таком анализе не подвергаются. Всякая попытка их ревизии в ходе вашей работы может привести только к одному – к тому, что ваше исследование потеряет какой бы то ни было смысл, из логически организованной работы превратится в ерундистику. И обычно, когда кто-то приходит к нам на семинары, то очень естественно встают такого рода вопросы: вот вы пользуетесь понятием «структура» – скажите, что это такое? вы пользуетесь понятием системы – что это такое? вы пользуетесь понятием знания или мышления – а что это такое? И так далее. Но дело-то в том, что к нашей работе все эти требования совершенно неприменимы, ибо то, чем мы занимаемся, это нечто совершенно другое, это тоже научная работа, но подчиняющаяся принципиально иным закономерностям.

Что мы делаем? Во-первых, мы исходим из принципа, что степень развития той или иной науки, науки вообще, определяется тем, насколько внутри нее уже выделилась в специальный раздел работа по разработке средств этой науки. Есть такие науки, где характеристика средств науки, ее понятийного аппарата, ее инструментария не отделяется от характеристики ее знаний. Знания этой науки и составляют то, что в первую очередь характеризуют, отвечая на вопрос, что представляет собой эта наука. Такие науки, где средства еще не отделились от знаний – мы их обычно называем эмпирическими, – это науки, находящиеся на низком уровне развития. Причем неразвитыми они могут быть не в силу объективных причин, а в силу ложных логических установок, т. е. непонимания того, что разработка средств данной науки является делом совершенно отличным от получения знаний, входящих в ее теоретическую систему. Мы исходим из того, что для разработки любой науки необходимо эти два направления резко разделять, даже в каком-то смысле противопоставлять друг другу.

Наша основная работа направлена на разработку средств науки, а не ее теоретической системы. Каковы процедуры этой работы? Мы имеем какую-то узкую эмпирическую область, которую мы считаем относящейся к будущему предмету той науки, которую мы строим. Иногда эта узкая эмпирическая область может задаваться требованиями, не имеющими ничего общего с самим предметом науки, скажем, какими-то практическими требованиями или запросами. Затем мы предполагаем, что у нас нет средств, адекватных этой эмпирической области, нет того аппарата понятий и схем, с которым бы мы данную эмпирическую область могли представить так, чтобы ответить на поставленные относительно нее, этой эмпирической области, вопросы. Таких средств нет, и мы должны их разработать. Причем разработать, имея всегда практически, актуально дело только с этой узкой областью эмпирического материала. Но разработать таким образом, чтобы с помощью этих средств мы смогли бы описывать всю широкую эмпирическую область.

Скажем, мы хотим разработать теорию мышления, мышления вообще. Мы знаем, что мышление развивается и что на разных исторических ступенях мы имеем различные его структуры или формы. Но мы должны таким образом выделить небольшую область из всего этого тела мышления и таким образом ее проанализировать, чтобы, несмотря на это знание о развитии, получить не изображение вот этого выделенного участка эмпирического материала, а некоторую абстрактную схему или некоторое понятие, с помощью которого мы могли бы членить всю область мышления.

Что же делать, если у нас таких средств нет? Существует широко распространенная иллюзия, будто бы какие-то средства могут возникать из работы с объективным эмпирическим материалом. Думают, что можно из объекта вывести некоторое научное знание или, скажем, что еще удивительнее, некоторое средство анализа.

Такая точка зрения была довольно естественной до появления работ Канта, во времена Локка или даже Юма.

Кант, рассматривая ситуацию взаимоотношения субъекта с объектом, показал, и никто после него не смог этого опровергнуть, что таким образом никакие необходимые знания, в частности математические знания, получены быть не могут. Он поэтому утверждал, что эти формы носят априорный характер и заложены в структуре человеческого мозга (сознания или разума). Этот вывод, не устраивающий нас в силу своего агностического и априористического характера, является вместе с тем действительно единственно доказанным и убедительным во всех попытках анализировать процесс познания в рамках ситуации взаимодействия субъекта с объектом.

