Философские этюды (стр. 4 )

Конечно, Анри Пуанкаре поделился своими переживаниями в более лёгкой форме, чем это сделал я. Но так надо было, поскольку именно посредством алгебры Кэли математика сама приоткрывает человеку свою тайну. Ведь как не старался французский математик, но убедительно объяснить работу «подсознания» ему не удалось. Более того, не удалось ему вскрыть и главное – специфику математического открытия. Ведь все те переживания, которыми он искренне поделился с нами, известны любому творческому человеку, в не зависимости от области его интересов – будь-то искусство, наука или инженерия (изобретательство). Каждый творец немало может привести примеров из своей жизни о мигах внезапных озарений.

Когда мы употребляем термин «подсознание», то вольно или не вольно, через приставку «под», устанавливаем субординацию. А субординация – это соподчинённость. Вот и получается буквально, подсознание это то, что под сознанием. То есть то, что соподчиняется сознанию. Но Пуанкаре, исходя из своего чувственного опыта, утверждает иное: «Я» подсознательное нисколько не «ниже», чем «я» сознательное. Оно отнюдь не имеет исключительно механического характера, но способно к распознаванию, обладает тактом, чувством изящного. Оно умеет выбирать и отгадывать. Да что там! Оно лучше умеет отгадывать, чем «я» сознательное, ибо ему удаётся то, перед чем другое «я» оказывается бессильным. Одним словом, не является ли подсознательное «я» чем-то более высшим, чем «я» сознательное? Вам понятна вся важность этого вопроса». Важность этого вопроса нам очень даже понятна. Ведь прежде, чем собственная «искра мысли соединила их», кто-то же дважды направил мой взгляд на места, которые, как мне тогда казалось, сами по себе ничего примечательного в себе не содержали. Я со всей ответственностью заверяю, ощущение сторонней воли было более чем достоверным. А именно, было такое чувство, как будто бы «опытный учитель» ставил передо мною «проблемную ситуацию»: «Посмотри сюда, а теперь посмотри сюда. Есть ли здесь связь, и какой вывод ты из этой связи можешь сделать?». Я сам был когда-то учителем математики и моим излюбленным дидактическим приёмом был именно метод создания проблемных ситуаций, поскольку он, как никакой другой, способствует развитию интеллекта и творческих способностей. Но ведь чтобы ставить проблемные вопросы, надо заранее знать решение! Учитель такое решение знает, ученик – нет. Пуанкаре делится аналогичным наблюдением: «От таких внушений, являющихся продуктами бессознательной работы, можно ожидать только исходных точек для подобных вычислений. Самые же вычисления приходится выполнять во время второго периода сознательной работы, который следует за внушением и в течение которого проверяются результаты этого внушения и делаются из них выводы. Правила этих вычислений отличаются строгостью и сложностью. Они требуют дисциплины, внимания, участия воли и, следовательно, сознания». Прошу обратить внимание на употреблённое Пуанкаре три раза слово «внушение». Ведь тут сразу же напрашиваются вопросы: Кто внушает? – Подсознание, т. е. то, что под сознанием? Странно это, поскольку здесь явно имеет место нарушение субординации.

Чтобы обойти это противоречие придётся ввести понятие «надсознания» (или сверхсознания), т. е. того, что над сознанием (или сверх сознания). Вообще-то, Пуанкаре по-честному близок именно к такому выводу: «Вам понятна вся важность этого вопроса. Бутру в лекции, прочитанной месяца два тому назад, показал, каким образом к тому же вопросу приводят совершенно другие обстоятельства, и к каким следствиям привёл бы положительный ответ на него». Но ведь от надсознания и уж тем более от сверхсознания и до Бога рукой уже подать. Это и будет последовательный «положительный ответ» на все те вопросы, которые возникают, если хорошенько покопаться в чувственном мире «творческой кухни». Но вот такого «положительного ответа» Пуанкаре сторонится (или стыдится?) и предлагает нам совсем не убедительную модель «атомов с крючочками».

