Философские этюды (стр. 2 )

Логос (греч. logos) – Одно из основных понятий древнегреческой философии. Логос – это одновременно «слово» (предложение, высказывание, речь) и «смысл» (понятие, суждение, основание). Данное понятие введено Гераклитом: логос как универсальная осмысленность, ритм и соразмерность бытия, тождественная первостихия огня. В стоицизме – эфирно-огненная душа космоса и совокупность формообразующих потенций («семенные логосы»), от которых в инертной материи «зачинаются» вещи. В христианстве Логос отождествляется со 2-м лицом Троицы – Иисусом Христом [ТС], поскольку: «В начале бе Слóво,...» [Иоанн. 1; 1].

Софи′я (греч. sophia: мастерство, знание, мудрость) – Понятие-мифологема античной и средневековой философии, связанное с представлением о смысловой наполненности и устроенности вещей. В дофилософском употреблении (Гомер) – разумное умение, реализующее себя в целесообразном творчестве; «знание о сущности», о «причинах и источниках» (Аристотель). В иудаизме и христианстве – Олицетворённая Мудрость Бога. Представление о Софии как «Премудрости Божией» получило особое развитие в Византии и на Руси (главный храм Византии в Константинополе, VI век; три главные русские церкви ХI века посвящены Софии – в Киеве, Новгороде и Полоцке); изображалась в виде Ангела. В русской религиозной философии ХIХ–ХХ вв. учение о Софии развивали , , [ТС].

Но, поскольку далеко не все учёные верующие, а вероисповеданий много, то, в согласии с таким положением вещей, «внутреннее» не выносится «наружу» и Имя Божье не используется в качестве аргумента или гипотезы. Иначе бы не получил монах Андронник Государственную премию в «безбожном» СССР. Однако и учёный–атеист в чувственном отношении не столь прост. Он тоже может возвыситься: служением музе науки Урании – через постижение красоты и гармонии Вселенной, которые в идеале выражаются красивыми и изящными математическими формулами.

«……………………………………………

Эфирного тени, сложив покрывала

И пояс волшебный всесильных харит,

Здесь образ Урания свой восприяла,

И звёздный венец на богине горит!

Что нас на земле мечтою пленяло,

Как Истина, то нам и здесь предстоит!

………………………………………….. »

. УРАНИЯ. 1820г.

Конечно, это уже будет отчасти пантеизм.

Пантеизм (греч. pan: всё и theos: бог) – Обожествление (обожание) природы. Религиозное идеалистическое мировоззрение, согласно которому в основе мира лежит не материя в движении, а некоторое божественное духовное начало, существующее в единстве с природой [У].

Но так уж получается, что большинство творчески одарённых учёных, в той или иной степени, осознано или не осознано, являются пантеистами. Оно и не удивительно, нельзя преуспеть в науке не любя её. А это чувство неизбежно олицетворяется в образ женщины. В конце концов, науке безразлично – в какой образ её конкретно олицетворяют: в образ ли прекрасной язычницы Урании или в образ, столь же прекрасной христианки Софии. Науке важно, чтобы её любили. И только к тем, кто её самоотверженно любит, она благосклонна.

3. Философия.

Прежде разберём следующее утверждение: «Наука о наиболее общих законах развития природы, человеческого общества и мышления». Какие же это – «наиболее общие законы природы» и чем они отличаются от остальных законов? Вначале напомним некоторые физические, химические и биологические законы, известные нам ещё по школе.

Закон сохранения материи и движения (в редакции , 1748г.): «Все совершающиеся в природе изменения происходят так, что, сколько к чему прибавилось, столько же отнимается от другого… Этот всеобщий закон природы распространяется и на правила движения».

Закон Архимеда: На погруженное в жидкость тело действует выталкивающая сила, которая численно равна весу жидкости, вытесненной телом, и приложена в центре тяжести объема погруженной части тела.

1-й закон Ньютона (закон инерции): Всякая материальная точка сохраняет состояние покоя или равномерного и прямолинейного движения до тех пор, пока воздействие со стороны других тел не выведет её из этого состояния.

2-й закон Ньютона: Первая производная по времени от импульса (количества движения) материальной точки равна действующей на неё силе: .