Новый поворот в понимании этого круга проблем связан с именем Фихте. Полемизируя с Кантом, Фихте утвердил тезис о том, что знание и вообще средства возникают не из взаимодействия субъекта с объектом, а как результат деформации других средств и объектов. И отсюда он вывел тезис о так называемой филиации идей, т. е. о том, что одни идеи развертываются в ходе взаимодействия с эмпирическим материалом в другие идеи и что поэтому должен рассматриваться не эмпирический материал этих идей, знаний, а другие идеи, которые предшествовали им.

Это был тезис, который впервые положил начало социальному подходу к процессам мышления, из чего в дальнейшем выросли Гегель и марксизм. Но в последнее время у нас под видом марксизма проповедуется вот эта сенсуалистическая, локковская, по сути дела, идея о том, что знания рождаются из взаимодействия субъекта с объектом. Я затрагиваю сейчас эту тему не с точки зрения космологической или чисто философской, а потому, что она нужна для объяснения нашей практики, нашей исследовательской работы. Ибо она, фактически, задает эту практику и объясняет ее.

Если у нас имеется некоторая эмпирическая область, которую нам нужно объяснить, и мы заранее знаем, что у нас нет средств, адекватных этой задаче, то мы берем некоторые средства, которые заведомо, и мы это понимаем, не адекватны этому эмпирическому материалу. Мы берем их и накладываем на эмпирической материал, т. е. производим некоторое расчленение этого эмпирического материала с точки зрения имеющихся схем.

Таким образом, мы имеем некоторое изображение этого материала, изображение, полученное в результате наложения этих неадекватных средств. Причем, это изображение приобретает, фактически, реалистическое существование, т. е. в него заложен некоторый смысл, мы его особым образом понимаем. Это – неадекватная картинка данного эмпирического материала. Кстати, то, что эта картинка не адекватна, понятно только исходя из общих принципов. Мы знаем, что у нас нет адекватных средств. А если вы думаете, что изображение само заявит, что оно неадекватное, плохое для этого материала, или, скажем, что это обнаружится в некоторой эмпирической практике, то это ошибка. Материал никогда сам не сообщает, правильно или неправильно он расчленен. Примеры я приводил многочисленные. Скажем, теория теплорода дала основание для интегралов Фурье и для его рядов. И мы все время ими пользуемся, хотя выяснено давным-давно, что того, что мы называем теплородом, нет. Тем не менее, практика нам всюду и полностью подтверждает этот тезис. Точно так же ошибочные представления Лавуазье о том, что кислотные свойства определяются наличием кислорода в составе тех или иных веществ, до появления некоторых новых методов анализа с помощью электролиза, которые предложил Дэви, – они тоже полностью подтверждались этой самой практикой, хотя были ошибочны. Поэтому, если у нас есть такие схемы и мы сумеем их наложить на эмпирический материал – иногда просто нельзя наложить, тогда мы их отбрасываем и выбираем такие схемы, которые накладываются, – то полученные изображения не сразу говорят о своей неадекватности эмпирическому материалу.

– Если представления, схемы не налагаются на эмпирический материал, значит ли это, что они ложны?

Я думаю, что этого пока еще нельзя утверждать. Можно утверждать, что они фактически не срабатывают, поскольку мы их не можем наложить. Но это не значит, что мы их в принципе не можем наложить, потому что люди хитры и они постоянно придумывают новые опосредствующие звенья, новые процедуры, которые дают возможность наложить схему на материал и представить его с помощью этой схемы. Если мы, например, начинаем сравнивать аристотелевскую физику и галилеевскую физику, то мы видим, что заслуга Галилея заключалась в том, что он наплевал на тот факт, что его схему нельзя наложить на эмпирический материал. И с этого момента, говорим мы, начала развиваться научная физика. А до этого была аристотелевская физика, которая здорово накладывалась, но мы говорим: «ненаучная».

– А что значит «наложить схему на материал», каковы критерии «наложения»?

Я сейчас не взялся бы точно определять это. Мне вполне достаточно, что мы такую процедуру можем осуществлять.