Понятие надсознания (чаще, правда, употребляется слово сверхсознание) не ново. Но его необязательно сразу же сводить к Богу, творцу Вселенной. Я лично не берусь судить о Нём. Во-первых, я просто устанавливаю субординацию. Во-вторых, мы «восьмимерны» и прибываем отчасти в Яви – энергетическом пространстве, а отчасти в Нави – информационном пространстве. То есть, мы являемся неким устойчивым «сгустком» единого энергоинформационного поля. В Яви мы «каждый сам по себе». А в Нави «мы все вместе», причём, одновременно в ближайшем прошлом, настоящем и в ближайшем будущем. При этом, такое пребывание по своей функциональной доминанте носит циклический характер: днём, когда бодрствуем, мы доминантно в Яви, а ночью, когда спим, мы доминантно в Нави. Соответственно надсознание работает в основном по ночам, когда тело замирает и не отвлекает наш коллективный ум от постижения «тонких материй». Единое информационное поле Земли – это, по-видимому, и есть наш Бог или, если так можно выразиться, «Бог в первом приближении». Я не буду далее подробно здесь развивать эту идею, поскольку считаю, что читателю будет полезным над данным местом поразмышлять самостоятельно. А в помощь предлагаю ознакомиться с этюдом «Высшие синергии». Кроме того, предлагаю так же самостоятельно попробовать разделить функции сознания, подсознания и надсознания.

Теперь попробуем разобраться со спецификой математического открытия. Но прежде ещё раз обращу внимание читателя на то, что ни Пуанкаре, ни я пока ничего специфически математического не сказали. «А понятия, которыми оперировал Пуанкаре, а формулы, которыми нас утомлял автор, разве всё это не является специфически математическим?» – может возразить читатель. В психологическом плане – нет! Художник предъявит вам эскизы, композитор – ноты, а изобретатель – механизмы, и всё это с точки зрения психологии творчества, будет одно и тоже, поскольку чувства одни и те же: пассионарность, вдохновение, озарение, ощущение стороннего подсказа или кем-то подстроенной «проблемной ситуации». Но тут же мы видим и различие. Действительно, работы художников, композиторов и даже отчасти изобретателей обязательно несут на себе отпечаток индивидуальности авторов – их личностных особенностей. Однако, математические идеи индивидуальны лишь по истории открытия, но сами по себе они не отмечены авторской индивидуальностью. Лишь в момент своего рождения, математическая идея по форме, но не, по сути, несёт на себе отпечаток личности математика. Автор открытия облекает новорожденную идею в «пелёнки» по своему вкусу – использует удобные для себя слова–понятия и вводит, по его мнению, наиболее выразительные символы. Однако, в дальнейшем за «воспитание» берётся всё математическое сообщество планеты и от этой индивидуальности остаётся ровно столько, сколько это устраивает всех, включая и тех, кого уже нет. Бывает, что от авторских «пелёнок» и следа не остаётся. Но всегда остаётся сама идея – идея в чистом виде. А если эта идея фундаментальна, то, как правило, остаётся в истории математики и имя её первооткрывателя. Вот примеры: великая теорема Ферма, распределение Гаусса, Гейне–Бореля лемма, числа Фибоначчи, геометрия Лобачевского, теория Галуа, Эрмитова форма, характеристика Эйлера–Пуанкаре и т. д. Таким образом, мы, казалось бы, обязаны сделать вывод: математические законы, как и естественнонаучные законы объективны, поскольку их истинность подтверждается и принимается множеством математических умов, вне зависимости от цвета кожи, вероисповедания и места проживания на Земле. И если какую-нибудь теорему не смог доказать или опровергнуть математик X, то рано или поздно это сделает математик Y, но при этом первый математик будет вынужден согласится со вторым. Вот только объективность эта какая-то странная. Ну, никак не получается, чтобы математические объекты, подобно естественнонаучным объектам существовали вне сознания и независимо от сознания.

