Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки (стр. 7 )

Я много раз говорил о том, что, с моей точки зрения, формулирование этого принципа и новое понимание формы и содержания, которое было задано, были исключительно важным шагом в развитии логических идей. И они впервые дали возможность освободиться от всех логических подходов, основанных на идее параллелизма, если говорить на лингвистическом языке, выражения, точнее говоря, смысла, или плана содержания, и формы, как это называлось и традиционно обозначалось логикой.

Я говорю о том, что сам по себе принцип, сформулированный в 1951–1952 гг., примерно к 1955–1956 гг. привел к появлению структурной формулы, где форма и содержание задавались как элементы единой структуры, были связаны между собой особым значком связи.

Кроме того, сами понятия формы и содержания специфицировались дополнительными определениями. Мы говорили в одном случае о знаковой форме, а в другом – об объективном содержании. Эта вторая схема была такой же, как первая, но в нее привносился эмпирический смысл – указание на некоторый материал. То есть форма – это не вообще любая форма, а то, что по материалу представлено в знаках, а содержание – это не вообще какое-то содержание, а такое, которое связано с объективностью.

Я несколько раз говорил о том, что эта схема противостояла традиционным логическим подходам по очень многим параметрам. По сути дела, в ней аккумулировано очень большое число различных противопоставлений. И они задают многоразличный смысл употребления этой формулы. Но разбирал я, фактически, только один из этих планов, а именно противопоставленность этой схемы обычному традиционному анализу, построенному на понимании текста и на выделении и видении где-то за ним того, что обычно называют смыслом.

Фактически, в прошлом докладе был разобран только этот момент: принципиальное отличие употребления этой схемы, схемы формы и содержания как некоторой структуры, от традиционных подходов, основанных на понимании текста и выделении плана смысла. Это не значит, что эта структура – форма и содержание – выделяется безотносительно к пониманию текста. Нет. Речь идет о другом: о том, что обычно в традиционном логическом анализе это понимание смысла, лежащего за планом знаковой формы, не изображалось схемой, хотя всегда говорили о существовании слоеного пирога, т. е. выделяли какую-то форму и план содержания или смысла. Но когда приступали к конкретному детальному анализу, то этот слоеный пирог фактически всегда сплющивался, потому что членение шло по горизонтали. А так как плюс к этому добавлялся еще принцип параллелизма формы и содержания, то было неважно, что собственно анализировалось.

То есть всегда, фактически, анализировался план смысла и производились некоторые функциональные членения, исходя из этого понимаемого смысла. Но затем полученные таким образом линейные схемы, содержащие некоторые элементы и связи, по-разному интерпретировались. В одних случаях их относили на знаковую форму (номиналистическая традиция), в других случаях их относили на объективную действительность (реалистическая традиция), и третий вариант – их относили на мыслительные и умственные образования (линия Абеляра и дальше – концептуалисты). Но каким бы образом ни интерпретировались результаты этого анализа, собственно логического, во всех случаях реально анализировалось только одно – понимаемый смысл.

Я говорю о принципиальной противопоставленности этой структуры формы и содержания всем другим линиям. Я сейчас повторяю, что, по сути дела, в структуре «форма и содержание» как в одном узле переплеталось много различных линий обсуждения и анализа. И поэтому, для того чтобы понять действительный смысл этой структуры и ее роль в логическом анализе, надо более подробно и детально разобрать все эти линии по отдельности. Этим я сейчас хочу заняться, рассматривая последовательно различный смысл, который вкладывают логики в эту структуру или, точнее, те различные смыслы, лозунгом которых было употребление этой структуры.

Для того чтобы понять первую, может быть, самую важную линию, нужно учесть ту ситуацию, в которой Зиновьев формулировал свое исходное требование. Я уже рассказывал, что перед ним, с одной стороны, был «Капитал» Маркса как работа, подлежащая анализу. Считалось, что это классический образец сложного системного исследования, пример не аксиоматической, а эмпирической теории, и надо было ответить на вопрос о том, какова технология, или техника, построения научных произведений такого рода.

