Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки (стр. 17 )

Кстати, именно это обстоятельство привело всех, занимавшихся историей мышления, начиная с Дж. Вико и далее, вплоть до логиков варшавско-львовской школы – К. Твардовского, К. Айдукевича, Я. Лукасевича, Т. Котарбиньского и других, – к убеждению, что в развитии мышления нет никакой необходимой связи и, следовательно, не могут быть установлены никакие закономерности. Вико, Тюрго, Кондорсэ и другие говорили о том, что происходит «прогресс разума», накопление новых открытий, но никакой необходимой связи между открытиями не существует и не может существовать. По их мнению, исторически зафиксированная последовательность развития знания была совершенно случайной, могло бы быть иначе, и то, что в случившейся истории предшествовало, могло оказаться последующим. Они приходили к выводу, что все дело зависит от таланта того или иного исследователя, от того, на что он, в силу случайного стечения обстоятельств, обратил внимание.

Но это было уже объяснение и интерпретация. А подлинное основание для отказа от научной фиксации генетической или исторической закономерности лежало в том, что между разными решениями задач не было и не могло быть непосредственно генетических связей и точно так же нельзя было установить и сконструировать какие-либо механизмы, объясняющие переход одних средств в другие, одних понятий в другие понятия.

Очень характерными в этом плане являются работы по истории и логике развития различных естественнонаучных понятий. Когда в русле этих исследований, опираясь на эмпирическую историю науки, фиксировали этапы развития одного и того же понятия, то всегда оказывалось, что на каждом этапе появляется, по сути дела, новое понятие – с новым содержанием и новыми формами, а основанием для отождествления их и трактовки как состояний в развитии одного понятия служили лишь внешние формы организации – общее имя, зафиксированная преемственность идей и т. п.

Одним словом, когда брали блок средств сам по себе и сравнивали входящие в него образования в плане их исторической преемственности или когда брали блок процессов и точно так же сравнивали друг с другом следующие один за другим решения задач, то никогда не оказывалось генетических связей, не оказывалось самого развития.

В противоположность всему этому наша двухслойная схема сразу же дала очень правдоподобный механизм и процесс развития. Мы предположили, что суть развития состоит в том, что некоторые средства как бы отпечатываются в определенном решении или тексте в разных, широко меняющихся комбинациях; при этом в тексте за счет самого комбинирования возникают новообразования, они выделяются и фиксируются в виде новых средств, откладывающихся опять в блоке средств; блок средств за счет этого обогащается и может давать новые комбинации, которые опять порождают новообразования, вновь выделяемые и организуемые в блоке средств.

Схематические весь этот циклический процесс можно представить в весьма наглядной картинке:

Эта схема, в частности, объясняет, почему оканчивались неудачей все попытки найти и изобразить развитие, ориентируясь только на процессы или только на средства: если механизм образования действительно таков, каким мы его выше изобразили, то в средствах самих по себе или процессах самих по себе нет и не может быть факторов, определяющих последующие состояния.

Новообразования, возникающие в процессах, определяются не средствами самими по себе, а теми условиями, которые появляются и существуют в ситуации; именно они определяют характер комбинирования и связи средств. Но точно так же характер средств, вновь выделяемых в этих комбинациях и связях, определяется не характером процессов самих по себе, а их отношением к уже имеющимся наборам средств.

Чтобы не было недоразумений, я хочу сразу оговориться, что мои утверждения не предполагают того, что в наборах и системах средств вообще нельзя найти правил, фиксирующих порядок и закономерность перехода одних средств в другие. Это сделать можно, и, в принципе, наука уже вплотную подошла к выделению подобных закономерностей, в лингвистике некоторые из них даже были выделены, хотя и весьма поверхностно. Но во всех случаях выделение подобных правил и закономерностей, связывающих одни средства с другими, следующими за ними, очень сложно и предполагает выход к инвариантам значительно более глубокого и, в принципе, искусственного характера.

В дальнейшем я буду специально обсуждать эту проблему, когда перейду к работам 1960–1964 гг. и буду говорить о понятиях естественного и искусственного. Но все это – значительно более сложные и тонкие вещи, чем те, которые я сейчас обсуждаю. Кроме того, все они отнюдь не отрицают сформулированные выше принципы и не противоречат им, а лишь служат дальнейшим их развитием.