Напомним ещё раз, что думает наука (естествознание) о математике: «Наука о количественных отношениях и пространственных формах действительного мира. Чистая математика имеет своим объектом пространственные формы и количественные отношения действительного мира, стало быть – весьма реальный материал. Тот факт, что этот материал принимает чрезвычайно абстрактную форму, может лишь слабо затушевать его происхождение из внешнего мира (Энгельс) [ИС]». Но Пуанкаре утверждает совсем иное: «…среди всех своих творений он [ум] создал математику с наименьшим заимствованием извне. (…) Чем более эти размышления уклоняются … от природы и прикладных вопросов, тем яснее они показывают нам, на что способен человеческий ум, когда он постепенно освобождается от тирании внешнего мира, и тем лучше мы ум познаём в его внутренней сущности». Кому мы будем верить, философу-любителю, никогда ничего не открывавшему в математике или выдающемуся французскому математику? О творческой продуктивности Пуанкаре можно судить хотя бы по трём примерам: предложил модель Пуанкаре плоскости Лобачевского, совместно с основал качественную теорию дифференциальных уравнений, один из основателей целого направления в математике – топологии. А взять мой случай. Какими такими практическими соображениями можно оправдать введение (до меня) в математический оборот мнимой единицы? Ей же ничего не соответствует в действительном мире. И поныне физики используют комплексные числа лишь в качестве удобного «промежуточного аппарата». Все математические преобразования должны заканчиваться только действительными числами. Далее, повинуясь внутренней логике, а, не угождая практике, Гамильтон пытается перенести идею комплексного числа с плоскости на пространство. Но из этого ничего не выходит.

«Точка плоскости с выбранной на ней системой координат однозначно определяет некоторое комплексное число. А нельзя ли придумать такие числа, которые отождествлялись бы с точкой в трёхмерном пространстве?

Этой идеей заинтересовался английский математик (а также физик, астроном и лингвист) Ульям Роуан Гамильтон (18051865). Он попытался построить новые числа вида две различные мнимые единицы (для двух типов мнимых чисел в пространстве выделяются две различные мнимые оси). Поначалу идея казалась простой. Складывать и вычитать триплеты (так Гамильтон предполагал назвать новые числа) можно по образу комплексных чисел (покомпонентно). А умножать… умножать новые числа с соблюдением основных законов арифметики никак не получалось. Какой бы способ умножения триплетов он ни подбирал, всегда находились ненулевые триплеты с нулевым произведением.

Около десяти лет учёный безуспешно бился над этой проблемой. «Ну, как папа, ты уже умножаешь триплеты?» спрашивал его сын Ульям Эдвин, на что папа печально отвечал: «Нет, я умею лишь складывать и вычитать их».

Однако осенью 1843г. «неожиданно как будто бы замкнулся электрический контур, блеснула искра», вспоминает Гамильтон. Появилась идея рассматривать числовую систему не с тремя, а с четырьмя основными единицами одной вещественной и тремя мнимыми:

(*)

где действительные числа, мнимые единицы.

Числа вида (*) Гамильтон назвал кватернионами (от латинского слова quaterni «по четыре»)» [Энциклопедия по математике для детей].

Таким образом, идея комплексного числа продлиться то продлилась, но только в четырёхмерное пространство, а не в трёхмерное. А далее следует скачок сразу в восьмимерное пространство (числа Кэли). И всё это делается помимо воли математиков. Их воля распространяется только на них самих (порой приходится принуждать себя к работе), но ни в коем случае не на математику. В океане математических идей математик подобен парусной лодке, плывущей по воле ветра и течения. Куда идейный ветер дует, а течение смысла несёт, туда и лодка плывёт. В таких отношениях между исследователем и предметом исследования и заключена объективность. Вот только, повторю, странная это объективность, поскольку предмет исследования не существует в реальной действительности, но только в уме исследователя. То есть этот предмет одновременно и объективен и субъективен. Получается так, как будто бы вся математика заранее (кем?!) «впечатана» в ум человеческий или, если, имея в виду надсознание брать выше, – в информационное поле Земли, т. е. в Навь.