Для того чтобы провести такой анализ и ответить на этот сугубо практический для логики вопрос (он, как вы понимаете, лежал в цехе № 1, в цехе, выдающем продукцию другим наукам), чтобы провести такой анализ, нужно было иметь некоторый аппарат средств. Обращаться можно было в две инстанции: первая – традиционные формально-логические понятия, вторая – теоретико-познавательные понятия (образ, знание и др. такого же рода). Обращаться в эти годы к аппарату, скажем, математической логики было нельзя, потому хотя бы, что она была плохо известна.

Первая инстанция сразу обнаружила свою несостоятельность. Интересно, что первые исходные рассуждения Зиновьева текстуально совпадали с теми ходами, которыми Джордж Буль начинает свою книжку «Законы мышления». Перед ним тоже были большие массивы рассуждений, и нужно было выработать некоторый аппарат, чтобы оперировать не отдельным термином и связкой суждений, а большими массовидными образованиями. Буль приводит пример системы уравнений с многими неизвестными, которыми мы оперируем как одним целым.

Примерно так же рассуждал Зиновьев. Тут обнаружилось, что этот аппарат умозаключений, суждений и понятий совершенно бессилен в качестве средств, потому что у Рикардо и у Смита, которые не смогли описать объект и построить теоретическую систему, тоже были суждения, умозаключения, понятия. Каждое из них, когда его брали в отдельности, было, вроде бы, истинным и правильным. И тем не менее Рикардо и Смит ошиблись в ходе своего рассуждения, не смогли построить теоретическую систему. А Маркс не ошибся. Значит, рассуждал Зиновьев, дело, по-видимому, заключается не в том, что одни применяют суждения, умозаключения, а другие – нет, а в том, что есть некоторые законы связи между самими умозаключениями и более сложными их цепями и связями, которые и задают различие в рассуждении, или мыслительном движении.

Оставался теоретико-познавательный аппарат образа или знания. Ясно, что и он тоже был неудовлетворительным, потому что, апеллируя к образу, знанию в логическом анализе, ровно ничего не получишь. К тому же было непонятно, что такое образ. Когда понятие образа, как некоторое целое, глобальное понятие, пытались применить, скажем, к системе Маркса, то это тоже не срабатывало. В то время происходили очень острые дискуссии между Зиновьевым и его учениками, с одной стороны, и Ильенковым и его учениками, с другой. Оселком служило понятие логического противоречия, парадокса.

Вопрос ставился так: в любой научной теории (а у Галилея и Маркса это приобретало специальное, особо выделенное значение) существуют некоторые парадоксы или противоречия. Галилей вообще сделал выявление парадоксов методом своей работы. То же самое делал Маркс. Если в ходе рассуждения выделяется парадокс, то что это такое – изображение чего-то объективно существующего? Ильенков отвечал: да. И это влекло за собой массу следствий.

Скажем, если мы утверждаем про что-то, что это А и, то дальше приходится, следуя принципу тождества бытия и сознания, признать, что таков и сам объект, про который идет речь: «А и ». Это А и заложено в нем объективно. Если мы говорим, что электрон есть частица, дискретное образование, а потом говорим, что это не дискретное образование, то электрон таков и есть. Он и дискретная частица, и непрерывная волна. Таковы объекты.

Эту диалектику впихивали в объекты, и они тоже становились диалектически противоречивыми. Для Зиновьева и тех, кто следовал за ним, противоречие, наоборот, служило указанием на то, что в ходе рассуждения мы не копируем того, что есть в объектах, что вообще бессмысленно подходить к некоторому рассуждению, которое есть фиксация нашего движения, нашей процедуры, как к чему-то отражающему или изображающему объект.

Зиновьев на дискуссиях спрашивал резко: если мы отрубаем голову лошади, производим это действие, то почему вы думаете, что само движение, которым мы отрубаем голову лошади, должно быть похоже на лошадь. Если вы говорите, что это движение должно как-то сообразоваться с объектом, то это будет нечто совершенно другое, потому что сообразоваться или зависеть – это нечто иное, чем изображать или отражать.

«Капитал» как некоторая система рассуждений не мог анализироваться с точки зрения изображенческой. Надо было в само понятие отражения вкладывать более глубокий, детальный и конкретный смысл. Естественно, возникал вопрос: что такое образ? К тому времени уже достаточно выяснилась неудовлетворительность всех попыток трактовать образ как некоторую субстанцию, т. е. рассматривать образ как некоторое явление, которое есть копия или изображение того, что есть.