Что я имею в виду? Поскольку для меня основным является понятие замещения, о котором буду говорить дальше, то я сейчас под наложением понимаю очень простую вещь. У нас имеется некоторое явление и описаны в обычном словесном языке некоторые его проявления. Если это объект, то мы ставим его в отношение к другим объектам, эмпирически выявляем так называемые свойства или некоторые зависимости между параметрами и т. д. У нас здесь имеются какие-то схемы знаний, будь то категориальные или еще какие-то в более частной форме, в форме некоторой математической функции, заданной в аналитическом виде, и т. д. И мы эмпирические проявления данного объекта соотносим с этой формой и рассматриваем эту форму как источник этих проявлений, т. е. выводим эти эмпирические проявления из этой формы.

Если, скажем, у нас имеется некоторая масса газа, то мы выявляем некоторые p и v и фиксируем в таблице значения v при изменении p. Потом мы пишем формулу Бойля – Мариотта pv = const и теперь можем те же самые знания получать исходя из этого соотношения. Такое соотнесение схемы с эмпирически выявленными значениями я и называю процессом наложения.

– …

Здесь нет никакого метода изучения. Я могу согласиться с тем, что это, может быть, неудачное слово. Но удача или неудача, на мой взгляд, определяется с точки зрения той школы, к которой вы привыкли. Слово «стол», видимо, тоже неудачно. Когда вы говорите «неудача», вы, наверное, понимаете это в логическом смысле. А для того, чтобы вкладывать какое-то понятие в термин, надо принадлежать к некоторой школе анализа. Потому что, как правило, общаясь друг с другом, мы никакого понятия в используемые слова не вкладываем. Это, вероятно, иллюзия, что для того, чтобы общаться, надо вкладывать в слова какие-то понятия. Наоборот, в 99% случаев общаются, не вкладывая в слова никаких понятий, и часто при этом не ошибаются. Мне безразлично описание ли это или изображение и т. п. Мысль моя заключается в другом.

Я сейчас нахожусь в совершенно другой области – области собственно методологического рассуждения. Кстати, этот вопрос мы несколько раз обсуждали. Дело в том, что принцип стихийности, сформулированный Карнапом, а речь идет о нем, действительно правилен и справедлив в области специальной науки. Одна задача поставлена относительно нашего объекта одним способом, другая – другим способом. Все они в равной мере хорошие, хотя и разные, и все отражают этот объект, хотя часто могут противоречить друг другу.

Неадекватность средств определяется тем, что мы получаем неистинное изображение. Вот почему я говорю, что нахожусь не в области специальной науки, а в области методологии. Я как бы знаю – а иначе я не могу вести свое методологическое рассуждение, – каков этот объект. Я заранее накладываю некоторое условие. Обратите внимание, как я рассуждаю. Я повторю. Предположим, наши средства неадекватны. Что это значит? Это значит, что они дают неадекватное изображение. Представитель специальной науки, я на это указываю, никогда не знает, адекватны они или нет – для этого нужны специальные процедуры или историческая практика. Мне этого не нужно. Я говорю: предположим, они неадекватны. Я это кладу как некоторое условие своей работы.

Посмотрим, что будет дальше. Если мы вообще выкидываем задачу, то тогда, действительно, любое изображение может трактоваться как адекватное... Это так же правильно, как земной шар со всеми людьми изобразить в виде точки и считать, что это изображение адекватно. Здесь мы должны зафиксировать определенную совокупность задач, из которой вытекают требования к характеру этого изображения, к средствам его получения, и применение этих средств дает нам изображение, которое должно быть решением поставленной задачи.

В этих условиях я ввожу сюда еще одно дополнительное предположение. Зафиксировав эту первую позицию, тождественную позиции естествоиспытателя, я ввожу сюда вторую, собственно философскую позицию для того, чтобы построить свое рассуждение, основанное на неадекватности средств.