Конечно, начиналась математика именно c практики, от постижения количественных отношений в действительном мире. Вначале человек учился считать, перебирая пальцы рук и ног, камушки и палочки. Потом он учился измерять расстояние ступнями, шагами, локтям, палками и верёвками. Постигал время, измеряя его «по солнцу», «по луне» и т. д. Но уже в Древней Греции ум математика начинает отрываться от реальности, всё более погружаясь во внутренний мир самой математики. Так, что Плотин в конец возвышенно заключает: «…число, первое и истинное, есть принцип и источник ипостасийного бытия для сущего» [из 4]. Это очень сильное в философском отношении утверждение, поскольку смысл его, ни много, ни мало, а в следующем – всё сущее потому и существует, что материально реализует ту или иную математическую идею. A вот ещё одно проникновенное суждение о числе из древности: «Пифагорейцы произносили четвёрку, как величайшую клятву: «Нет, клянусь передавшим нашей голове четверицу, заключающую (в себе) источник и корень неиссякаемой природы». И наша душа, говорят они, состоит из четверицы. Ибо она есть ум, знание, мнение и ощущение, из которых (возникают) всё искусство, и наука, и (благодаря которым) мы сами разумны» (Аэций. из [3]).

Спустя столетия характеризует математику как науку о возможных мирах. А тогда становится понятным, почему материальные объекты или процессы в действительном мире время от времени «подкидываю информацию к размышлению» для математиков. Например, пивную бочку для стимулирования разработки дифференциально-интегрального исчисления. Но разве в геометрии пивной бочке содержится вся высшая математика? Или взять, к примеру, легенду о том, что упавшее на голову Ньютона яблоко, стимулировало открытие закона всемирного тяготения. Ничего подобного! Даже если яблоко и травмировало гениальную голову, но не до такой же степени. Из того, что яблоко падает на землю, логически можно вывести только закон движения тела вблизи поверхности Земли (закон Галилея), но закон всемирного тяготения из данной и приземлённой ситуации совсем не следует. Вот и задумаешься, откуда было в голове Ньютона взяться всемирному закону тяготения?

Математике вообще свойственна загадочная непостижимость. Вот только один пример.

;

; .

Слева здесь стоит знаменитое число Фибоначчи, оно же число золотого сечения. А справа? А справа стоит, воистину, что Бог предопределил! Если от первой формулы ещё можно перейти ко второй и обратно, то какой математический гений объяснит нам, почему три, совершенно различных по смыслу предела, сходятся к одному и тому же числу? Кроме того, число Фибоначчи обладает и такими выдающимися способностями: ; . А ведь всё это не с натуры списано, но существует не весть где и как. Вот поэтому-то, материя, стремясь к красоте и гармонии, делает это, «оседлав» число .

Вновь вернусь к своему опыту. Напомню, как было дело: 1) размышляю о «мнимости», которой нельзя поставить в соответствие ни одного объекта в действительном мире; 2) «чешу репу» над вопросом «зачем нужна алгебра Кэли?». Ищу в этом самом действительном мире объект, на который можно было бы «наложить» алгебру Кэли – и не нахожу! Но тут мне попадаются на глаза религиозные воззрения на Мир древних, а соответственно диких и «не умытых» славян: «А путяку пря же ся тече Яве, i та соутворi жiвото нашо, а тако колi одiде сьмрть есь. Явь есь текущь, а творено о Правi. Навя бо есте по тыя, до те есте Нава, а по те есте Нава. А в Правi же есте Явь». И, о «Эврика!», я понял, понял «зачем» нужна алгебра Кэли. Да от такой методологии поиска, от этого самого «путяку», современный физик зайдётся в смехе. Можно бы и посмеяться, коль бы радости открытия не было. А так, уверяю вас, господа физики, недалеко то время, когда знание алгебры системных чисел станет для вас столь же обязательным, как и курсы дифференциальных и интегральных уравнений.