3-й закон Ньютона: Действия двух материальных точек друг на друга численно равны и направлены в противоположные стороны: .

Закон всемирного тяготения: Между любыми двумя материальными точками действуют силы взаимного притяжения, прямо пропорциональные произведению масс этих точек и обратно пропорциональные квадрату расстояния между ними: гравитационная постоянная.

Закон Кулона: Сила электростатического взаимодействия между двумя точечными электрическими зарядами, прямо пропорциональна произведению величин зарядов и обратно пропорциональна квадрату расстояния между ними: относительная диалектическая проницаемость среды.

Закон сохранения массы при химических реакциях: Масса веществ, вступивших в химическую реакцию, всегда равна массе веществ, образовавшихся в результате реакции.

Закон Авогадро: Равные объёмы газов при одинаковой температуре и давлении содержат одинаковое число молекул.

Периодический закон химических элементов (в первоначальной редакции автора): «Свойства элементов, а потому и свойства образуемых ими простых и сложных тел стоят в периодической зависимости от величины атомных весов элементов».

1-й закон Менделя. Единицы наследственности (гены) представлены у каждой особи парами; при образовании половых клеток (гамет) две единицы каждой пары расходятся (расщепляются) и переходят в разные гаметы, так что каждая половая клетка содержит одну и только одну единицу каждого типа.

2-й закон Менделя. Расщепление каждой пары единиц при образовании гамет происходит независимо от расщепления других пар единиц, так что в половой клетке члены различных пар сочетаются случайным образом.

Теперь перейдём к философским законам [ФС].

Закон единства и борьбы противоположностей. Всеобщий закон действительности и её познания человеческим мышлением, выражающий суть, «ядро» материалистической диалектике. Каждый объект заключает в себе противоположности. Под противоположностями диалектический материализм понимает такие моменты, «стороны» и тому подобное, которые (1) находятся в неразрывном единстве, (2) взаимоисключают друг друга, причём не только в разных, но и в одном и том же отношении, т. е. (3) взаимопроникают друг в друга. Нет противоположностей без их единства, нет единства без противоположностей. Единство противоположностей относительно, временно, борьба противоположностей абсолютна. … (И так далее, и тому подобное – том за томом, диссертация за диссертацией).

Закон перехода количественных изменений в качественные. Один из основных законов диалектики, объясняющий, как, каким образом происходит движение и развитие. Этот всеобщий закон развития констатирует, что накопление незаметных, постепенных количественных изменений в определённый для каждого отдельного процесса момент с необходимостью приводит к существенным, коренным, качественным изменениям, к скачкообразному переходу от старого качества к новому качеству. Этот закон имеет место во всех процессах развития природы, общества и мышления. Он важен для понимания диалектической концепции развития, и её отличия от всевозможных метафизических концепций, сводящих движение, развитие к одним количественным изменениям существующего, без уничтожения старого и возникновения нового. … (И так далее, и тому подобное – том за томом, диссертация за диссертацией).

Закон отрицания отрицания. Один из основных законов диалектики, который выражает преемственность развития, связь нового со старым в процессе закономерной смены одних качественных изменений другими, относительную повторяемость на высшей стадии развития некоторых свойств низшей стадии, а также обосновывает поступательный, прогрессивный характер развития, определяет тенденцию, главное направление общего развития. Отрицание отрицания закон органически связан с законом единства и борьбы противоположностей, поскольку… (И так далее, и тому подобное – том за томом, диссертация за диссертацией).

Закон соответствия производственных отношений характеру производительных сил. Объективный экономический закон, открытый Марксом. Этот закон определяет взаимодействие производительных сил и производственных отношений во всех общественно-экономических формациях. … (И так далее, и тому подобное – том за томом, диссертация за диссертацией).

Основной вопрос философии. Вопрос об отношении сознания к бытью, мышления к материи, природе, рассматриваемые с двух сторон: во-первых, что является первичным – дух или природа, материя или сознание – и, во-вторых, как относится знание о мире к самому миру, или, иначе, способно ли оно верно отражать мир. … (Попутно надо ответить и на вопрос, каким «под гранёный стакан», озадачивают себя деревенские философы: «Что первично – курица или яйцо?»).