В противовес этому выдвигалась идея, что само понятие образа, скажем, психического или другого, надо рассматривать в совершенно иной категориальной структуре, что образ – эта мысль сама по себе не нова, ее нередко высказывали, а в ХХ столетии ее можно считать преобладающей – вообще есть отношение. И на этом пути надо искать объяснение не только мысли, но и восприятия.

И, действительно, это смешной парадокс. Когда я вижу вас сидящими здесь, то я не вижу вас сидящими у себя в голове. То есть мой образ «доходит» до вас сидящих, и этот момент вынесения является, по-видимому, самым существенным. В частности, об этом говорили критические реалисты в начале ХХ столетия. Но тогда это было в рамках философствования, а за последние шестьдесят лет стало предметом экспериментальной проработки.

Для психологов сейчас основной вопрос заключается в том, чтобы объяснить эту отнесенность образа как его специфический момент. В более общем виде это выступает как необходимость рассматривать образ не как явление, в котором нечто отражается, а как одновременно и то, что отражается, и то, в чем отражается, и, самое главное, саму связь или отношение между ними. Вот где, по-видимому, лежит тайна. Хотя остается сложный вопрос о том, каким образом вы включаетесь в мой, скажем, зрительный образ, каким образом вы становитесь его элементом. Об этом я буду говорить дальше.

Итак, к понятию «образ» применяется совершенно иная категория, категория отношения, связей, а следовательно, и структуры. И естественно, что нужно было вписать такое понимание мыслительного образа – или мыслительного образа, выраженного в знаковых структурах – в общее представление о процессе познания или отражения. Это разные, по-видимому, вещи, но в то время это было не так ясно, как сейчас. Я уже говорил в прошлый раз, что в тот период, с 1951 по 1956 год, проблема психологизма и психологистической или непсихологистической интерпретации не имела для Зиновьева и для тех, кто за ним следовал, большого значения. Эти проблемы встали в своей остроте значительно позднее. Поэтому в тот период была предпринята попытка объяснить понятие образа, исходя из актов индивидуального отражения. И здесь развернулся первый этап исследования, который привел к формулированию такого предмета, как заданное отношение формы и содержания.

Что это была за линия? Это была побочная линия, связанная с тем, чтобы как-то перестроить понятие образа, приспособить его для использования в логическом анализе. Формально-логическую линию мы отбросили, а здесь развертывалась линия, связанная с трактовкой мышления на основе понятия образа. Эта работа относится к цеху № 2, поскольку речь шла о попытках выяснить суть и смысл своих собственных методических понятий, о методологии самой логики. Итак, надо вписать схему образа в традиционную схему отражения, или «индивидуального познания» (индивидуальное познание беру в кавычки, поскольку это вообще нонсенс – но тогда это так четко еще не понималось).

В те годы повсеместно господствовала старая, вульгарная сенсуалистическая точка зрения на отражение, которая к тому же объявлялась марксистской. Поэтому естественно было это понятие мыслительного образа впихнуть туда или вывести оттуда. Эта сенсуалистическая трактовка отражения или мышления вела свое начало от Абеляра через Локка, французских материалистов и дальше.

В чем состоял ее схематический смысл? Имеются некоторые объекты. Причем, объекты, в отличие от субъекта, обладают активностью, а субъект есть нечто пассивное. Эти объекты действуют на субъекта, на его анализаторы и сначала вызывают у него в голове некоторые ощущения, потом эти ощущения преобразуются там же, у него в голове, в некоторые восприятия, затем в представления, потом эти восприятия опять же в голове у индивида перерабатываются в некоторые мысли или концепты, или понятия, а потом эти мысли и концепты выражаются в некоторых знаках.

После того как они выражены в знаках, они каким-то образом соотносятся с объектами и здесь возникает связь-обозначение. В этом и состоит традиционная схема, которая объявляется схемой отражения и которая дает возможность говорить о двух ступенях познания, а именно: о чувственной ступени и о ступени, которая над ней надстраивается.

Если взять одну из наиболее культурных работ, работу Резникова «Слово и понятие», то даже и там присутствует эта концепция. Сейчас эта схема получила мощнейший толчок в работах инженеров и вообще всех тех, кто раньше не работал в традиции изучения духовных явлений и не знает истории этого вопроса, но оказался перед ним в результате развития современной техники. Они обращаются не к классикам философии, а к популярным учебникам. И там они всегда находят эту схему.

