Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки (стр. 4 )

Сегодня нельзя рассматривать схему вывода как модель рассуждения. Рассуждение и вывод разошлись и противопоставлены друг другу не только как слова и понятия, но также и как идеальные объекты.

Но если мы разделили эти две сущности, эти два объекта, то тогда сразу же, естественно, встает вопрос о том, к каким областям и к каким наукам мы их должны отнести. В частности, мы можем предположить, что если вывод является объектом формальной логики или, может быть, даже математической логики, то рассуждение, напротив, должно быть объектом «логики науки». Ведь рассуждение и исследование почти синонимы: значительная часть исследования осуществляется в форме рассуждения, и поэтому логика, описывающая рассуждение, будет вместе с тем логикой научного исследования.

С. Нет, это не так. Рассуждение не может быть объектом логико-научного исследования.

Но тогда у меня возникает подозрение, что вы применяете термин «рассуждение» как синоним термина «вывод». А как я уже сказал, это огромное попятное движение даже по сравнению с логикой Пор-Рояля. А мне, наоборот, важна дифференциация объектов изучения и формирование внутренне расчлененной области, в которой могла бы и должна была бы работать логика. Мне хочется определить основные параметры, по которым идет эта дифференциация.

Очень важно, что постепенно отделяются друг от друга и разводятся: 1) знание, 2) теория, 3) наука. Сейчас уже бесспорно, что это разные сущности и разные объекты. Во всяком случае, у нас уже есть представление, что все это – разные образования. Но это представление пока весьма смутно и отнюдь не общепризнанно, несмотря на то, что оно очевидно.

Где-то в начале своего доклада я говорил о том, что аристотелевская система, в представлении Г. Шольца очень последовательная и очень четкая, строилась на представлении, что наука – это система предложений, где теоремы выводятся из аксиом по схемам силлогизма. Здесь, во-первых, наука отождествлялась с теорией, а во-вторых, сама теория сводилась к множеству предложений или знаний. Нетрудно показать, что только на базе этих представлений, по сути дела сводивших науку к теории, могла возникнуть проблема соотношения теоретического и эмпирического уровней. Здесь интересно, что наука легко была сведена к теории, но трудности – как это метко заметил – возникают лишь тогда, когда мы начинаем выводить, т. е. в данном случае, когда мы должны были вывести науку из теории. Это значит, что на базе некоторой абстрактной модели теории надо было объяснить практику теоретических исследований и обыденный опыт сознавания науки специалистами-предметниками.

Последние всегда ставят вопросы двоякого рода: что представляет собой наука, в частности ее теоретические утверждения, и как она получается или может быть построена? Но на все эти вопросы нужно ответить в условиях, когда наука сведена к теории и, следовательно, должна быть объяснена как одна лишь теория. Естественно, что все это приводит исследователей к куче ложных и в принципе не разрешимых проблем.

Кроме того, происходит очень существенное расщепление и разделение на вывод, рассуждение и мышление.

Великое открытие сделал один из авторов книги «Язык и мышление», когда он на дискуссии заявил: «Ошибкой всех логиков было то, что они изучали язык и рассуждение, думая при этом, что они изучают мышление. А в самое последнее время, – сказал он, – мы поняли, что это не так; язык и рассуждение – это одно, а мышление – это другое». Я могу снова повторить, что все это было прекрасно понято Арно и Николем, и думаю, что до этого это хорошо знали не только Декарт, но также Абеляр и Оккам.

Возникает различение рассуждения как того, что зафиксировано в тексте, и процесса мышления как того, что создает этот текст. Образно мы можем говорить, что эти две сущности расположены как бы взаимно перпендикулярно друг к другу.

Было установлено различие текста как линейной, или синтагматической, цепочки и системы знаковых средств как языка, или парадигматики.

Я перечисляю все эти моменты пока без указания какой-либо системы и оснований для их перечисления. Мне важно пока собрать самые важные моменты с тем, чтобы потом организовать их в системы разного типа. Все это – разные проекции объекта логики, которые оформляются в особые идеальные сущности.