Сравнивая, отмечаем, наука формулирует свои законы предельно кратко и логически чёткими понятиями. Именно, она доказывает, апеллируя к нашей логике, которая «одна на всех». А высшая форма доказательства – предметный опыт, эксперимент, а в обобщении, технологическая и инженерная практика человечества. И надо отметить, что научная практика XX–XXI веков не просто убеждает, но и восхищает. Всего за один век с «небольшим» наука воистину преобразила человеческую цивилизацию, выведя её на качественно новый уровень бытия. Именно доказательность науки позволяет ей развиваться, как единый общемировой процесс. Наука не различает учёных по расовым, национальным и религиозным признакам, но только по фактическому вкладу учёных в «общую копилку» знаний.

Иначе обстоит дело в философии. Её понятия логически не чётки – «расплывчаты». Поэтому философы апеллируют не столько к нашей логике, сколько к нашей интуиции.

Интуиция (лат. intuitio, от intueri: пристально, внимательно смотреть; созерцать) – Неосознанное чувство, позволяющее постигать суть чего-либо и подсказывающее правильное поведение, решение; способность непосредственного постижения истины без обоснования с помощью доказательств (в философии) [Е].

Соответственно определению, интуиция, в отличие от логики, всегда несёт в себе момент индивидуальности – у каждого из нас хотя бы отчасти своя интуиция предмета. И в согласии с такой субъективной данностью, философия не способна «доказывать», но только «убеждать». Поэтому, сколько людей – столько и философий. Конечно философы, так или иначе, синхронизируют свои мысли, объединяясь в философские школы и течения. А уже в их рамках создаются «учения» и «философские системы».

Итак, философия – убеждает. Однако, увы, убедить не всегда удаётся. И тогда, порой, приходится «принуждать». Действительно, в истории человечества не раз бывали моменты, когда философы от политики или религии, исчерпав все способы убеждения, переходили к принуждению: пыткам, костру, концлагерю или, в более «гуманном» случае, к психиатрической лечебнице.

С другой стороны, кто ни будь, видел, чтобы философ ставил опыты и проводил эксперименты? Нет, он предпочитает созерцать, как это делают другие. Напомним расхожую притчу «Об огне, воде и другом работающем человеке». Ну, тогда, что же «научного» в философии? Да мало в ней научного, поскольку философия не наука, а, именно, философия – особый вид познавательной деятельности человека, принципиально отличающийся от научного способа познания мира. Конечно, философия требует от человека определённой учёности. Но философская учёность отлична от научной учёности.

Интуицию ещё называют «качественным мышлением», в отличие от «строго мышления», основанного на логике. Качественное мышление играет существенную роль и в науке. Оно здесь ведёт, «забегая вперед». Так возникает философия науки, включающая методологию науки. Интуиция дарит учёному «озарения». С её помощью происходит «зондирование», «прощупывание» перспективных направлений научных исследований. На этом этапе формируются гипотезы – предположения, выдвигаемые для объяснения какого-либо явления и требующие проверки на опыте и теоретического обоснования для того, чтобы стать достоверной научной теорией. А поскольку современная наука делается, как правило, сообща и требует соответствующего финансирования, то философы от науки тратят не мало сил, чтобы «убедить», как своих коллег «идти вместе», так и начальство, спонсоров и меценатов, чтобы те дали денег. Таким образом, впереди всегда идёт философия науки и лишь затем «железной поступью» идёт сама наука. А за наукой идёт новая философия. В общем, вполне эффективный «тяни-толкай» получается.

Однако сегодня философия науки переживает фазу упадка. На это есть две основные причины. Первая состоит в том, что современная наука чрезвычайно усложнилась и требует от учёного узкой специализации, которая не позволяет ему подняться до философских обобщений. Увы, подавляющее число современных учёных, дальше своего «научного носа» мало что видят. И по причине же своего усложнения, наука стала трудно воспринимаемой во всём её многообразии для людей, кончивших факультет с гордым названием «философский». Эти люди, стремясь выявить те самые «наиболее общие законы природы», по существу, лишь «собирают вершки», оставаясь беспросветными дилетантами в самих науках. Поэтому и вынуждены заниматься не философией науки, но «мудрованием» о науке. Это в XIX веке, когда наука была ещё молода, а потому и вполне обозримой, предприниматель и, попутно, философ-любитель Ф. Энгельс мог написать «Диалектику природы», но в XXI веке зрелой науки подняться без вышней помощи до предельных обобщений «о природе» уже никому не удастся. Тем не менее, при старании, и углубившись хотя бы в одно научное направление можно наработать достаточно адекватную интуицию науки.