Какова история развертывания этой схемы? Уже Кант показал, что если исходить из этой схемы, то мышление может быть только априорным образованием. Он не формулировал этого положения так резко. Он говорил о так называемых необходимых знаниях: он брал более узкие области – математику, понимание каких-то знаков и т. д. Они обязательно должны были быть априорными. Но, фактически, по своему смыслу, его линия заключалась в показе того, что, в общем-то, любое мышление может быть только априорным. И Вундт очень последовательно развил эту позицию.

Рассмотрим эту схему с точки зрения объективности. Ощущение еще обладает объективностью. Объект, который обладает активностью, отпечатался в анализаторе субъекта, оставил свой след, или образ. Поскольку он, хотя непосредственно уже больше и не воздействует на анализатор, но оставил в нем свой след, ощущение должно соответствовать объекту. И хотя уже Демокрит показал, что все это не так, линия эта продолжалась так долго, что и Павлов унаследовал эту схему.

Итак, по этой схеме восприятия возникают из ощущений путем их особой переработки в голове, а мысли возникают в результате особой переработки восприятий. А по каким законам идет эта переработка и как получаются все эти образования? Ведь восприятие уже не связано непосредственно с воздействующими объектами: оно есть результат синтетической и аналитической работы коры больших полушарий; тем более – мышление. Возникает вопрос: каким образом восприятие и мышление обладают объективностью, т. е. отражают объекты?

– А если рассматривать ощущение как объективный субстрат, который отражается в другом объективном субстрате, уже более сложном? Так мы получаем объективную причинную связь.

Если вы задумаетесь над тем, что отражает, то вы должны будете проделать следующий ход рассуждений…

– Если считать отражение не отражением объекта, а отражением его субстрата…

Но мне достаточно одного термина «отражение». В чем смысл слова «отражение»? Тут возможны два ответа.

Согласно первому из них мы не находим в отражении ничего сверх того, что есть в объекте – ни по содержанию, ни по форме, ни по субстрату. Тогда, спрашивается, чем восприятие отличается от ощущения, а мысль – от восприятия? Мы сталкиваемся с тем, что мы не можем видеть скорость более трехсот тысяч километров в секунду, но мы ее мыслим.

А если в отражении появляется нечто «сверх», тогда спрашивается, откуда и за счет чего оно берется. Причем, эту добавку можно понимать как угодно. У Канта, например, это организация в единой форме многообразия содержаний.

– Почему вы представляете эту схему статичной?

А что значит «статичной»?

– Ведь эта схема создавалась постепенно.

Какое мне до этого дело? Я не хочу заниматься какими-то частными шагами в истории этой схемы, потому что мне всегда могут сказать: ведь это не самое последнее слово, мол, после Юма был Кант, а после Канта – Вундт. Я беру результат – эту схему на 1965 год. Мне сейчас важно только одно: эта схема не выдерживает критики по такому количеству параметров, что тут можно ввести тысячу и один нюанс, и все равно она критики не выдержит. Мы остановились на том, что должна появиться добавка. За счет чего она может возникнуть? Она может возникнуть за счет взаимодействия и переработки одного в другое.

Вундта интересовало другое: чем детерминируется эта переработка? Детерминируется ли она объектами? Если до некоторой степени так, то нужно указать механизмы, а никакого механизма, кроме вышеописанного никто не обнаружил. И Вундт давал единственно возможный ответ: ничем не детерминируется, кроме физиологического субстрата.

Тогда его спрашивали: почему же восприятие отражает объект? Он говорил: а оно не отражает, и мышление не должно отражать. Ведь если есть активная переработка данных в коре головного мозга, то либо нужно объяснить, чем детерминируется эта переработка, либо отказаться от идеи отражения. И все, кто продумывал эту схему детально, отвечали на этот вопрос так: никакого отражения нет и быть не может. Те, кого такой ответ не устраивал, должны были выдумать механизм. Но никакого механизма до сих пор не придумали.