Таково, в самых общих и грубых чертах, представление о механизме развития деятельности, сложившееся у нас где-то между 1956 и 1958 гг. Совершенно естественно, что оно стало предметом многочисленных обсуждений и использовалось нами в самых различных направлениях и разными способами. При этом, в частности, обнаружилось, что трехчленная единица всего этого механизма – а она является именно трехчленной и включает в себя «средства I – процесс I – средства II» – может быть интерпретирована совсем особым образом: мы увидели в ней механизм воспроизводства человеческой деятельности.

Я хочу еще раз обратить ваше внимание на то, что эти схемы появились у нас именно в контексте обсуждения генетических проблем, они должны были изображать основные шаги развития деятельности, и в этом плане эти схемы до сих пор используются нами, хотя и в значительно более расширенном и усложненном виде. Все это так.

Но, кроме того, в этой же схеме и через призму идеи развития мы увидели еще один процесс, принципиально отличный от развития и лежащий, если хотите, «глубже» развития. При этом изменился характер связей между блоками и, соответственно, изменилась трактовка самих блоков, но общая конфигурация схемы и направленность на определенные объективные явления оставались теми же самыми. Уже эти формальные моменты говорят о том, что между этими процессами существуют какие-то глубокие органические связи – в дальнейшем я буду их специально обсуждать и покажу, что это действительно так, на самом материале, но сейчас мне хочется подчеркнуть значение формальных моментов.

Чтобы дать правильную ориентировку в отношении будущего, скажу, что представление нарисованной выше трехчленной схемы как развития в чистом виде было, по меньшей мере, неточным. Сейчас мы имеем значительно более развитое и расчлененное понятие самого развития. Но тогда его еще не было, и мы, как вы уже заметили, искали не столько сами процессы развития, сколько его механизмы. Именно в поиске механизмов мы пришли к этой трехчленной схеме, и сейчас можно сказать, что она выражает как раз механизмы, благодаря которым развитие осуществляется.

Но этими механизмами и оказались как раз процессы воспроизводства. Точнее, можно сказать – и именно так мы понимаем это дело сейчас, – что развитие осуществляется на процессах воспроизводства и через их специфический механизм. Но тогда мы, конечно, не могли понимать все это таким образом. Мы просто искали механизмы развития, нашли или сконструировали эту трехчленную схему, а потом, уже в ходе рефлективного анализа, обнаружили, что этот механизм является не просто механизмом развития, а имеет еще свое собственное специфическое содержание и свой особый смысл: является механизмом воспроизводства и производства.

Думаю, что известную подсказку для такой интерпретации мы получили в работах Ст. Лема, хотя я не уверен, что он видел дело именно так, как это у нас получилось; думаю даже – если судить по его работам, – что он понимал это не так, но все равно его образы и высказывания послужили нам подсказкой.

Здесь важно – сейчас мы уже отчетливо видим и понимаем, – что не нужно апеллировать к механизму развития, чтобы увидеть процесс воспроизводства. Больше того, сейчас совершенно автоматически возникают многочисленные аналогии с работами Маркса и всех других экономистов, обсуждавших проблемы производства и воспроизводства. Но у них не было общей схемы движения от средств к процессам и продуктам, а от них опять к средствам.

И чтобы соединить их рассуждение о воспроизводстве с общей и абстрактной схемой воспроизводства, понадобился этот сложный ход через идею развития и поиски механизма развития. Но сейчас, когда все это движение осуществлено, мы видим, что схема воспроизводства может и должна рассматриваться независимо от проблем развития, ибо она является более «глубинным» фактором, характеризующим жизнь и существование систем деятельности, в частности, и любых организмических систем вообще.

Сейчас, конечно, это утверждение, особенно если брать его само по себе, может казаться банальным. Но пришли мы не к нему самому по себе. Мы пришли к нему с определенной схемой, которая могла использоваться в качестве наиболее общей и абстрактной модели воспроизводства, и мы могли теперь, «разглядывая» и обсуждая эту схему, выявлять все новые и новые свойства и закономерности воспроизводства как такового.