Быть может, проще для философа заняться человеком? На первый взгляд проще, поскольку сами люди. И многие философы «ловясь на простоту» начинают созерцать человека и общество. Но тогда перед ними встаёт во всей своей великости и сложности «Основной вопрос философии» – вопрос об отношении мышления к бытию. А тут проблема, прежде всего в том, что человечество всегда было доминантно религиозным. Атеизм – явление нового времени. Но даже в наше время, подавляющее число землян идентифицирует себя с той или иной верой. А как только над Россией рассосался гнетущий покров «научного» атеизма, так сразу же православные храмы стали расти как грибы после дождя. Церковь – это, пожалуй, единственное в нашей стране, что устойчиво развивается. Следовательно, чтобы судить о человеке, философ должен судить и о религии, поскольку надо всё-таки объяснить, почему человека тянет к Богу. И это не изживаемое тяготение позволило другому философу-любителю [9], в пику атеистическому происхождению человека из обезьяны, посредством «трудовой терапии», сформулировать предельно ёмко и кратко главную тайну эволюции так: «существо, открывшее Бога, стало человеком». Вера присовокупляет к понятию «бытие», понятие «инобытие». Соответственно, основной вопрос философии расширяется до вопроса «об отношении мышления и чувства к бытию и инобытию». В самом деле, много ли в наше время работы для ума философа по теме «бытие»? Здесь же за прошедшие тысячелетия всё уже «сказано и пересказано», так что остаётся только сочинять «оригинальные» исторические ретроспективы, давно уже не оригинальных идей. То есть, когда речь идёт о бытие, то философ, по существу, занимается историей философии, а не самой философией. Чтобы сегодня творчески заняться философией и сказать в ней «своё», философ должен уметь погружаться в инобытие.

Итак, как не крути, а надо философу судить о верующем человеке – иначе он не философ! Но из какого положения? Допустим, философ входит в православный храм, мечеть или синагогу. Как и полагается философу, он начинает созерцать. Кого? Бога?! – Но «Ему же предстоятъ непрестанно служаще тмы аггельския, Лица же зрети не терпятъ Божества» [Канон бесплотным. Песнь 7]. А так же: «Бога человекомъ не возможно видети, на Него не смеютъ чини аггельстiи взирати» [Канон Пресвятей Богородице. Песнь 9].

Созерцать молящихся? Но много ли увидишь, если сам не «встал на колени»? Можно ли, к примеру, постичь йогу, созерцая человека, сидящего в позе лотоса? А постижение верующего и тем более не возможно, если сам не уверовал, притом, искренне уверовал.

Созерцание (в философии) – Процесс непосредственного восприятия действительности, начальная, чувственная ступень познания. От живого созерцания – к абстрактному мышлению [ОШ]. В истории философии понятие созерцания нередко связывалось с интуицией [ТС].

Итак, вера принадлежит к числу таких явлений, которые можно созерцать, только созерцая их внутренне, т. е. пропуская соответствующие чувства через себя: «Просвети убо Милостью Твоею очи мысленныя сердца, …»[Акафист Иисусу Христу, Икос 4]. И соответственно, судить о вере можно только «по внутреннему человеку». [Павел. Римлянам. 7, 22]. Но здесь мы сталкиваемся с противоречием. Созерцание предполагает момент отстранённости. Учёный может, с «чистой научной совестью» отстраниться от внутреннего мира верующего человека, поскольку сама методология науки – это методология отстранённости. Объективность, собственно говоря, именно в отстранённости. И далее он может исследовать внешние проявления религиозности в человеческом сообществе, т. е. заняться религиоведением. Но философ так поступать уже не может, ибо здесь «отстраняясь» он лишает себя интуиции веры, а без такой интуиции он собственно уже и не философ, но пусто «мудрствующий о бытии». Спрашивая в лоб, разве это тема для философа, рассуждать о бытие? – На это же способна и торговка на базаре. Разница тут не столько в глубине суждений, сколько в употребляемом жаргоне. Жаргон торговки предельно лаконичен и понятен всем, а жаргон философа понятен только ему самому, и в этом он высокомерно видит свой философский «аристократизм». Я знал одного доктора философских наук от советских времён, который при знакомстве, пожимал руку и, представляясь, к своей фамилии непременно гордо добавлял: «…– ФИЛОСОФ». Меня это умиляло.