Итак, мы пришли к выводу, и нет фактов, противоречащих этому выводу, что никакого воздействия объектов на анализаторы не существует. Наоборот, есть активность анализаторов. И если не будет активной работы глаза, то не будет и зрительного ощущения. Эта связь оказалась не такой, как предполагали: идущей не от объекта, а наоборот – от анализатора.

Рассмотрим теперь другую связь: переработку в мыслительные образования. Локк считал, что мы расчленяем наши восприятия, группируем их, обобщаем, и появляется обобщенный образ – концепт, мысль, понятие. Но ни Локк не мог сказать, что представляют собой механизмы анализа, сопоставления, обобщения, ни много позже Резников не может ответить, каковы работающие здесь механизмы. Не то чтобы доказать существование таких механизмов, а хотя бы придумать мало-мальски удовлетворительную гипотезу.

Но такой гипотезы, способной выдержать рациональную критику, на данный момент в науке не существует. Существующие модели восприятия и ощущения ничего не объясняют. Эта связь так и остается невыясненной.

Рассмотрим далее, каким образом мысли выражаются в знаках? Построить такую модель тоже никому не удалось. Существует, наконец, еще связь между знаками и объектами, связь обозначения. С ней дело оказалось еще сложнее. По-видимому, она-то и дает ключ к новому взгляду на объект. Каким образом ее можно анализировать?

Ассоцианисты говорили (их схема строилась иначе, чем сейчас трактуют): имеет место совпадение объекта и слова во времени и пространстве. За счет этого совпадения образуется ассоциация. Они переводили вопрос об этой связи в чисто искусственный план генезиса, становления этой связи, т. е. в план воспитания индивида, его онтогенеза. Но есть еще план филогенеза, т. е. проблема происхождения языка и мышления. С этой точки зрения и была сделана попытка свести мысль к понятию образа. У ребенка – это понятно. А каким образом можно объяснить это в плане филогенеза, с точки зрения исторического происхождения, как впихнуть в мысль структурную схему образа? Я говорил уже, что исходным было задание того, что отражается, того, в чем отражается, и связки между ними. Предполагалось наличие таких элементов, как объекты, чувственные образы, мысли, знаки, и связей между ними. Из этих элементов мы и составляли комбинации разного рода. Например, объекты поставить сюда, знаки сюда, потом давать чувственные образы, потом строить мысль или выбросить мысль. То есть все приводилось к такой схеме, и ставился вопрос, какую принципиально связку здесь принять.

Все варианты должны были удовлетворять некоторым внешним требованиям. Например, надо было принять такую связку, чтобы можно было развернуть историческое происхождение языка и мышления, и, наоборот, если начнем отвечать на вопрос, как исторически возникают язык и мышление, то чтобы этот анализ привел нас к той или иной связке или дал бы некоторые дополнительные соображения в пользу той или иной связки элементов исходной структуры.

Таким образом, проблема была предельно схематизированной: заданы основные элементы – объекты, знаки, чувственные образы, мысли, концепты, если таковые существуют; нужно было выяснить, каким образом из них можно образовать абстрактную структуру. В каких отношениях они стоят друг к другу? И поглядеть на все это с точки зрения, скажем, формирования психики ребенка.

– Насколько мы можем, находясь в рамках этой схемы, ставить вопрос об отношении знаков к объектам? Ведь эта схема дает объекты совершенно определенным образом.

Это правильно. Но это критика этой схемы с более высокой точки зрения. Меня же это не интересует. Ты спрашиваешь: откуда берутся платоновские идеи? Если говорить об абстрактных объектах, то, по Абеляру, они находятся в голове у человека. Это концепты или мысли, а в объект это не попадает. Мы закрыли «плоскость» мозга, а все эти связи нам надо получить на такой структурной развертке, и нам не важно, какие механизмы обеспечивают эти связи. Какую структурную развертку надо принять? Весь этот ящик мы свернули в один блок.

Такова была логика движения. Мы с этим имели дело четыре года. А я сейчас это сокращенно излагаю. И сейчас, в 1964 году, я знаю всего три группы людей, которые исходят из активности субъекта. А все остальные рассматривают субъекта как пассивного. Из них одна приговаривает, что субъект активен, не пытаясь реализовать это в конкретных исследованиях, потому что у них программа такая. Они считают, что философствование – это высказывание общих истин без реализации их в практике исследования. Это Ильенков и Батищев. Они много говорят об активности субъекта. Но если их спросить, за счет каких механизмов все это реализуется, они говорят: это дело специальных наук, наше дело сказать, что субъект активен, и ссылаются на Маркса. Поскольку ссылка очень мощная, то это попадает в преамбулу многих работ. А потом берут схему пассивности и начинают с ней работать.