Теперь я хочу поставить основной, на мой взгляд, вопрос. Мы не можем дальше обсуждать вопрос о том, что представляет собой логика, не определив для себя, какой мы хотим ее видеть, т. е. не построив предварительно тот или иной ее проект. Здесь мы прежде всего должны решить, хотим ли мы ее видеть системой предписаний, управляющих нашей мыслительной деятельностью, или, напротив, системой знаний, описывающих нашу мыслительную практику. Этот вопрос крайне важен, и я бы даже сказал, что для современной науки – это решающий вопрос.

В философской традиции XVIII и XIX столетий сложилось представление о созерцательном ученом и науке, созерцающей и изображающей свой объект. Нередко эту точку зрения называют натуралистической. Она исходит из того, что существует некоторый объект и нужно построить его картину. Естественные науки складывались в соответствии с этой нормой. Физика, химия, биология во многом удовлетворяют ей.

Но, кроме того, существовали принципиально иные совокупности или системы знаний, такие, как логика, языковедение, военное дело, строительство и т. д. Они создавались и существовали не как картины и изображения некоторых объектов, а как некоторые системы норм или правил, как каноны.

Эта сторона дела была осознана очень рано. Как известно, понятие о каноне было сформулировано уже Эпикуром. Он называл так свод правил, действующих в определенных областях. Логика была для Эпикура каноникой, и даже более того – он употреблял последний термин как название логики. У всех этих дисциплин не было и не могло быть онтологии, претендующей на изображение объекта. Даже когда Лейбниц и Эйлер изображали в кругах родовидовые отношения, выражаемые суждением или умозаключениями, то они потом не интерпретировали эти изображения на некоторую естественную область объекта.

Я постараюсь в дальнейшем показать, что проблема логической онтологии вообще является крайне сложной, и поэтому не удивительно, что до сих пор она не могла быть удовлетворительно решена.

Когда те или иные исследователи пытались проинтерпретировать схемы, созданные в деятельности или в мышлении и выражающие их особенности, на объекты природного мира, то из этого возникали многочисленные парадоксы. Но даже те, кто понимал особую природу деятельности, тоже сталкивались с затруднениями и не знали, на что, собственно, нужно интерпретировать схемы такого типа – на деятельность как таковую, взятую со стороны ее формы, или же на объективное содержание и объекты.

Не случайно Гегель формулировал принцип тождества бытия и мышления. По сути дела, любая односторонняя интерпретация мышления или деятельности до самого последнего времени могла быть только негодной. И так как все глубокие мыслители достаточно отчетливо если и не видели, то чувствовали это, они либо вообще отказывались от онтологии объектного типа, либо же вводили особую онтологию «идеального», т. е. онтологию духа, сознания и т. п.

По сути дела, в теории мышления была только одна внутренне непротиворечивая онтология – платонизм. Она не могла удовлетворить представителей специальных наук и не могла удовлетворить философию, обнимающую не только проблемы познания, но также проблемы природы и космоса. Поэтому будучи очень хорошей, удачной, единственно непротиворечивой в области познания, она была неудовлетворительной для философии вообще.

Но вместе с тем ни одна другая онтология не могла свести концы с концами в рамках теории познания. Чтобы создать онтологическую картину, удовлетворяющую всем этим гносеологическим и общефилософским принципам, надо построить специальное изображение деятельности, причем такое изображение, которое не укладывается ни в одни известные нам сейчас категории. Это странное и мистическое представление деятельности лишь впервые сейчас формируется и создается нами, но при этом приходится брать такие барьеры, которые всегда выступали как непреодолимые. Лишь постулировав очень странный принцип о том, что объективный мир, природа и все остальное суть элемент и составная часть нашей деятельности, мы смогли подойти к решению этой проблемы и построить более или менее удовлетворительную онтологию.

Таким образом, в философском осознании мы имеем представление о науке как о некотором изображении объектов мира. Вместе с тем грамматика, логика и другие дисциплины дают нам систему правил, которые используются как средства в деятельности, служат для управления ею. Средства управления ничего не должны изображать. И более того, когда мы начинаем от них требовать, чтобы они что-то изображали, и строим их в соответствии с этим принципом, то они становятся никуда не годными.