Именно в таком смысле надо понимать предостережение апостола Павла: «(Братiе,) блюдитеся, да никтоже вас будетъ прельщая фiлософiею и тщетною лестiю, по преданiю человеческому, по стiхиямъ мiра, а не по Христе: яко въ Томъ живетъ всяко исполненiе Божества телеснее» [Павел. Колоссянам. 2; 8–9].

Основной вопрос философии не решаем без объяснения феномена религиозности человека, ибо религиозность – есть «нерв» вопроса об отношении мышления к бытию и инобытию. Поэтому, на вопрос: «Для чего нужна философия, когда есть религия? – монах Андроник ответил: «Религия всеобъемлюща. Философия нужна для её осмысления» [5. стр. 909]. А объяснение феномена веры лежит на пути становления и развития интуиции веры, и тогда, когда приобретается «уверенность в невидимом», что невозможно без соответствующего религиозного опыта. Поэтому в таком духовно обделённом состоянии, только и возможны «объюродевших без Христа мудрецов, на песце зиждемая строения» [Покаянный Акафист Пресвятой Владычице нашей Богородице. Кондак 6].

В свою очередь этот опыт по своему содержанию совершенно не предсказуем и не направляем волей человека, ибо, напомним, каждому «что разумно и полезно», притом что критерии «разумности» и «полезности» не нами определяются. Вот и получается, философа Бог пествует, если конечно берётся за него.

Пествовать – Нянчить; заботливо, любовно выращивать, воспитывать [ОШ].

Слово «пествовать» – мягко звучит. Но на деле положение человека, когда его Бог пествует более всего похоже на положение куска железа между молотом и наковальней. Ведь железо не знает, что из него кует кузнец: то ли подкову, то ли меч? Но ясно, тому куску железа, из которого куётся меч, более всего и достанется. Философ, в образе, – это острый и гибкий клинок мысли. А потому ковать и закаливать его надо с особым тщанием, и в точном согласии с Писанием: «Егоже бо любитъ Господь, наказуетъ: бiетъ же всякаго сына, егоже прiемлетъ» [Павел. Евреям. 12; 6]. Но, понятно, что для «сырого куска железа»: «Всякое бо наказанiе въ настоящее время не мнится радость бытии, но печаль: последи же плодъ миренъ наученнымъ темъ воздаетъ правды» [Павел. Евреям. 12; 11].

Итак, чтобы быть способным нарабатывать интуицию веры философ должен уметь самым естественным образом «расщепляться» на две ипостаси: бесстрастного философа и страстную «тварь живую». Первая ипостась (философ) отрешённо созерцает умом вне церкви, а вторая ипостась (тварь живая) искренне переживает сердцем и душою внутри церкви, а потом и «по жизни». То есть, получается особая и неповторимая коллизия: философ, постигая веру, должен сам себя созерцать! Поскольку, никакого другого «внутреннего человека» в его распоряжении нет, и не может быть. Для такой и, главное, искренней инверсии, необходим особый характерный склад человека – натура особая нужна! Определённо говоря, философский дар нужен! Многому можно научиться в университете, но только не этому. Можно упражнениями отточить ум, можно безгранично накапливать знания, но переменить себя, свой характер, свою натуру практически невозможно. Натура – это врождённая данность. Соответственно и философия, это как дар поэзии. Можно, например, изучить все приёмы написания стихов, но эти знания не помогут человеку стать поэтом, если он лишён поэтического дара. Кроме того, чтобы стать философом, человек должен быть проведён по жизни соответствующим образом. То есть философия – это ещё и результат судьбы.

Интересна, в связи с этим, коллизия в паре «профессионализм – любительство». В науке любительство, иначе говоря, дилетантизм не поощряется. Определённо говоря, в науке слово дилетант – всегда звучит уничижительно.