Коротко говоря, благодаря этой схеме мы сделали воспроизводство вообще, воспроизводство как таковое, особой действительностью и особым объектом. Теперь мы могли оперировать с ним и оперируя изучать. Суть существования любой социальной системы деятельности состоит в том, что она должна повториться, она должна повторяться завтра, послезавтра и до тех пор, пока она не будет заменена или вытеснена какой-то другой деятельностью, имеющей то же самое назначение, или пока не оборвется существование самой человеческой деятельности. Но пока этого не произошло, любая деятельность должна воспроизводиться вновь и вновь, а если она не воспроизводится, то это равносильно тому, что в социальном плане она просто не существует. Выявив схемы воспроизводства и воспроизводство как основополагающий факт социальной действительности, мы, естественно, попробовали затем вновь вернуться к проблемам развития и соединить эти два подхода друг с другом. Это значит – мы должны были объединить схемы воспроизводства и схемы генезиса.

Вопрос здесь мог быть поставлен так: какие механизмы и какие условия обеспечивают воспроизводство деятельности вообще и отдельных систем деятельности?

Но прежде чем мы приступим к непосредственному обсуждению этого вопроса, я просил бы вас на некоторое время выйти из намеченного плана нашего движения и взглянуть на работу, проделанную нами как бы со стороны.

Как вы помните, мы начали с глобального представления деятельности, затем от всеобщей картины мы перешли к некоторым частным системам и проявлениям деятельности. Мы стремились спуститься к мельчайшим проявлениям универсума деятельности. Мы рассматривали решения отдельных задач, мы ставили вопрос, как можно проанализировать и представить каждый мельчайший кусочек действительности и деятельности, мы спрашивали, как и в виде чего его можно изобразить.

Сначала мы увидели процессы решения и пытались их анализировать. Потом в ходе этой работы мы обнаружили, что нужны еще средства деятельности и другие, весьма разнообразные элементы. Появилась схема разборного ящика, которая затем очень естественно превратилась в схему структуры. Чтобы превратить разборный ящик в структуру, надо было задать определенные связи. Чтобы задать эти связи, мы обратились к общему интуитивному представлению о том целом, которое мы разбирали.

Так появились связи развития, за которыми мы видим процесс развития деятельности. По сути дела, связь между средствами и процессом привносилась нами извне, из интуитивных соображений, имевших во многом априорный характер. Когда структура появилась на основе этих интуитивных соображений о генезисе, мы начали рассматривать ее как бы саму по себе и благодаря этому стала возможной иная интерпретация уже имеющейся схемы. Появилось понятие о воспроизводстве, относимое к этим же схемам. Схема получила новую интерпретацию как на идеальную действительность, так и на эмпирический материал.

Но после того как схема получила эту новую интерпретацию, казалось вполне естественным взять ее и снова вернуться к глобальному целому, ко всему универсуму деятельности.

Так появилось утверждение, что универсум деятельности должен воспроизводиться. Но воспроизводство является лишь одним из проходящих через него процессов. Кроме того, универсум деятельности должен еще и развиваться. Если вначале я сказал, что исходной была точка зрения генезиса, а потом в ходе описанного мною движения появилась точка зрения воспроизводства, то теперь, когда обе точки зрения и, соответственно, оба процесса были проецированы на одну картину целого, приходилось решать вопрос о том, что является первичным.

В этом контексте воспроизводство приобрело доминирующее и основополагающее значение. Когда мы говорили о генезисе, то имели в виду отдельные элементы универсума деятельности. Мы спрашивали, развиваются ли эти элементы и если развиваются, то как. Мы задавали этот вопрос относительно процессов и относительно средств. Выяснив, что ни то, ни другое само по себе не может развиваться, мы перенесли сам вопрос и соответствующий ему ответ на структуру деятельности. Мы спрашивали, как развиваются эти маленькие структурки деятельности – то, что может быть названо актами деятельности. При таком заходе точка зрения генезиса отдельных структур деятельности и деятельности в целом была совершенно естественной и не вызывала возражений.