Почему я могу говорить, что эти средства у меня неадекватны? Потому что я должен получить в результате, как ответ на вопрос, некоторые другие средства, которые по условиям будут теми, которые мне нужны и, следовательно, адекватными. С позиции методолога, который, вроде бы, знает, что собой представляет структура объекта, я могу наложить на эти исходные средства признак неадекватности по сравнению со средствами вновь полученными в отношении к поставленной задаче.

Что такое средства? Средства – это тот аппарат, который дает нам возможность произвести некоторое расчленение, т. е. двигаться по этому эмпирическому материалу, каким-то образом обрабатывая его, как по некоторому содержанию – так, чтобы в результате получить некоторую дискурсивную форму.

– ...

Рассуждение, которое ты проводишь, – некорректно. Оно некорректно потому, что я сейчас работаю исключительно в функциональной схеме. У меня есть нечто, что я называю средствами, нечто, что я называю эмпирическим материалом, и нечто, что я называю изображением.

Ты спрашиваешь, а что это такое – средства, изображения и, скажем, эмпирический материал, причем, хочешь получить ответ в терминах материального наполнения.

Возьмем, например, понятие из механики. Не всякая интерпретация корректна. Если я веду некоторое функциональное рассуждение, задаю некоторую структуру, где элементы определяются функционально по отношению друг к другу и по отношению к движению, то заполнять их по отдельности нельзя. Я должен буду эту схему, если ты хочешь брать механику, накладывать на процесс развития механики и смотреть... И тогда на разных этапах развития самой механики, в разных разделах работы с механикой у меня эта самая «тяжелая» точка может оказаться либо в блоке средств, либо в блоке изображения, в зависимости от того, какое движение я совершаю. Поэтому попытка интерпретировать эту схему в материальных терминах будет некорректна.

Таким образом, мы здесь получаем некоторое изображение, которое по нашим условиям является неадекватным. В чем мы обнаруживаем это? Мы обнаруживаем это прежде всего в некоторых парадоксах, но, кроме того, и в многочисленных отклонениях от самого эмпирического материала. То есть мы можем зафиксировать некоторое проявление эмпирического материала, к которому мы должны были свести эту объяснительную схему или, скажем, вывести его из нее, но это у нас не получается. И тогда мы каким-то образом, опять же в словесном языке, по-видимому, фиксируем эти признаки a, b, g, d, которые характеризуют отличия нашего материала от того изображения (Из), которое было получено с помощью этих средств (Ср). После того как мы их зафиксировали, мы уже сквозь эту призму начинаем смотреть не на сами изображения, а на средства, и спрашиваем себя: а что нам нужно изменить в средствах, для того чтобы схватить эти признаки, чтобы получить другое изображение (Из¢), в котором был бы учтен этот набор признаков? И тогда мы производим изменение этой системы средств, скажем, на Ср¢.

Произведя это изменение, мы накладываем новые средства на тот же самый эмпирический материал и получаем новое изображение, Из¢, которое отличается от этого эмпирического материала некоторыми моментами m, n и т. д. И мы снова спрашиваем себя, что нужно изменить в этих средствах, чтобы получить Ср¢¢, чтобы учитывались эти m, n и т. д. Так происходит развитие средств.

Что важно здесь подчеркнуть? Нас совершенно не интересуют эти изображения эмпирического материала. Они – вспомогательный и побочный продукт, который при данном способе движения вообще отбрасывается. И к самой последовательности средств мы можем относиться по-разному. Все зависит от логических средств, которые мы дополнительно накладываем. Дело в том, что мы можем, например, к этим средствам тоже относиться как к побочному предварительному материалу. Если мы из исходных средств получили Ср¢, а из Ср¢– Ср¢¢, то каждый раз предшествующий этап мы зачеркиваем. Нас он не будет интересовать. Но мы можем поставить и некоторые другие требования. Скажем, в методе восхождения от абстрактного к конкретному ставится дополнительное логическое требование: мы должны таким образом развертывать сами средства, чтобы каждое следующее было некоторой конкретизацией того, которое ему предшествовало.