Бернштейн сделал попытку объяснить такой механизм. За счет чего? У него есть такой блок – блок программного устройства. И он говорит: а как этот блок формируется, меня не интересует. То есть активность собрана и представлена в одном блоке. И это дает возможность свернуть схему активности в схему пассивности.

Или кольцевая схема: раздражитель включает сигнал, начинает работать программный блок, запускает программу, которая в нем уже есть, затем начинается корректировка, т. е. посылка в направлении к цели, схема обратной связи, и по кольцу все идет.

Третья группа получила возможность рассматривать активность только за счет того, что она все это зачеркнула и не стала этим заниматься. И только за счет этого стало возможным изучение активности.

– Обсуждался вопрос о механизмах... На каком основании теперь перешли к другому вопросу?

Я убежден, что если исходить из этой схемы, то будешь ставить вопрос о механизмах или не будешь, все равно получишь ноль. Потому что схема сама заведомо ошибочна. Возникает вопрос, как отказывались от этой схемы...

– Не как отказывались, а почему стали играть в блоки этой схемы...

– Очевидно, решили посмотреть: может быть, она вообще не работает.

Нет. Если речь идет о психологических основаниях, то это обычно происходит следующим образом. В работе каждого исследователя существует несколько параллельных линий работы. Если в течение двух-трех месяцев ничего не получается, наступает психологическая усталость, начинаешь думать о другом. Так обычно бывает, сплошь и рядом. Смотришь с какой-то другой стороны. Потом с третьей. А потом начинают между этим представлениями устанавливать связи, начинают накладывать одни представления на другие. Тогда обрезается лишнее и появляются новые инородные куски. Это о психологии работы.

Была эта схема, она была нарисована, ее развертывали в линейные цепочки, свертывали в кольца, чтобы посмотреть, что ней можно делать.

Когда решали другую задачу, о происхождении языка и мышления, то из этой схемы исходили как из средства. Когда ее соотнесли с проблемой происхождения, обнаружили парадоксальную вещь. Возник вопрос: а где собственно «произошло» мышление? Глядя на эту схему, можно ответить только одним способом: оно произошло в голове у субъекта. Другого ответа быть не может.

Где произошел язык и как он произошел? Язык произошел вне головы, в стаде, в коллективе. Но это только одна половинка ответа. Потому что там произошел не язык как выражение мысли. Он не мог произойти как выражение мысли, он должен был произойти сам по себе. А выражение мысли в языке должно было произойти в голове у обезьяны. Работы Выготского прозрачны с этой точки зрения. Сперва формулируется первоначальный тезис о единстве языка и мышления. Нет языка и мышления – есть речевое мышление. Значение есть единица и языка, и мысли. А где находится значение? Он говорит: в голове. Тогда начинается новый круг – генетические корни языка и мышления. Язык и мышление одно, а произошли они по-разному, там разные генетические корни.

Почему они произошли по-разному? Потому что то, что произошло в голове, подчиняется одной логике, а то, что произошло вне головы, подчиняется другой логике. У языка как системы обозначающего материала одна линия происхождения, а у мышления как заключенного в голове и опирающегося на физиологический субстрат – другая. Их этого круга нельзя выйти, если исходить из этой схемы. Поэтому я сейчас сформулирую принцип.

С моей точки зрения, основной удар по этой схеме наносит не отсутствие каких-либо знаний о физиологических или психологических процессах. Тут можно говорить, что это еще впереди. Истинный удар по этой схеме наносит невозможность совместить ее с историческим подходом к человеку, к человечеству, с тезисом о социальном происхождении языка и мышления.

И в этом плане, с моей точки зрения, вся современная наука членится на два большие направления, которые принципиально противопоставлены друг другу. Направление, которое отвергает исторический и социологический подход как лежащие за пределами их науки и которое работает в схемах индивида, его физиологического субстрата, психологических процессов, там происходящих. И другое направление, которое пытается понять человека как некоторое действительно социальное образование. Не просто приговаривает о социальной природе человека, а делает это исходным принципом и на этой базе объясняет психику человека и все знаниево-мыслительные образования.