Дилетант (итал. dilettante < лат. delectare: услаждать, забавлять) – Любитель, занимающийся каким-либо искусством или наукой без специальной подготовки; поверхностно знакомый с какой-либо областью науки или искусства [ИС].

А в философии всё как раз наоборот, – профессионализм уничижителен. Действительно, что значит, заниматься философией профессионально? А это – философствовать «за деньги»! Но известно, кто платит, тот и «заказывает музыку». В данном случае – «философскую музыку». Соответственно, профессиональный философ, это всегда лжефилософ, поскольку лжёт. А при том, если философ должен одной ногой твёрдо стоять в науке, а другой, столь же твёрдо, в вере, то, что тогда понимать под профессионализмом? Пребывание в чине священнослужителя? Но в церкви всё догматизировано и пронизано дисциплиной мыслей и поступков, а, значит, внутри той или иной веры можно заниматься лишь специфическим богословием. Поэтому, можно заниматься философией возле избранной веры, но не внутри церкви, которая организует эту веру. Нет, философ должен быть свободен, совершенно свободен в своих мыслях, и иметь смелость свободно их выражать! Идеал философской свободы – Диоген, живущий в бочке на берегу моря. Применительно к нашему времени и климатическим условиям России, этот идеал означает лишь то, что философ с тем, чтобы честно философствовать должен уметь зарабатывать на жизнь способом, отличным от самой философии. Именно, для настоящего философа, философствование есть всегда «услада и забава» мысли. Другими словами, настоящий философ – это философ-любитель. Но никогда – профессионал!

Указывая на догматизм, свойственный любому вероисповеданию мы не вкладываем в это понятие уничижительного смысла. Здесь уместна такая аналогия. О том, что существует, по крайней мере, две геометрии – геометрия Евклида и геометрия Лобачевского, – каждый знает ещё со школьных лет. А отличаются эти геометрии всего лишь одной аксиомой, так называемым пятым постулатом Евклида. В геометрии Евклида он формулируется так: «Через точку, не лежащую на данной прямой, проходит не более одной прямой, лежащей с данной в одной плоскости и не пересекает её». А в геометрии Лобачевского вместо этой аксиомы принимается следующая аксиома Лобачевского: «Через точку, не лежащую на данной прямой, проходят, по крайней мере, две прямые, лежащие с данной прямой в одной плоскости и не пересекающие её». Как видим, данные аксиомы изрядно противоречат друг другу. Но, удивительно, получающиеся при этом геометрии оказываются логически непротиворечивыми. Однако следствия из аксиоматики геометрии Лобачевского имеют парадоксальный характер по отношению к привычной для нас геометрии Евклида. Существует и другие геометрии. Нечто подобное мы имеем и с вероисповеданиями. Их догматы играют роль математических аксиом. И изменение хотя бы одного догмата приводит к изменению «духовного геометрического пространства» религии. Так, например, Ветхий Завет по существу является общей системой аксиом для иудаизма, христианства и ислама. Но далее они принципиально расходятся, приняв свои специфические аксиомы-догматы. А внутри христианства ещё на его заре произошёл раскол на почве догматики и способов организации церкви на две ветви: западную – католичество и восточную – православие. В средние века распад христианства продолжился. Вот поэтому, заниматься богословием для философа, равносильно тому, как если бы математик ограничил свои исследования исключительно либо только геометрией Евклида (плоская геометрия), либо только геометрией Лобачевского (гиперболическая геометрия), либо только геометрией Римана (эллиптическая геометрия). Такая работа конечно важна и нужна, но не всякий философ способен «узду одеть» на свою пытливую и дерзкую мысль – она так и стремится вырваться «на простор» и испытать «иные духовные геометрии».

Но тут перед ним возникает высокая логическая и смысловая стена, коей одна религия отгораживается от другой. В самом деле, чтобы наработать интуицию веры в полном объёме необходимо пройти весь жизненный путь, который предписывает избранная вера. Например, в жизни православного христианина имеются три судьбоносных момента: родился – крестился, женился – венчался, умер – отпели. И всё это по православному обряду. Мусульманин и иудей проходят эти же моменты жизни иначе. А главная проблема состоит в том, что искренний переход из одной веры в другую практически не возможен. Формально сменить веру конечно можно, но как осуществить переход, не лукавя сердцем? Такие случаи если и бывают, то только тогда, когда человек не укоренён и не утверждён в первой вере. Практически все религии допускают смену веры только для женщины и только один раз в жизни – при вступлении в брак, когда она «выходит за мужа».