Анализируя математику, мы точно так же обнаруживаем, что все ее схемы и формулы суть не что иное, как подобные же, но только свернутые методические правила и предписания. Только при особом подходе и в связи с особыми задачами формула площади треугольника может рассматриваться как изображение объекта. Но вместе с тем мы постоянно обнаруживаем во всех науках необходимость специальных изображений объекта или его моделей. И поэтому я спрашиваю: какой мы хотим видеть логику – некоторой системой правил, которые могут быть свернуты в схему или математические формулы, но все равно будут оставаться средствами управления нашей деятельностью, или же системой знаний, изображающих некоторый объект, некоторую идеальную действительность?

Конечно, вы можете заметить, что само это противопоставление весьма условное, что я разделяю и противополагаю друг другу разные функции одного и того же знакового образования, определяющие и конституирующие его строение. Я все это понимаю. Я делаю это сознательно, ибо это соответствует двум разным направления развития наших знаний, двум разным конечным продуктам формирования науки и, соответственно, двум разным образцам и нормам, на которые мы можем ориентироваться. Как бы ни были связаны эти функции друг с другом, сегодня они уже разошлись, или, точнее, разведены и существуют в форме разных научных или знаниевых организованностей.

Поскольку в физике, химии, электротехнике подобное разделение уже существует, постольку я могу осознанно ставить этот вопрос и в отношении логики. Для меня здесь особенно важно, что эти системы по-разному относятся к объекту и к действительности. От этого же зависит то, что мы можем ждать и получать от каждой системы.

В зависимости от того, как мы ответим на этот основной вопрос, мы получим разное отношение к истории логики и вместе с тем разное отношение к новейшим требованиям создания «логики науки».

Я приведу вам основные тезисы беседы с известным советским экономистом . Характеризуя нашу работу, он сказал, что мы стремимся построить естественнонаучные изображения сложных системных объектов. «Но вы, – сказал он, – захлебнетесь своей собственной кровью, решая эту задачу для самых простых случаев. Мы, – сказал он, – ставим перед собой совершенно иную задачу. Перед нами большие системы – порядка нескольких миллиардов компонент. Мы стремимся получить такие знания о них, которые позволили бы нам управлять этой системой. Но для этого нам нет надобности изобразить ее в естественнонаучных моделях и картинках. Нам вообще не нужно знать многое из того, что реально есть в этой системе. Нам нужно управлять этой системой, а для этого иметь только те знания, которые действительно необходимы для управления».

Мне кажется, что его слова имеют большой прагматический и теоретический смысл, если не прямой, то, во всяком случае, косвенный. Наиболее важным мне представляется само различение: 1) знания, необходимые для того, чтобы определенным образом управлять реальной системой, и 2) естественнонаучные знания, создающие картину этой системы.

Вернитесь, пожалуйста, к той ситуации, которая стояла перед Сократом, Платоном и затем Аристотелем в Афинах. Вы знаете, какое огромное экономическое и политическое значение имели там результаты дискуссии. Деятельность софистов «оторвала» эти результаты от подлинного содержания и подлинной действительности. Поэтому нужно было как-то ввести дискуссии в истинное русло, научиться нормировать их и управлять ими. Для этого не нужно было создавать исчерпывающие естественнонаучные картины самой дискуссии, нужно было только создать определенные средства для воздействия на них. Создав свою систему правил, Аристотель получил возможность управлять дискуссией. И то же самое делали первые грамматики.

Чтобы управлять деятельностью, не нужно создавать полных изображений ее объектов или самой деятельности. И даже если мы будем иметь соответствующие изображения, то это не обеспечит нам управления деятельностью.

Представьте себе, что есть некоторый объект, который вы должны воспроизвести или произвести, представьте себе далее, что вы знаете некоторые признаки этого объекта – А, В и т. д.– пусть до полной мыслимой картины его. Даст ли все это нам знания о той деятельности, которую вы должны осуществить, чтобы создать этот объект? Я полагаю, что это таких знаний не дает и что нужны, следовательно, еще специальные знания, указывающие на связь между возможным типом объекта и характером деятельности по его созданию.