При этом мы можем получить не только линию вот такого развития, мы можем получить линию, уводящую нас совершенно в сторону, т. е. некоторые средства, принципиально разрывающие свою преемственную связь с предшествующими им средствами. Я постараюсь показать, в каком месте нашей работы получился такой перелом в общей линии развития средств. В каком-то смысле, эту общую линию развития часто можно рассматривать как психологическую историю исканий самого исследователя.

Говорят, что нас не интересует, от чего и как приходил исследователь к чему-то – важно, что он получил. Это в какой-то мере оправдано, поскольку Ср¢ и Ср¢¢ являются не чем иным, как вспомогательным материалом, тем, что мы используем в виде некоторого предварительного инструментария для получения нужного нам результата.

Когда мы работаем таким образом, то бессмысленно спрашивать, что мы называем структурой или что мы называем мышлением. Ответ у нас будет один и тот же: мы называем мышлением то, что сейчас было ухвачено нами в этих вспомогательных средствах, и то, что на последующих этапах будет выражаться иначе, в других средствах. Это чисто операциональный ответ: мы называем мышлением то, с чем мы сейчас работаем.

Обратим внимание на еще один момент в этой процедуре. Мы получали все новые и новые изображения нашего материала. Эти изображения были для нас некоторым промежуточным продуктом, который мы обрабатывали особым образом для развертывания средств. Поэтому, естественно, мы эти изображения каждый раз выбрасывали. Но затем, когда мы получили, скажем, Ср¢¢¢ и считаем их достаточно удовлетворительными, мы можем теперь совершить ту научно-исследовательскую работу, ради которой велась вся процедура, и описать с помощью Ср¢¢¢ нашу эмпирическую область.

Тогда мы получим некоторое изображение знания, или некоторую знаковую структуру, которая будет относиться к этому материалу как его изображение. Пример. Мы можем строить теорию мышления вообще. Так называемая теория мышления вообще есть не что иное, как набор средств, причем, не совокупность, а всегда каким-то образом организованная система, которая позволяет нам анализировать различные явления мышления. Схема мышления вообще не дает ответа на вопрос, что представляет собой, скажем, механика Галилея или механика Ньютона как некоторая система знания. Точно так же она не ответит на вопрос, что представляют собой «Начала» Евклида как первый компендиум геометрии или что представляют собой «Основания геометрии» Гильберта.

Здесь я хочу напомнить схему науки, которая была нарисована мной в прошлый раз: цех № 1 и цех № 2. Цех № 1 выдает знания в саму практику. Цех № 2 вырабатывает определенную систему средств. Так называемая теория мышления вообще при таком подходе является продуктом цеха № 2. Такая теория мышления нужна только одной группе людей – логикам, для того чтобы они могли работать дальше. Представителям конкретных наук нужна не теория мышления вообще, а ответ на вопрос, что представляет собой их частная конкретная теория. Это и есть те изображения, которые получаются на основе выработанных таким образом средств, то, что выдается другим наукам.

А то, о чем я говорил, является внутренней работой по разработке средств. Это замечание важно сделать, поскольку очень часто к теории мышления предъявляют требования, идущие от специальных наук и обращенные к цеху № 1. Спрашивают, скажем: что вы нам можете ответить на такой-то вопрос? Не случайно цех № 2 был нарисован у меня в прошлый раз более крупным, нежели цех № 1: без него невозможно построить удовлетворительный цех № 1, и он привлекает к себе больший объем усилий.

Мы занимаемся прежде всего работой по разработке средств логики. При этом мы применяем челночные процедуры. Мы начинаем с заведомо неадекватных средств и строим изображения нашего материала. Как видите, на первом этапе мы получаем не разработку средств, а некоторое изображение, на основании чего может сложиться иллюзия, что мы уже решили эту задачу и выдали некоторое представление о материале. Нет. Мы теперь должны, отталкиваясь от различий между нашим изображением и эмпирическим материалом, вновь вернуться к средствам и развернуть их дальше. Это и есть цель первого этапа работы. В дальнейшем я буду обсуждать только его.