В частности, это означает, что необходимо совместить представление о структуре ставшего целого – языкового мышления – с проблемой социального происхождения языка и мышления. Если вы признаете, что язык и, следовательно, мышление появляются в межиндивидуальной среде, что они суть продукт коллектива, труда и объединения, социализации, то их надо мыслить как проявления социального целого, некоторого организма.

Вместе с тем давно выявлено, что социальный организм должен рассматриваться как одна единица, а не как сумма составляющих его частей, элементов. А если вы задаете социум как некоторое глобальное целое и помещаете индивидов – наряду с машинами, знаками и т. п. – внутрь него, то вы должны сказать, что и язык с мышлением появляются внутри этого целого. При этом мне не важно, что находится внутри этого целого: индивиды или что-то еще. Я признаю их наличие в данной структуре, но выводить дальнейшее надо из всего целого, а не из них. Из целого как такового, а не сведенного к сумме элементов.

– Но наличие индивидов – вполне законное явление.

Я спорю с другим. Я говорю, что начинать надо не с них и выводить все не из них. Мы с чего-то должны начать. В качестве такого начала мы имеем некое социальное целое, фиксируем, что оно произошло, и вот после этого, из этого целого можно выводить все, что угодно. Более того, двигаясь таким образом, вы обязаны отпочковать язык, отпочковать языковое мышление, отпочковать индивидов, личность, культуру, науку, искусство – все, что угодно. Но от чего это все можно отпочковывать, из чего выводить? Только из этого социального целого. И если вы признаете этот принцип, будьте любезны с самого начала исходить из этого целого и все из него объяснять.

– Но индивиды – элементы этого целого.

Правильно. И не только элементы, но и средства этого целого. Современный индивид, особенно если он посажен на министерское кресло, становится средством целого, хотя очень часто в то же время он это целое использует как средство.

– На этот счет есть хорошая цитата из Маркса о том, что индивид может существовать только в обществе.

Конечно, конечно... Но теперь важно с этой точки зрения рассмотреть наши научные подходы. Вопрос ведь в том, сможем ли мы положить сформулированный принцип в основу нашей работы? Между тем, девяносто девять процентов исследователей вообще не учитывают того, что я здесь отмечаю, и рассуждают, используя другие схемы.

Если вы начнете рассматривать все это с точки зрения истории, то вы никогда не объясните происхождение языка и мышления на базе той схемы, которую они используют. Вы должны будете рассуждать совершенно иначе.

Я сейчас расскажу, откуда взялась эта линия рассуждения и к чему она ведет. Но предварительно я сформулирую следующий тезис: чтобы убедить меня в правильности вашей точки зрения, вы должны будете объяснить происхождение языка и мышления и связать объяснение их происхождения с вашей физиологической схемой. Если вам это удастся, я сдаюсь.

– Но ведь расчленение социума также происходит исторически и осознается в ходе развития науки.

Это тоже верно. При этом считается, что за нас это осознание проделывали Платон, Аристотель и т. д. Но меня сейчас эта сторона дела не интересует. Мы действительно используем их представления о социуме как о товариществе индивидов. Но на самом деле расчленение этого целого надо еще произвести, а не брать готовую схему расчленения. И для нашего расчленения надо выработать адекватные научные основания. Речь идет именно об этом.

Но меня сейчас интересует более узкий вопрос, а именно: каким образом соединить различные, исторически возникшие в рамках традиционных наук точки зрения? При этом надо иметь в виду, что этот процесс интеграции наук реально происходит. Мы имеем историческую, социальную точку зрения со своими понятиями и другую, скажем, психолого-физиологическую точку зрения, исходящую из индивидов. До какого-то момента наличие таких различных точек зрения возможно, и в каждой из них мы можем получать реальные результаты.

Но затем возникает задача увязки воедино как самих точек зрения, так и связанных с ними научных результатов. Мы давно подошли к этой проблеме и сейчас должны ее решать. При этом оказывается, что, когда мы начинаем производить этот синтез, или, другими словами, пытаемся объединить социолого-историческую точку зрения с индивидуально-психологическими представлениями, это не удается осуществить, не отказавшись от тех расчленений, которые были исходными для указанных точек зрения.