Кстати, именно в этом заложено основание для самостоятельного существования логики. Главное для людей – это их деятельность, способы деятельности, а представления объектов – нечто необходимое, но уже вторичное. Те, кто утверждал, что мир имеет структуру языка, те, кто утверждал, что логические формы задают нам типы и строение объектов, были по-своему, во всяком случае в прагматическом плане, совершенно правы, ибо они тем самым создавали условия для своей деятельности.

Зная некоторые характеристики продукта деятельности, исходного материала и т. п., зная некоторые характеристики технологии моей деятельности, я включаю и то, и другое, и третье в свою деятельность в качестве средств. И тут они работают. Но мы не можем и не должны трактовать все эти представления как изображение самой нашей деятельности. Более того, создавая все указанные выше знания, мы ставим перед собой задачу организовать и обеспечить средствами нашу деятельность, но мы не ставим задачи естественнонаучным образом описать нашу деятельность. И прежде всего потому, что подобное, естественнонаучное описание деятельности нужно не для того, чтобы мы могли осуществить или построить соответствующую деятельность, а совсем для других целей и задач, которые нужно было бы обсуждать особо. Люди действуют – строят фабрики и заводы, ведут войны и вступают в союзы друг с другом, решают даже некоторые политические вопросы – и все это они делают не зная, что представляет собой их деятельность и каковы закономерности ее существования, функционирования и развития. Лишь тогда, когда люди ставят перед собой особую и специфическую задачу – овладеть своей собственной деятельностью, научиться управлять ею, научиться организовывать ее с учетом будущего развития и т. д., и т. п., лишь тогда они приходят к специальной установке и задаче естественнонаучным образом описать саму деятельность как таковую.

Этот принцип действует повсюду: мы обучаем детей, не зная ни того, что такое обучение, ни того, что происходит с психикой и способностями детей в процессе обучения. Но, несмотря на это, мы обучаем их и пускаем в мир, и они живут там. Пятьдесят лет назад, когда не было всех этих разговоров о научном обосновании педагогики, не было Академии педагогических наук, заполняющей мир идиотическими работами, а были просто хорошие педагоги и методисты, которые методом искусства строили свою деятельность, обучение подрастающих поколений шло гораздо лучше, чем сейчас, во всяком случае это касается тех, которых действительно обучали в гимназиях и реальных училищах.

Все эти разнообразные проявления одного и того же связаны с принципиальным различием наших способов ассимиляции мира. Один способ ассимиляции представляет собой включение чего-то в саму деятельность, применение к нему каких-то процедур. Другой способ ассимиляции – фиксация или изображение чего-то в знании. Чтобы сделать нечто предметом деятельности, не нужно делать это же предметом специального научного знания. Эти предметы не совпадают друг с другом, они не тождественны друг другу. И все это в полной мере относится также к построению и разным способам ассимиляции деятельности. Чтобы уметь построить некоторую деятельность, не обязательно иметь научное знание об этой деятельности.

Установив эти моменты, мы можем вновь вернуться к той работе, которую проделал Аристотель. Правила силлогизма, конечно, определяют деятельность рассуждения, но эти правила не изображают той деятельности, которую они определяют и в которую они включаются в качестве управляющих средств. С одной стороны, таким образом, они выступают как средства деятельности, с другой стороны, они выступают как норма продукта этой деятельности. Но, кроме того, они каким-то образом реализуются в самих процессах или процедурах деятельности и могут быть рассмотрены также и в этом, третьем, аспекте. Наконец, когда мы начинаем рассматривать все рассуждение, то опять-таки выделяем эти схемы или правила и считаем, что они каким-то образом задают и характеризуют объект, с которым имел дело Аристотель, а также объект, с которым имеем дело мы. Так получается четвертая и пятая стороны того, что мы рассматриваем.

Именно отсюда возникает та удивительная многозначность в трактовке логики – ее предмета и объекта. Мы получаем возможность трактовать логику и как описание самой мыслительной деятельности, и как описание тех или иных знаковых структур, включенных в деятельность, скажем, структур норм или структур средств.