А вот ещё одно, на сей раз последнее, свидетельство Анри Пуанкаре:

«Что же касается, например, меня лично, то я должен сознаться, что неспособен сделать без ошибки сложение. Равным образом, из меня вышел бы плохой шахматист. Я, быть может, хорошо рассчитал бы, что, играя таким-то образом, я подвергаюсь такой-то опасности. Я бы разобрал много других ходов, которые отвёрг бы по тем или другим причинам, но, в конце концов, я, наверное, сделал бы ход, уже рассмотренный, забыв тем временем о той опасности, которую я раньше предусмотрел.

Одним словом, память у меня неплохая, но она была бы недостаточна для того, чтобы я мог стать игроком в шахматы.

Почему же она не изменяет мне в трудном математическом рассуждении, в котором растерялось бы большинство шахматистов? Очевидно, по той причине, что здесь моей памятью руководит общий ход рассуждения. Математическое доказательство представляет собой не просто какое-то нагромождение силлогизмов: это силлогизмы, расположенные в известном порядке, причём этот порядок расположения элементов оказывается гораздо более важным, чем сами элементы. Если я обладаю чувством, так сказать, интуицией этого порядка, так что могу обозреть одним взглядом все рассуждения в целом, то мне не приходится опасаться, что я забуду какой-нибудь один из элементов; каждый из них сам по себе займёт назначенное ему место без всякого усилия памяти с моей стороны [стр. 402]».

Изобразим «силлогизмы, расположенные в известном порядке» символически:

.

Что означает, «обозреть одним взглядом все рассуждения в целом»? Наверное, то, что вся цепочка рассуждений просматривается от начала до конца. Ну, с началом нет проблем – его то Пуанкаре знает, а вот как быть с концом ? Это же получается ни много, ни мало, а то, что он заранее знает результат последовательности силлогизмов. Притом, он же не повторяет известное доказательство, но открывает новое. Может ли быть такое? Подтверждаю: может быть! Ведь, те образы, которые посещают первооткрывателя в момент озарения как раз и содержат в себе готовую идею решения. Это, конечно, ещё не само решение, но, скажем так, «неологиченная», т. е. не обработанная логикой туманная суть ИСТИНЫ. Но именно эта суть истины порождает чувство уверенности в правильности выбранного направления поиска, а, соответственно, она же ответственна за эмоциональное поощрение творческого процесса, наделяя человека пассионарностью и вдохновением. Вот поэтому все первооткрыватели в один голос свидетельствуют об искре мысли, которая соединяет «начало» и «конец» рассуждений. Такое творческое мгновение можно сравнить с электрическим разрядом–молнией между двумя разно заряженными полюсами. Мыслим: анод и катод. То, что катод расположился в конце, а не вначале цепочки силлогизмов не есть моё небрежение. Поскольку, по моим ощущениям разряд мысли «прошивает» не от начала к концу, а, наоборот, – от конца к началу. И в такой «физике высоких напряжений» как раз и заключена тайна математического открытия. Однако этот «разряд» имеет не тот вид, который ранее изображён, но вот такой:

Искра мысли соединяет конец с началом напрямую, в результате чего в цепочке силлогизмов остаются «логические дырки» . Чтобы их ликвидировать, необходимо привлекать дополнительные (боковые) математические факты X, Y, Z, V. И вот на это сознательное движение мысли теперь уже от начала к концу, при котором достигается логическая безупречность, бывает, уходят годы.

Так в чём же состоит специфика математического открытия? Отвечаю только для себя, не стремясь убедить других (поскольку, философствую) и так, как это поэтапно складывалось в моей голове в течение многих лет:

– тайна математики есть вторая тайна после Бога;

– впрочем, может и так, что это одна и та же тайна, а, точнее, аспект одной тайны;

– но если это аспект одной тайны, то тогда математика в своей потенциальности и есть тот самый абстрактный Божественный Логос, Который, воплощаясь в материи, конкретизируется и олицетворяется в Софию – Премудрость Божью. Эту потенциальность и выявляет ум математика, делая её, актуальной. А, становясь актуальной, математика приобретает форму иероглифического письма.