– А зачем тогда соотносить эти точки зрения?

Мы обязаны это делать. Что значит соотносить, конфигурировать? Это значит, что если у нас есть пара изображений, то мы должны построить третье, объединяющее их, и не только объединяющее, но и объясняющее. Это третье изображение должно фиксировать и объяснять и то, что в исходной паре изображений было истинным, и то, что там есть ошибочного. Но как только мы начинаем соотносить, то мы невольно вынуждены отдать предпочтение одному из исходных представлений, рассматривать его в качестве исходного и основного. Я исхожу из того, что таким объединяющим представлением является социолого-историческая точка зрения. Я это утверждаю по многим причинам, в том числе и потому, что эта точка зрения является более общей, задает более широкое целое. Дело в том, что когда мы увязываем воедино два различных представления, то предпочтение должно быть отдано той точке зрения, которая задает более широкое целое, ибо это целое будет определять функции, а потом и структуру входящих в него элементов. Следовательно, мы должны исходить из социально-исторического представления, а из него уже выводить другую точку зрения.

– Сначала нам сказали, что имеется два направления, две точки зрения, а затем говорят, что одной из них надо отдать предпочтение. Но это совершенно не очевидно.

Я действительно считаю, что все науки, исходящие из индивида при исследовании «духа» и вообще «человека», являются анахронизмом, хотя, может быть, этот анахронизм и просуществует еще сотни лет. Причем его существование зависит от того, насколько нам будет нужна настоящая наука. Возможно она нам окажется ненужной. Тогда этот анахронизм может существовать бесконечно долго. Но все это уже сейчас анахронизм, все это вымирает и вымрет, если наука, действительная наука, будет развиваться.

– А может быть это зависит от задачи?

Нет. В зависимости от задач внутри данного нам целого будут вычленяться новые науки. Вычлененные из структурного представления о нашем объекте, они будут тем самым с ним неразрывно связаны. Тот опыт, который у нас уже сейчас есть, показывает, что при этом кардинальнейшим образом меняются исходные схемы. В частности, становится очевидной полная несостоятельность той схемы, о которой я говорил выше. Причем несостоятельность этой схемы заключается не в том, что она не может объяснить, фактически, ни одну из связей, ибо здесь можно надеяться, что сработает принцип «мы еще не поняли, но со временем поймем». Нет, оказывается, что самих этих связей не существует, что мы имеем совершенно не тот объект, который изображается исходными схемами.

– Это все надо еще выяснить.

Эта сторона вопроса выяснена. Не только в математике, но и в эмпирических науках существует то, что можно назвать соотношениями неразрешимости. Можно не обнаружить искомые связи, но можно также показать, что каких-то связей вообще не может быть. Такое доказательство будет исходить из более широких соображений. И то, что этих связей до сих пор нет, происходит не потому, что мы их еще не обнаружили, а потому, что их не может быть вообще и они никогда обнаружены не будут.

Как же мы будем объяснять, исходя из всего того, что здесь говорилось, происхождение языка и мышления? Здесь сталкиваются две принципиально различные схемы. Очень четко и точно обе эти схемы зафиксированы в небольшом сообщении , которое было опубликовано несколько лет назад в Докладах АПН. Статья Давыдова называлась «О структуре мыслительного акта».

Есть две различных позиции в понимании мышления. Одна позиция заключается в следующем: мы смотрим на объекты, и у нас появляются мысли. Эти мысли мы выражаем в знаках языка.

Итак, есть объекты. Я элиминирую все промежуточные звенья. Это сейчас не важно. Важно только зафиксировать, что от объектов идет мысль – как образ этих объектов. Эту самую мысль люди затем выражают в знаках. Давыдов анализирует различные психологические теории происхождения мысли и показывает, что суть их всегда сводилась к одному – к тому, что мы отражаем объект, а потом то, что мы отразили, мы понимаем. Тем самым задается и подход к проблеме происхождения. Тогда мы должны сначала объяснить происхождение мысли и параллельно происхождение языка, а затем связку того и другого. При таком подходе можно сказать, что уже обезьяны научились выражать мысли в знаках языка.