Но хотя исходным материалом и источником всех этих разных знаний и трактовок являются одни и те же структурные схемы, тем не менее изображения продуктов деятельности, с одной стороны, средств деятельности, с другой, процедур, с третьей, и самой деятельности как целого – это принципиально разные изображения, относящиеся к разным действительностям. И поэтому мы не только вправе, но и обязаны спросить, чем, собственно, является логика.

Конечно, в ее длинной и тяжелой истории мы можем найти самые разные подходы и самые разные аспекты. Но опять-таки если это и так, то они должны быть разделены и разнесены по разным рубрикам – как зародыши, начала или источники разных научных дисциплин, создающих разные объекты для своего изучения. Во всяком случае, мы можем достаточно твердо заявить, что силлогистическая логика Аристотеля не была и не могла быть теорией мышления.

Но, наверное, эта или подобная ей теория, описывающая деятельность вообще или мышление как деятельность, должна быть. Знания, образующие такую теорию, взятые по отдельности или в системе, мы можем назвать «неформальной логикой». Мне кажется, что мы можем это сделать, учитывая традицию, ибо как Г. Шольц, так и другие, на мой взгляд, вводя это выражение, имели в виду именно такого рода знания.

Если такая теория возможна и должна быть, то мы уже сейчас, заранее, можем обсудить вопрос о том, как она будет относиться к традиционной формальной логике. В частности, мы должны выяснить, можно ли получить систему теории мышления, дополнив некоторыми признаками и характеристиками те объекты, которые по традиции рассматривались в формальной логике. Получим ли мы путем этих добавлений то, что называется логикой научного исследования, или же, напротив, чтобы получить логику научного исследования, мы должны построить специальную онтологическую картину, изображающую процессы и процедуры получения научных знаний, и только от этой картины, описывая ее, можно будет затем перейти к построению теоретической системы логики науки?

Я могу рассмотреть эту же проблему с несколько иной стороны. Появляются люди, которые начинают говорить о какой-то логике научного исследования. При этом они ссылаются на некоторые контингенты уже работающих людей, которые по их мнению, нуждаются в знаниях, которые будут создаваться этой логикой науки. И это действительно так. Скажем, начинающим аспирантам нужно сделать за довольно короткий срок диссертацию. И они спрашивают, как это нужно делать, какие существуют нормы и регулятивы подобной работы. Им нужны правила, по которым они могли бы построить свою научно-исследовательскую деятельность... Есть президент Академии наук СССР, от которого Правительство требует план развития научных исследований на двадцать лет вперед. А он говорит: «Мне нужны некоторые знания и некоторые правила построения подобных планов, и тогда бы я сделал то, чего от меня требуют» (я имею в виду идеального Президента, соответствующего своему месту). Но точно так же и ученый-теоретик просит дать ему правила научного исследования, чтобы он мог исследовать новые объекты, неописанные до сих пор наукой и с трудом описываемые существующими средствами.

И я утверждаю, что можно ответить на все эти вопросы и дать соответствующие правила научной работы, не создавая при этом полной теоретической картины мышления как особого вида деятельности. Правда, потом тотчас же возникает вопрос, насколько эффективными будут все эти правила, в каких рамках и границах они будут помогать аспиранту, Президенту и ученому-теоретику. Обсуждая этот вопрос, мы неизбежно в конце концов выйдем к следующему вопросу о том, где, когда, при каких условиях создание общей теории мышления, т. е. собственно научной логики, становится необходимым и неизбежным. И если мы решим с какого-то момента, что построение собственно научной логики становится необходимым, то здесь мы уже не обойдемся без специальной онтологической картины, изображающей объект логики, т. е., как я сейчас думаю, без картины мышления. Тогда нам придется специально вводить эмпирическую область логики, вводить в нее эксперименты и т. п.

Таким образом, два основных вопроса стоят сейчас передо мной. Один из них: что такое логика научного исследования? Означает ли постановка вопроса о такой логике, что мы должны выдвинуть новую группу практических запросов, отличных от тех, которые породили традиционную формальную логику, и сформулировать новую совокупность нормативных и методических правил, дающих возможность решать задачи, соответствующие этим запросам? Или же, наоборот, логика научного исследования должна быть соотнесена с теорией мышления и развития как некоторая теория, описывающая процессы создания новых знаний?