Но когда мы опрокинули на весь универсум деятельности понятие воспроизводства, то точка зрения развития стала весьма сомнительной или, во всяком случае, требующей специального обсуждения. Пришлось переосмысливать само понятие развития. Встал вопрос, что значит применять идею развития к универсуму деятельности. Поскольку механизм воспроизводства был признан основным и главенствующим, встал естественный вопрос о том, как механизмы генезиса относятся к нему.

Но центр тяжести исследований и поисков уже переместился с механизмов развития на механизмы воспроизводства. Теперь мы должны будем спрашивать себя: каким образом и как воспроизводит себя универсум деятельности? В чем состоят процессы, функциональные структуры и материальная организация воспроизводства? Если раньше у нас было много идущих параллельно друг другу процессов развития, отдельных структур деятельности, то теперь у нас остался один глобальный процесс воспроизводства универсума деятельности. Теперь мы стали говорить о кинетике деятельности как о едином и всеохватывающем процессе воспроизводства. Теперь мы спрашиваем себя, что такое воспроизводство, каковы его механизмы, как их можно расчленять, как их можно представлять в разных предметах, находить закономерности и механизмы воспроизводства. Мы оказались приведенными к вопросу: как изображение воспроизводства относится к изображению генезиса деятельности?

Как вы помните, в начале доклада я обещал обсуждать и решать конфигураторные задачи. Я предполагал обсудить их на методологическом уровне до построения соответствующих предметов изучения. Вы видите, я не забываю своего обещания и пытаюсь делать именно то, о чем говорил.

Уже на этом весьма абстрактном уровне я могу, двигаясь от заданного целого, изобразить предмет, представляющий воспроизводство, а затем предмет, представляющий генезис деятельности.

Двигаясь как бы поверх этой схемы, я могу задать вопрос о том, как относятся друг к другу два предмета, и при этом буду стремиться получить ответ на таком же предельно абстрактном уровне. Наверное, чтобы ответить на поставленный вопрос, нужно рассмотреть, как получаются сами эти предметы. В частности, интересно выяснить, может ли быть получен предмет, изображающий генезис, при движении непосредственно от эмпирического данного целого деятельности, или же, напротив, он предполагает предварительное построение предмета, описывающего воспроизводство деятельности.

Таким образом, мы переходим к вопросу: какое отношение должно быть между двумя изображенными мною выше предметами? При этом важнейшим становится вопрос: должны ли мы рассматривать их как два разных, лежащих наряду друг с другом, предмета или же эти предметы связаны друг с другом и предмет, описывающий генезис деятельности, является вторичным и может быть получен лишь на основе предмета, описывающего воспроизводство деятельности?

Выражение «генезис деятельности» я применяю в условном смысле, ибо, как вы помните, специально оговорился, что применение понятия развития к универсуму деятельности вызывает сомнение. В частности, это означает, что нужно будет еще выделить и изобразить ту действительность, которая развивается; может ли развиваться деятельность как таковая, пока не выяснено.

– Не предполагает ли картина воспроизводства деятельности, все разговоры, которые вы ведете вокруг нее, понятия процесса?

Вполне возможно, что воспроизводство могло бы быть анализируемо с точки зрения понятия процесса. Но даже если бы это было так, то это еще не означало бы, что деятельность является процессом. Наоборот, если вы начинаете говорить, что воспроизводство есть процесс – а, в принципе, я мог бы с этим положением согласиться, если бы не некоторые «но», о которых я буду говорить потом, – то это означало бы не больше того, что мы можем рассмотреть в виде процесса воспроизводство и только воспроизводство. Поскольку мы говорим о деятельности как о чем-то отличном от воспроизводства, как об объекте, который воспроизводится, то мы, скорее, должны отрицать за деятельностью характер процесса, должны трактовать ее ближе к вещи.

Во всяком случае, принятие тезиса, что воспроизводство есть процесс, ничего не говорит в пользу того, что и тот объект, который воспроизводится, тоже обязательно должен быть процессом.

Здесь мне хотелось бы сформулировать одно очень важное для меня положение. Приняв в качестве основополагающего утверждение, что деятельность воспроизводится и что само воспроизводство является существенным и кардинальным для социального существования деятельности – вы помните, я сказал: то, что не воспроизводится, не существует в социальном плане, – я могу теперь перевернуть отношение между ними и начать определять деятельность через воспроизводство. Это крайне важно и принципиально.