Итак, настоящий философ – это всегда конфессиональный философ! А как же свобода и простор для мысли?! Но в том то и дело, что, только укоренившись в своей вере и наработав соответствующую интуицию, философ оказывается способным понять хотя бы отчасти другую веру. Допустим, собрались четыре философа: православный, мусульманин, иудей и буддист (основные религии России). И, допустим, они совершенно искренне поделились друг с другом своим религиозным опытом. Если догматические основания их церквей различны и языки различны и судьбы народов различны, то, есть ли между ними хоть что-нибудь общее? Есть! Это чувства – те самые «очи мысленныя сердца». Что-что, а чувства человеческие по существу «одни на всех». Вот поэтому, сопоставляя описание чувств, данными другими философами, с собственными переживаниями, каждый из конфессиональных философов может составить достаточно точное представление об эмоциональных особенностях других вероисповеданий. А если с чувствами разобрались, то с построениями ума разобраться уже гораздо проще. В общем, как, и должно быть, не приобретя «своего», не рассудишь и «чужое».

4. Математика.

Тема математики, пожалуй, самая трудная для изложения. Во-первых, сама математика для большинства людей воистину «тайга дремучая». Во-вторых, даже те, кто более или менее знают математику (учёные естествоиспытатели, инженеры, экономисты и др.), знают её как уже «готовую к применению» математику. То есть, знают её как прикладную математику, в которой всё логически безупречно и стройно. Но в том то и дело, что тайна математики обнаруживается только на её «переднем крае», когда она открывается. А делать открытия в математики, увы, удел немногих. Поэтому, дальнейшие рассуждения большинству читателей придётся либо принять на веру, либо вообще «пропустить мимо ушей». Но в последнем случае, предупреждаю, и весь наш разговор во многом теряет смысл, ибо математика есть не простая наука, но воистину таинственная наука. Обычная наука, нацеленная на открытие тайн природы, сама по себе методологической тайны не содержит. Иное дело математика – в ней самой заключена великая и трудно постигаемая «тайна математического открытия». А потому, если не уделить ей должного внимания, то и всё наше мировоззрение не приобретёт философской полноты.

Начнём со свидетельства, а в качестве свидетеля пригласим выдающегося французского математика Анри Пуанкаре (1854–1912). Далее подробно цитируются две главы из его книги «О науке» [7]: «Будущее математики» и «Математическое творчество».

«С одной стороны, математике приходится размышлять о себе самой, а это полезно, так как, размышляя о себе, она тем самым размышляет о человеческом уме, создавшем её, тем более что среди всех своих творений он создал математику с наименьшим заимствованием извне. Вот чем полезны некоторые математические исследования, каковы, например, исследования о постулатах, о воображаемых геометриях, о функциях со странным ходом. Чем более эти размышления уклоняются от наиболее общепринятых представлений, а, следовательно, и от природы и прикладных вопросов, тем яснее они показывают нам, на что способен человеческий ум, когда он постепенно освобождается от тирании внешнего мира, и тем лучше мы ум познаём в его внутренней сущности (стр. 390).

Вопрос о природе математического творчества должен возбуждать в психологе самый живой интерес. В этом акте человеческий ум, по-видимому, заимствует из внешнего мира меньше всего. Как орудием, так и объектом воздействия здесь является только он сам, так, по крайней мере, кажется. Поэтому, изучая процесс математической мысли, мы вправе рассчитывать на проникновение в саму сущность человеческого ума.

Это было понятно давно и вот несколько месяцев тому назад журнал «Математическое образование», редактируемый профессорами Лезаном и Фером, предприняли анкету по вопросу о привычках ума и приёмах работы различных математиков. Но моё сообщение в главных чертах было уже готово, когда были опубликованы результаты этой анкеты, так что я совершенно не мог ими воспользоваться. Скажу только, что большинство свидетельств подтверждало мои заключения. Я не говорю – все, так как нельзя рассчитывать на единогласие ответов, когда вопрос ставится на всеобщее голосование (стр. 399).