Нам важно понять, что можно идти вперед как по одному, так и по другому пути. Совершенно очевидно, что второй путь намного сложней и объемней первого, и вполне возможно, что на нем мы действительно захлебнемся своей собственной кровью, как об этом сказал . Нам важно развести эти два пути и детальнейшим образом обсудить каждый. Вот на чем я настаиваю. А мое собственное мнение – что второй путь необходим и вполне возможен. Это уже нечто сверх той проблемы, которую я сейчас поднимаю. Это уже особая позиция в решении поднятого вопроса.

Теперь я хочу коснуться последнего вопроса. Я постараюсь сказать, в чем же, на мой взгляд, состоял основной дефект всех предпринятых до сих пор попыток построения неформальных логик. Этот дефект заключался прежде всего в том, что существовало неправильное представление об объекте и предмете логики, а неправильность состояла в первую очередь в психологической ориентировке, которой были почти в равной мере захвачены как формалисты, так и неформалисты.

Я считал бы полезным специально показать, что психологистами были и все те, кто считал и объявлял себя антипсихологистами. Родоначальником психологизма, как вы знаете, был Пьер Абеляр, и с тех пор в течение уже более пятисот лет человечество не может вырваться из гипноза психологических представлений. Психологистом до конца своих дней остался и знаменитый борец против психологизма Эдмунд Гуссерль.

Второй важный дефект, заключался в выборе эмпирического материала для логических исследований. По сути дела, таким материалом были прежде всего вторичные схемы, уже выработанные в конструктивной, нормативной работе. Эти схемы слишком плоско накладывались на эмпирический материал – в эмпирическом материале выявлялось и виделось лишь то, что уже было заложено в самих схемах, а сами они не привносили никакого специального содержания. Это было главным, но, кроме того, можно указать еще на ограничение области исследования одним лишь доказательством и формальными знаниями, игнорирование математических систем, построенных в специальном языке математики, пренебрежение историей развития научных знаний, недостаточный учет внедрения философии в науку через категории и т. д., и т. п.

Третьим крупным дефектом был, как мне кажется, неправильный выбор средств исследования. Все вертелось вокруг уже существующих схем формальной логики, они канонизировались благодаря особым способам образования фиксирующих их понятий, таких, как логическая форма, суждение или предложение, понятие-термин и т. д. Всякий раз, когда делалась попытка каким-то образом вырваться за пределы этих средств, трансформировать их и таким путем построить новые средства, страшным тормозом выступала непререкаемость традиции.

Четвертым важным дефектом были методы и способы, какими обрабатывался известный эмпирический материал. Здесь я имею в виду прежде всего принцип параллелизма, подробно разбиравшийся мною в ранних статьях.

Наконец, во всех существовавших до сих пор неформальных логиках не было поставлено задачи выработки особых научных средств анализа. В них не разделялось создание изображений изучаемого объекта и создание специальных средств для построения этих изображений. Вторая задача в обобщенной форме может быть поставлена как задача создания понятийных средств и специальной графики для изображения мышления, или мыслительной деятельности, как объекта совсем особого типа. И хотя эти две работы, конечно, тесно связаны друг с другом, я могу утверждать, что до тех пор, пока они не разделены и не оформлены в двух разных задачах, нет и не может быть подлинных успехов в исследовании мышления, не будет построена наука о мышлении.

Такова система вопросов и предварительных посылок, которые необходимы мне для того, чтобы в следующий раз приступить к систематическому разбору тех проблем, которые встают в каждом из названных направлений, и к попыткам соотнесения их друг с другом, а также оценить сквозь их призму те ходы, которые делались до сих пор в истории логики. Это есть вместе с тем установка на реализацию всех указанных выше пяти моментов.

14.06.1965

Исходные идеи содержательно-генетической логики

Я начну сегодняшнее сообщение с повторения основных положений прошлого доклада. Я буду это делать очень кратко. Я говорил в прошлый раз о том, что основной результат, полученный нами за прошедшие полтора–два года, – это появление нескольких различных представлений о мышлении. Я перечислил эти представления – их всего четыре, и все они объединяются нашим термином – «содержательно-генетическая логика».