– Задан ли нам эмпирический материал в каком-то описании? Если это так, то наши средства накладываются уже не просто на эмпирический материал, но на эмпирический материал, заданный в определенных описаниях, т. е. средствах. И если мы находим, что наши средства оказываются неадекватными, то означает ли это, что мы должны менять только наши средства, а не средства эмпирического описания материала?

Мне сейчас важна была только схема, и я не входил ни в какие детали. Но если говорить подробно, то надо сказать, что очень часто, проделывая такого рода работу, мы и эмпирический материал перегруппировываем, причем, новые группировки должны быть подобраны таким образом, чтобы соответствовать нашим схемам и средствам. Делаем мы это на основании специального анализа эмпирического материала и исходя из особых соображений.

Заканчивая этот методический кусок, я хочу подчеркнуть один момент, который нам понадобится в дальнейшем. Мы имеем набор средств, соотносим его с эмпирическим материалом и в этой связи производим новое развертывание средств. Развертывание средств может идти по нескольким линиям. В одной линии все средства лежат в рамках одного предмета. Когда я говорю «в рамках одного предмета», то я фиксирую отношение между исходными средствами и всеми другими средствами, которые при этом развертываются. Это отношение и задает единство предмета. Например, Маркс развертывает схему «Т – Т» в «Т – Д – Т», а затем добавляет туда, казалось бы, совершенно чуждое образование – «рабочую силу». Но Маркс при этом остается в рамках одного предмета, ибо Маркс специально показывает, почему и в каких условиях рабочая сила может рассматриваться как товар.

Лет десять назад Мамардашвили обратил внимание на то, что посредине первого тома «Капитала» метод Маркса резко меняется: Маркс перестает пользоваться своими схемами и переходит на другой язык и к другому типу анализа. В чем заключается изменение метода Маркса, Мамардашвили не описал, а позже никто этим не занимался.

Есть другая линия развертывания средств, когда мы используем средства из нашего первого предмета для того, чтобы рядом развертывать другой предмет. Особенность развертывания второго предмета заключается в том, что мы не можем делать этого, не пользуясь схемами из первого предмета. Кстати, в своем выступлении в Дубне имел в виду, по-видимому, аналогичные явления, когда он говорил о параллельном и взаимосвязанном развертывании двух предметов микрофизики, основывающихся на определенных макропонятиях и исходящих из эталонов длины и времени макромира. Случай Подгорецкого еще надо исследовать, но мне важно подчеркнуть, что не только в логике имеет место такого рода отношение.

Наконец, может иметь место третья линия развертывания средств, когда мы, используя средства из нашего первого предмета, строим какие-то другие средства, которые не будут иметь ничего общего с первым предметом, т. е. связь между этими средствами и между этими предметами будет чисто историческая. Между этими двумя предметами мы должны провести жирную красную черту, и если встанет необходимость, то поставить вопрос о конфигурировании. Во втором случае, когда мы имеем построение предмета-2 на базе и в связи с предметом-1, то, как правило, вопрос о конфигурировании не встает.

Рассказывая о методе нашей работы, я хочу сказать, что мы еще недостаточно четко представляем себе его детали, мы хотим представить себе его механизм значительно лучше. В частности, мы уже ставили вопрос об отношении схем и эмпирического материала – мы явно плохо представляем себе сейчас это отношение. Другие вопросы: как зависит группировка материала от исходных средств, каковы границы перегруппировки эмпирического материала, как сам эмпирический материал влияет на разработку средств и т. д.?

Закончив методическую часть, я перехожу к исходным идеям содержательно-генетической логики. Содержательно-генетическая логика появилась в 1951–1952 гг. в работах . Материалом его исследования являлся «Капитал» Маркса, который рассматривался как образцовое произведение, как образцовый пример построения большой сложной системы, и поэтому предполагалось, что анализ этого произведения даст нам представление об истинном способе движения. Такой подход должен необходимо приниматься по отношению к некоторым произведениям науки, когда мы приступает к логическому анализу.