Теперь пора вникнуть глубже и посмотреть, что происходит в самой душе математика. Лучшее, что я могу сделать с этой целью, – это, я полагаю, обратиться к моим личным воспоминаниям. Впрочем, я ограничусь тем, что расскажу вам, как я написал мой первый мемуар о фуксовых функциях. Прошу у вас извинения, ибо мне придётся употреблять несколько технических выражений, но они не должны вас пугать – вам, собственно, незачем их понимать. Например, я скажу так: я нашёл доказательство такой-то теоремы при таких-то обстоятельствах. Эта теорема будет носить «варварское» название, которое для большинства из вас не будет понятно, но это совершенно неважно. Всё, что интересно здесь для психолога, – это условия, обстоятельства.

В течение двух недель я старался доказать, что невозможна никакая функция, которая была бы подобна тем, которым я в впоследствии дал название фуксовых функций. В то время я был ещё весьма далёк от того, что мне было нужно. Каждый день я усаживался за свой рабочий стол, проводил за ним один – два часа, перебирал большое число комбинаций и не приходил ни к какому результату. Но однажды вечером я выпил, вопреки своему обыкновению, чашку чёрного кофе. Я не мог заснуть. Идеи возникали во множестве. Мне казалось, что я чувствую, как они сталкиваются между собой, пока, наконец, две из них, как бы сцепившись друг с другом, не образовали устойчивого соединения. Наутро я установил существование класса функций Фукса, а именно тех, которые получаются из гипергеометрического ряда. Мне оставалось лишь сформулировать результат, что отняло у меня всего несколько часов.

Я захотел затем представить эти функции в виде частного двух рядов. Это была вполне сознательная и обдуманная мысль. Мною руководила аналогия с эллиптическими функциями. Я задал себе вопрос: каковы должны быть свойства этих рядов, если они существуют? И я пришёл без труда к образованию рядов, названных мною тета-фуксовыми функциями.

В эту пору я покинул Канн, где я тогда жил, чтобы принять участие в геологической экскурсии, организованной Горным институтом. Среди дорожных перипетий я забыл о своих математических работах. По прибытии в Кутанс мы взяли омнибус для прогулки. И вот в тот момент, когда я заносил ногу на ступеньку омнибуса, мне пришла в голову идея – хотя мои предыдущие мысли не имели с нею ничего общего, – что те преобразования, которыми я воспользовался для определения фуксовых функций, тождественны с преобразованиями неевклидовой геометрии. Я не проверил этой идеи. Для этого я не имел времени, так как, едва усевшись в омнибус, я возобновил начатый разговор. Тем не менее, я сразу почувствовал полную уверенность в правильности идеи. Возвратясь в Канн, я сделал проверку – идея оказалась правильной.

Вслед за тем я занялся некоторыми вопросами арифметики, по-видимому, без особенного успеха. Мне и в голову не приходило, что эти вопросы могут иметь хотя бы самое отдалённое отношение к моим предыдущим исследованиям. Раздосадованный неудачей, я решил провести несколько дней на берегу моря и стал думать о совершенно других вещах. Однажды, когда я бродил по прибрежным скалам, мне пришла в голову мысль, опять-таки с теми же характерными признаками: краткостью, внезапностью и непосредственной уверенностью в её истинности, что арифметические преобразования неопределённых квадратичных трёхчленов тождественны с преобразованиями неевклидовой геометрии.

Возвратившись в Канн, я стал размышлять над этой мыслью и сделал из неё некоторые выводы. Пример квадратичных форм показал мне, что, помимо фуксовых групп, которые соответствуют гипергеометрическому ряду, существуют ещё и другие. Я увидел, что к ним можно приложить теорию тета-фуксовых рядов и что, следовательно, существуют ещё иные фуксовы функции, помимо тех, которые происходят из гипергеометрического ряда и которые только и были известны мне до тех пор. Понятно, я задался целью образовать все такие функции. Я повёл правильную осаду и овладел одним за другим всеми наружными фортами, но один всё ещё держался – его падение должно было повлечь за собой сдачу крепости. Однако все мои усилия приводили лишь к большему убеждению в трудности задачи, но и это уже имело некоторое значение. Вся эта работа происходила вполне сознательно.