Поскольку таких различных представлений появилось несколько, то вполне естественная и необходимая задача – соотнести их друг с другом и выяснить, могут ли они быть сведены друг к другу, или можно ли их выстроить на основе одного какого-то представления.

Если же нет, то, может быть, они могут быть конфигурированы, т. е. сведены к какому-нибудь пятому представлению, которое будет по отношению к ним рассматриваться как структурная модель объекта. Я бы хотел здесь добавить, что появление этих четырех представлений давало нам возможность глубже, точнее представить себе объект нашего исследования – мышление. Больше того, появление этих четырех представлений давало нам возможность определить те задачи, которые может решать каждое из них. Я хотел бы специально отметить этот момент, так как мне кажется, что многие дискуссии, которые возникали на наших прошлых заседаниях, возникали именно потому, что задачи, решаемые каждым из этих представлений, не разграничивались достаточно резко и точно, и мы очень часто хотели от этих представлений того, чего они заведомо не могли нам дать. То есть там, где нужно было строить какое-то новое представление, мы очень часто делали попытки применить старые представления и частенько с удивлением обнаруживали, что они не срабатывают, и на этом основании высказывали какие-то отрицательные суждения вообще о возможности самих этих представлений.

Таким образом, соотнесение этих четырех различных представлений наряду с прочим должно было решить задачу более точного и четкого определения тех задач, которые может решать каждое из них.

С другой стороны, вряд ли имело смысл ограничиваться только этим. Наоборот, имело смысл поставить эту работу в общий контекст истории развития логики и соотнести эти представления не только друг с другом, но также со всей историей развития логических идей.

В прошлый раз я занимался прежде всего этой работой, рассматривая некоторые моменты в развитии логики как науки с точки зрения, во-первых, нашего представления о строении науки и, во-вторых, с точки зрения выдвинутых в последнее время – я это особенно подчеркиваю: в последнее время – требований развивать и разрабатывать логику науки, раз, и логику научного исследования, два. Здесь важно подчеркнуть первый момент, потому что наши представления о строении науки, о ее необходимом составе, об отношениях и связях между различными входящими в нее элементами были в моем изложении тем основным фактором, с точки зрения которого рассматривалась вся наша работа, с одной стороны, и история логики, с другой стороны. После того как мы выработали некоторое общее представление о логике науки, мы можем на свою собственную работу поглядеть с точки зрения этих требований и выявить те моменты, в которых она, наша работа, этим требованиям не удовлетворяет.

И оказывается, что такой подход может многое прояснить в нашей собственной работе. Я не буду сейчас останавливаться на тех местах моего прошлого выступления, где я перечислил некоторые методические требования к анализу структуры науки и к анализу истории развития науки. Из истории развития логических идей в прошлом докладе были рассмотрены, во-первых, формалистические попытки реконструировать историю логики, в частности на материале работ Шольца, а во-вторых, известные работы Бохеньского.

Мне сейчас, после этого доклада, хотелось бы подчеркнуть один момент, который там в достаточной мере не прозвучал. Это вопрос о правомерности рассмотрения истории логики с точки зрения одной лишь техники логического анализа, того, что в последнее время получило название логистики. А позиция Шольца именно такова. В том современном состоянии логики, которое может быть фиксировано как современное состояние, он выделяет один узел, а именно применение символических схем, описывающих некоторые структуры вывода, и рассматривает всю предшествующую историю логики только с одной точки зрения – с точки зрения подготовки и формирования этих логистических, или логико-технических, представлений.

Если же исходить из наших представлений о строении науки, то, наверное, мы должны будем сказать, что уже сама такая попытка представить историю логики с точки зрения одной техники логической работы, с точки зрения логистики, является неудовлетворительной, ибо сама по себе логистика не образует того, что может быть названо целостностью науки. А поэтому выхватывание из этого потока истории, из потока развития логических идей лишь тех моментов, которые характеризуют логистику, заведомо не может дать представления о механизмах и закономерностях этого развития, ибо эти моменты фрагментарны и кусочны по самой природе своего выделения или преобразования.