Я начал с задания деятельности как неизвестного пока объекта. Я представил деятельность как структуру, включающую блоки процессов и средств, я ставил вопрос о том, какой структурой обладает деятельность, и в поисках определяющих ее факторов вышел к воспроизводству.

Теперь воспроизводство задано, и весь процесс начинается как бы в обратном порядке. Воспроизводство задано, оно должно существовать и осуществляться, и, следовательно, сама деятельность в ее структуре должна быть такой, чтобы воспроизводство могло происходить. Поэтому теперь на вопрос, что такое деятельность, я могу отвечать принципиально новым, весьма продуктивным и плодотворным способом: деятельность есть то, что может воспроизводиться. Это, следовательно, такая структура и такой объект, которые «пригнаны», приспособлены к воспроизводству и его механизмам.

Утверждение, что деятельность и есть то самое, что воспроизводится и должно воспроизводиться в социальном организме, на первый взгляд, кажется банальным и слишком общим. На самом же деле это очень важное методологическое утверждение. Ведь из этого утверждения следует, что структура деятельности как того, что должно воспроизводиться, должна быть подлажена к механизму воспроизводства, должна соответствовать ему. И из этого вытекает, что мы должны таким образом рассмотреть деятельность, так ввести ее структуру, чтобы все элементы и связи между ними вытекали из механизмов воспроизводства, или, иначе, определялись ими.

Иными словами, мы выдвигаем гипотезу, что деятельность и есть такая структура, которая сложилась в результате передачи, или воспроизводства, составляющих социального целого, и все ее связи, во всяком случае решающие связи, заданы этим механизмом передачи. Тогда исследование механизмов воспроизводства и будет исследованием связей, конституирующих структуру деятельности.

Выше я говорил о разных направлениях исследования деятельности, в том числе – об исследовании генезиса фрагментов деятельности и об исследовании механизмов воспроизводства деятельности. Эти исследования задают два направления анализа и, соответственно, два развертывающихся предмета. Но здесь, как следует из сказанного выше, возможны два случая: эти предметы могут быть либо двумя совершенно независимыми образованиями, либо же одно из них будет строиться на основе другого, и тогда, следовательно, мы будем иметь не два независимых образования, а одно сложное. Именно этот вопрос я и начал обсуждать, спросив, как схемы генезиса деятельности должны относиться к эмпирическом материалу – непосредственно или через схему и теоретическую систему, изображающие воспроизводство.

На первый взгляд кажется, что мое предшествующее движение было тавтологичным. Я получил схемы-трехчленки, которые были интерпретированы как схемы воспроизводства. На основе этого я утверждал, что главное для деятельности – это воспроизводство и, наоборот, сама структура деятельности должна быть получена как то, что соответствует схемам воспроизводства. Итак, есть идея воспроизводства, полученная из анализа деятельности, а затем схему деятельности, казалось бы, нужно получить из воспроизводства.

Но эта тавтологичность является видимостью. Чтобы пояснить это, напомню схему моего движения. Сначала появилось расчленение деятельности на два блока: «процессов» и «средств». Затем был поставлен вопрос о механизмах и закономерностях развития мышления. Была выдвинута гипотеза о характере генетического процесса, и таким образом получилась схема-трехчленка «средства I – процессы – средства II». Трехчленная схема стала трактоваться как некоторая единица, характеризующая деятельность.

Затем выяснилось, что может существовать и другая интерпретация подобной трехчленки при условии, что мы идентифицируем средства-I и средства-II (оставим средства постоянными). Когда появилась новая интерпретация связей в трехчленной схеме, то из этого родилось новое глобальное представление всего социального целого, родилась идея воспроизводства. В результате у нас имеется, с одной стороны, онтологическая картина всего целого – это некоторые механизмы воспроизводства, наложенные на «фон» деятельности, а с другой стороны, блок некоторой единицы деятельности.