Какие принципы положил Зиновьев в основании своего анализа?

Первый принцип: должны анализироваться не продукты мыслительной работы, знания, а прежде всего мыслительная деятельность – что для него было тождественно процессам. Считалось, что деятельность и процесс – одно и то же. Этот тезис нельзя понимать таким образом, что Зиновьев отвергал анализ знания. Напротив, фактически, он хотел проанализировать некоторое знание, но он утверждал, что понять строение знания как некоторого продукта нельзя, не анализируя приводящую к нему деятельность. Поэтому центр тяжести исследования переносился на процессы, а знание должно было анализироваться вторым ходом, с учетом порождающей его деятельности.

Второй принцип. Зиновьев выдвинул подход, который бы мы теперь назвали технологическим. То есть анализ должен был выдать такие знания, которые не просто дают нам картинку действительности, но могут быть использованы как средства методологии науки при построении других наук. Предполагалось, что анализ системы знания, представленной в «Капитале», даст некоторое предписание биологам, химикам и т. д.

Третий принцип. Утверждалось, что мышление развивается не только по содержанию, охватывая все новые и новые области действительности, но прежде всего по своей технологии, по приемам и способам мышления. Только развитие техники мышления позволяет раскрывать в действительности новые стороны. Поэтому теория мышления могла быть только исторической. Это означало, что сначала нужно раскрыть ранние ступени мышления, затем показать их усложнение и появление новых образований и так двигаться постепенно, не важно – снизу вверх или сверху вниз, но всегда помня, что происходит усложнение структур мышления. Этот принцип накладывал определенные требования на характер конечного продукта – как и само мышление, теория мышления должна быть исторической, т. е. показывать генезис, или смену форм.

Четвертый принцип. Зиновьев задал совершенно новое понимание категории «форма – содержание», отличное от кантовского и формально-логического. Полемизируя с существовавшими тогда направлениями так называемой диалектической логики, он утверждал, что не может быть бесформенной логики, т. е. логики, анализирующей содержание безотносительно к форме. Точно так же он утверждал, что не может быть анализа формы, который бы не был вместе с тем анализом содержания. Он задавал функциональное определение этих понятий: форма – это то, в чем выражается содержание, а содержание – это то, что выражается в форме.

Когда я говорю, что это функциональное определение, то тем самым я подчеркиваю, что здесь не действует формально-логическое требование не делать круг в определении. Тогда же Зиновьев показал, что в любом функциональном образовании, где мы имеем структуру из двух элементов, определения обязательно даются через отношение одного к другому. Такое понимание «формы – содержания» было близко Марксовому пониманию форм выражения стоимости. В то время Зиновьев, как правило, говорил, что форма выражает содержание, а содержание выражается в форме.

Пятый принцип. Зиновьев считал, что объектом логического анализа должны быть тексты, в частности, он анализировал текст «Капитала». Но в 1951–1952 гг. не обсуждалось, что такое текст и в чем состоят эмпирические процедуры его анализа. В каком-то смысле этот принцип был чисто голословным, так как реального анализа текста в работах Зиновьева, как это было показано позднее, не было.

Шестой принцип. У Зиновьева было особое понимание диалектической логики, которое было выражено, в частности, в 1957 году в рецензии на книгу Розенталя «О диалектике в «Капитале» Маркса». Я уже сказал, что Зиновьев выступал против диалектической логики как занимающейся анализом содержания безотносительно к форме – причем, под формой понимают то, что под ней понимают в плохой формальной логике. Вместо такого деления Зиновьев предлагал исходить при членении логики не из того, что мышление расчленяется на свои части, а из исторического принципа. Если мышление развивается и усложняется и сначала было какое-то до-диалектическое мышление, а потом появляется диалектическое как более сложная форма, то он предлагал и логику, представленную исторически, членить по ее генетическим формам: будет некоторая большая общая логика, построенная на выше сформулированных единых принципах, а тот ее раздел, который изображает и описывает диалектическое мышление, будет называться диалектической логикой.