Между прочим, это отчетливо обнаружилось в работе Бохеньского, так как он вынужден был констатировать множество течений неформальной логики, попыток разработать неформальную логику. Но при его подходе они все, вполне естественно, оказались инородным телом по отношению к логистике, и поэтому он вынужден был их отбросить.

Был поставлен вопрос: почему, собственно, все это должно входить в тело логики? Отвечая на этот вопрос, я говорил о том, что все эти моменты оказываются органическими частями логики, т. е. если мы рассматриваем историю логики как линию складывания науки, то оказывается, что все эти неформальные моменты относятся к выделению логической картины науки, к выделению ее специальных средств, методов и т. д.

Поэтому широко распространенной практике рассматривать историю логики с точки зрения ее техники, или логистики, по-видимому, должна быть противопоставлена принципиально иная точка зрения, когда развитие логики рассматривается во всех ее моментах, как формальных, так и неформальных. А сами формальные моменты объясняются на базе ее общего тела, т. е. как некоторый элемент развития науки логики. Собственно, так, по-видимому, и было, начиная с Аристотеля и дальше, вплоть до второй половины XIX столетия, когда символическая логика начала развиваться как раздел, или отрасль, математики. Там действуют другие законы, и я их перечислял в конце своего прошлого сообщения.

Продолжая линию исторического анализа, я рассмотрел условия и механизмы происхождения логических схем, первых понятий. Основной вывод этой части сообщения может быть сформулирован так: логика как система логических схем и связанных с ними понятий возникает первоначально не как система знаний о некотором объекте, не как система некоторого отражения, а как совокупность практических правил и предписаний, в соответствии с которыми человек может строить рассуждение, претендующее на истинное.

Такое понимание логических схем сейчас можно считать уже доказанным. Я имею в виду в первую очередь известную работу Лукасевича «Аристотелевская силлогистика с точки зрения современной формальной логики». Но, кроме того, этот результат был подтвержден при анализе этих схем и представлений с совсем иной точки зрения, а именно в том анализе, который мы проводили на основе понятий содержательно-генетической логики.

В этом плане, с точки зрения механизма своего происхождения, логика на первых этапах выступает, наряду с грамматикой, как некоторая система нормативных предписаний, а не как наука. И только через несколько столетий (а завершение эта линия находит у Александра Афродизийского – начало третьего столетия н. э.) эти схемы предписаний, обеспечивающие построение людьми истинных рассуждений, превращаются в схемы, интерпретируемые как структуры или схемы знаний, изображения, т. е. их начинают относить на объекты и рассматривать как замещающие их модели.

Более того, поскольку эти правила работают как нормы и предписания, реальное построение вывода или умозаключений начинает осуществляться в соответствии с этими схемами. Но это соответствие доказывает не то, что эти схемы были выработаны как правильное или точное отображение самого реального рассуждения, нет, они доказывают только одно: что эти нормы или системы предписаний начинают управлять нашей практикой создания речевых текстов, подобно тому, как созданием таких текстов управляет грамматика, задавая нормы литературного языка и вообще правила речи.

Точно так же и логика задает такие нормы построения правильных рассуждений. Но такая попытка трактовать логические предписания как некоторые схемы знаний – она еще не задает тело науки. Для того, чтобы сложилась полная наука, необходимо выделение некоторой онтологической схемы, изображающей предмет этой науки, необходимы особое выделение и группировка эмпирического материала, необходимы особые средства и метод анализа этого эмпирического материала и некоторые дополнительные системы требований к знаниям, изображающим данный объект.

Очевидно, пока все ограничивалось лишь интерпретацией логических схем как изображений вывода-рассуждения, науки не было. Поэтому вполне естественно, что все дальнейшее развитие логики среди прочих линий содержит и линию, представляющую попытки, с одной стороны, построить вот эту онтологию, с другой стороны, выработать средства анализа и очертить эмпирический материал. В этом и содержался ответ на вопрос: какую же роль играют все эти направления неформальной логики? Это и есть работа, направленная на то, чтобы превратить логику в действительно полную эмпирическую науку.