Хотя раньше мы, вроде бы, уже знали структуру этой единицы и представляли ее в виде трехчленной схемы, теперь мы ставим свое прежнее представление под сомнение и хотим получить новое представление, с самого начала соответствующее идее воспроизводства. Это означает, что весь блок единицы деятельности мы как бы замазываем черной краской. Раньше мы знали, как устроена эта единица, какие элементы и связи она содержит. А теперь мы полагаем, что мы этого уже не знаем.

Из известного и изображенного блок единицы деятельности становится неизвестным, становится «черным ящиком». Происходит переориентация, а более точно, как бы перевертывание направления исследования. Схематически это можно изобразить так:

Во втором ряду схемы мы предполагаем, что структура единицы деятельности должна быть такой, чтобы она соответствовала механизмам воспроизводства, которые мы видим и исследуем в эмпирически заданной нам системе целого (представленной слева). Какой именно будет эта структура единицы деятельности, мы сейчас не знаем. Она должна быть введена по-новому, исходя из наших общих представлений и анализа процессов социального воспроизводства. На этом этапе мы даже не знаем, сколько будет подобных схем структур единиц деятельности – три, восемь или еще больше. Собственно, ведь у нас так и получилось: в структуре единицы деятельности оказалось значительно большее число элементов, но мы вывели все это из анализа механизмов воспроизводства.

В подобной переориентировке направления исследований заключен совершенно общий прием научного исследования. При этом, как нетрудно заметить, изменяется сам предмет исследования, мы переходим в совершенно новую область. Схема трехчленки была получена из анализа механизмов и закономерностей развития отдельных фрагментов деятельности, а если говорить еще более точно – из процедур эмпирического анализа отдельных текстов и обоснований этих процедур.

Но когда мы оставили точку зрения генезиса и начали говорить о воспроизводстве в целом, то мы, вместе с тем, оставили и отдельные тексты, вообще – фрагментарный подход к социальному целому, и перешли к анализу всего этого целого, приняли, по сути дела, глобальный подход. Весьма характерно – и на это надо обратить внимание, – что когда мы говорим о механизмах воспроизводства, то всегда возникает известное недоумение: воспроизводство чего? И мы отнюдь не всегда можем сказать, что деятельности.

Дело в том, что сама деятельность, как я и подчеркивал в предшествующем принципе, есть само воспроизводство, есть то, что существует в воспроизводстве. Иными словами, в некоторых случаях мы можем говорить о воспроизводстве деятельности. И в этом случае деятельность выступает как нечто постоянное и, следовательно, почти субстанциальное. В других же случаях воспроизводство и есть деятельность. Здесь она уже не субстанция, которая передается, а сама передача, процесс, и в этом плане – нечто развертывающееся и развивающееся, не остающееся постоянным. Таким образом, механизм воспроизводства оказывается здесь исходным, а структура деятельности определяется через него. Это и есть то новое, к чему мы пришли.

Надо отметить, что мы уже не раз сталкивались с этим механизмом и обсуждали его. Мы называли его тогда «перепредмечиванием», и, по-видимому, он является общим моментом в процессе развития всякой науки.

19.07.1965

Деятельность как категория

и область эмпирического изучения

Основной результат прошлого доклада может быть сформулирован в двух положениях. В первой его части я говорил о том, что попытки исследовать мышление, пользуясь категорией процесса, привели нас к выводу, что мышление, если его брать в целом, не является процессом, не может быть представлено как процесс. В связи с этим встал вопрос: должны ли мы применять этот тезис только к мышлению, взятому в целом, или также и ко всем его частям? Я склонялся скорее к первой, более узкой точке зрения, что именно мышление, взятое в целом, не может рассматриваться в виде процесса. Это, с моей точки зрения, не исключало того, что внутри мышления могли быть выделены такие элементы, которые, возможно, удалось бы рассмотреть как некоторый процесс. Но этот второй момент остается пока открытым. Важно, что мышление в целом нельзя рассматривать как процесс, что к нему должна применяться другая, исключающая понятие процесса, категория, а именно категория структуры.

Более точным, наверно, было бы даже говорить не «исключающая» понятие процесса, а включающая его в себя на правах подсобного понятия, относимого к некоторым элементам. Этот тезис имел прежде всего формальный, методический смысл. Он означал, что если мы хотим рассмотреть мышление в целом или некоторые «единицы» мышления, то должны представлять их в виде некоторых структурных образований, содержащих в себе разнородные элементы и связи между ними.

В позапрошлом и прошлом докладах этот тезис специализировался еще положением, что, следовательно, мы не можем подходить к анализу мышления, исходя из понятия однородного времени. Положительный смысл понятия структуры заключается прежде всего в том, что оно предполагает разнородное и разнонаправленное время. А анализ мышления под углом зрения структуры означает, что нельзя спроецировать явления мышления на одну временную ось. Методический смысл применения понятия структуры состоял в том, чтобы исключить попытки анализа мышления, основанного на идее подобных проекций, исключить всякое предположение о возможности представить его в виде ряда следующих друг за другом частей, в частности операций.

Но дальше, вполне естественно вставал вопрос, что это за структура, как ее нужно изображать. Обсуждая этот вопрос, мы проделали ряд шагов. Я говорил о том, что уже на первых этапах анализа мышления произошло разделение явлений мышления на две группы: группу, которая в старой терминологии называлась процессом, и группу средств. Мы получили разборный ящик, содержащий по крайней мере две ячейки. Я подчеркивал, что при этом происходит разделение и выделение 1) материального плана анализа мышления и 2) функционального плана анализа.

Если мы имеем текст в качестве фрагмента эмпирического материала, то все, что мы в нем обнаруживаем, разносится по блокам введенной нами схемы. При этом, если наш анализ текста строится по материальным принципам, то мы не можем разделить текст на ту часть, которая попадает в ячейку процесса, и ту часть, которая попадает в ячейку средств. Одни и те же части текста, взятые как бы с разных точек зрения и в связи с разными задачами, будут попадать в одних случаях в ячейку процесса, а в других – в ячейку средств.

В этой связи перед нами, естественно, встал вопрос о смысле подобных представлений мышления, т. е. представления его в виде блок-схемы или разборного ящика. Следующий шаг, который был сделан в этой связи, превращал разборный ящик в структуру.

Средства, с одной стороны, и процессы, с другой стороны, стали рассматриваться уже не как ячейки разборного ящика для размещения вычленяемых в тексте элементов, а как элементы некоторой целостной системы, связанные между собой. Такое представление неизбежно вело к вопросу о том, что представляют собой связи в подобном структурном представлении мышления и каким образом их можно выявлять или конструировать.

В этой связи мы говорили о том, что определение характера связи между элементами блок-схемы, изображающими мышление, предполагает обращение к общей интуитивной картине того целого, которое мы изучаем, и реконструкцию, хотя бы в общих чертах, того, что мы называли онтологией.

Эта новая онтологическая картина должна была быть представлена как изображение некоторой реально существующей социальной кинетики. В зависимости от этого представления социального целого мы и должны были вводить те или иные связи – мы выяснили, что они могут быть нескольких разных видов, в зависимости от того, в каком плане мы рассматриваем наше целое – и каждый раз приписывать им тот или иной объективный смысл.

В этой связи я рассматривал сначала одно, первое, истолкование этих слов, детерминированное нашими общими историческими и генетическими принципами; согласно этому истолкованию, мы имеем связи развития мыслительной деятельности или деятельности вообще. Я говорил о том, что двухблочное представление деятельности мышления открыло перед нами новые возможности для решения старых и весьма важных вопросов объяснения механизмов развития мышления и других организаций деятельности. Я особенно резко подчеркивал тот установленный многими исследователями факт, что рече-мыслительные тексты не могут включаться в системы развития и не могут трактоваться, если мы берем их изолированно и сами по себе, как развивающиеся.

Двухблочная структура «средства – процессы», которую мы структурировали в единицы «средства I – процесс I – средства II», наоборот, могла быть организована в весьма простые схемы развития.

Я специально остановился, хотя и не очень подробно, на функциях разных блоков, или элементов, в общей системе развивающегося мышления. Я показывал, что блоки средств и процессов подчиняются, по сути дела, разным законам жизни. Блок процессов выступает как своеобразный смеситель, в котором, исходя из уже имеющихся средств и на их основе, создаются новые образования разного рода, в первую очередь – в виде новых связей, но они затем перетаскиваются в блок средств уже как материально оформленные содержательные элементы, как собственно средства.

По-видимому, именно блок процессов связан с тем, что мы называем ассимиляцией объектов. Именно через процессы и процедуры объекты «схватываются» деятельностью и включаются в ее системы. Я говорил о рефлексивных процедурах, посредством которых новообразования, возникающие в процессах или процедурах, «перетягиваются» затем в блок средств.

Я говорил о том, что, построив схемы развития мышления, мы затем дали им принципиально новое истолкование и стали рассматривать их не как представление процессов развития, а как представление механизмов воспроизводства деятельности. Ясно, что с этой, новой, точки зрения должны быть получены новые истолкования и объяснения связи между блоками схемы. Так мы пришли к точке зрения воспроизводства деятельности, которая вскоре стала для нас исходной и определяющей все остальные.

Приняв идею воспроизводства, мы должны были перейти к совершенно новым формам и способам истолкования всего того, что происходит в универсуме деятельности. В связи с этим мы начали по-новому смотреть на саму деятельность и по-новому определять ее структуру.

Если раньше мы исходили из двухблочного представления деятельности в виде связки средств и процессов, то теперь мы должны были как бы «замазать» целое деятельности и поставить вопрос заново: если воспроизводство является главным процессом в универсуме деятельности, то какой должна быть структура деятельности, взятой как в целом, так и в любых ее отдельных фрагментах и единицах, чтобы она сделала возможным воспроизводство и наилучшим образом обеспечила его течение?

Мы взяли на себя обязательство рассматривать жизнь социального целого прежде всего с точки зрения его воспроизводства. Мы стали говорить, что структура деятельности должна быть такой, чтобы она могла удовлетворить механизмам воспроизводства. Идея воспроизводства дала нам в руки путеводную нить для того, чтобы по-новому определить и задать необходимую структуру деятельности.

Вполне возможно, что в дальнейшем мы должны будем наложить еще дополнительные требования, чтобы структура деятельности обеспечивала не только воспроизводство, но, скажем, также и развитие. Но это можно будет сделать только в следующих слоях анализа.

Итак, какой же структурой должна обладать мыслительная деятельность, чтобы непрерывно осуществлялся и не подвергался угрозе разрушения процесс воспроизводства общественной социальной деятельности? Этим закончился прошлый доклад и этим же я начинаю свой сегодняшний доклад.

Прежде всего я хочу обратить ваше внимание на то, что такая постановка вопроса ставит нас в принципиально новую ситуацию по сравнению со всем тем, что было в наших исследованиях до этого. Раньше предметом нашего изучения было мышление. Мы предполагали, что мышление есть та область деятельности и та область эмпирических проявлений, изучение которой даст нам возможность построить методологию науки и содержательно-генетическую логику.

Именно апелляция к мышлению, как к некоторой идеальной действительности и, вместе с тем, как к некоторой эмпирически выявляемой реальности, давала нам возможность говорить о логике и методологии науки как о некоторых эмпирических областях. Выражение «эмпирическое» я употребляю здесь как противоположное выражению «математическое». В этих условиях само понятие деятельности выступало для нас прежде всего как некоторое методическое средство при исследовании мышления. Эмпирическая область задавалась идеей мышления и нашими представлениями и понятиями о мышлении. Это была наша первая эмпирическая область.

Но, кроме того, мы говорили, что мышление надо рассматривать как деятельность. Это означало, что категория деятельности была для нас средством и с помощью этого средства мы получали некоторые изображения мышления, как идеального объекта, соотнесенного с определенными эмпирическими проявлениями. Теперь, когда мы говорим, что социальное целое задается как универсум деятельности, деятельности вообще, и мы должны найти его структуры, обеспечивающие воспроизводство, то сама деятельность из разряда средств анализа переходит в разряд идей, задающих новые идеальные объекты и соответствующую эмпирическую область. Понятие деятельности, в связи с этим, перестает быть для нас чисто методическим понятием и средством, а становится объектно ориентированным понятием, задающим свою особую область эмпирического материала и требующим, следовательно, точно такого же подхода и такого же анализа, какой мы раньше применяли к мышлению.