Иероглиф (греч. hieros: священный и glyphe: резьба) – Фигурный знак, обозначающий или целые понятия или отдельные слоги и звуки речи [У]. Примеры математических иероглифов, надеюсь, читатель изыщет сам.

Итак, исходя из личного опыта, я пришёл по существу к тем же выводам, к каким приходили мыслители в прошлые века. В те далёкие времена, когда каждый математик был одновременно философом, а каждый философ – математиком, подобные воззрения были естественными. Так утверждал, «что душа искони содержит в себе начала различных понятий и положений, которые только побуждаются внешними объектами. По существу Лейбниц видоизменил декартово учение о врождённых идеях, которые заключены в разуме, подобно прожилкам камня в глыбе мрамора. Критерием истинности он считал ясность, отчётливость и непротиворечивость знания» [ФС]. Сегодня в наш прагматичный, узкоспециализированный и техногенный век такое синтетическое мышление – редкость! Современное математическое исследование, как правило, узко и прагматично. А, будучи прагматичным, оно, как ни странно, становится одновременно во многом эклектичным. То есть механическим, лишённым принципиальности, соединением разнородных начал.

Однако Теория системных чисел, надеюсь, заставит большинство учёных основательно задуматься «о ВЫСШЕМ». Ведь в этой теории математически строго получается такая вот картина: мы восьмимерны и «состоим» из двух компонент: то, что в Яви – это наше тело, а то, что в Нави – это наша душа. Таким образом, математика, через раскрытие тайны «мнимости» сама подтверждает наличие в себе теологической составляющей. Именно, математика – теологична! Наличие в математике теологической компоненты как раз и порождает особую специфику математического открытия. Вот поэтому «исторически первой осуществила переход к собственно научному познанию мира математика. Затем способ теоретического познания, основанный на движении мысли в поле теоретических идеальных объектов с последующей экспериментальной проверкой гипотез, утвердился в естествознании» [ФС].

Таким образом, и в силу всего сказанного, математика не есть обыкновенная наука, а есть первоначальная наука, одним словом и понятием,– «первонаука». То есть, наука от Бога, воистину, – божественная наука и, по такому праву, ведущая за собой остальные науки!

Достижения современной науки вызывают гордость. Но и одновременно они порождают в научной среде психологический эффект «научной гордыни», даже если сам учёный не много внёс в общую копилку знаний. Природа такой гордыни сродни той, какая возникает у фанатов футбольной команды или звезды шоу бизнеса – «сопричастность великому». Ну а тем учёным, кому удалось сделать серьёзный вклад в науку, часто свойственна «самость». И то и другое ведёт к атеизму. А начинается самость от невнимания к собственным переживаниям – учёный не всматривается в «себя», не вникает в механизм творческой мысли, а потому и не осознаёт, по чьим полям она блуждает. Соответственно, учёный воспринимает свою работу исключительно так: всё, что он делает – он делает сам (потому и самость). Будучи честным, по отношению к внешнему (объективному) миру, он не честен по отношению к внутреннему (субъективному) миру. Понятно, что при таком самоощущении его такая маленькая, маленькая голова разбухает до размеров Вселенной.

Поэтому, всем хотелось бы напомнить, что ошеломляющий успех современного естествознания обеспечен стремительным и опережающим развитием математики. А математика, как мы выяснили, теологична. Правда, понимание этого, подобно пониманию того «что есть война», приходит лишь на математической «передовой». Да и то, в полной мере лишь тогда, когда там ведется не «окопная перестрелка», но осуществляются «глубокие прорывы».

* * *

Итак, вот авторская «точка зрения», из которой пишется цикл статей, этюдного жанра под общим заглавием «ВЕРАНАУКА». Это точка зрения человека, которая одновременно в ВЕРЕ, НАУКЕ, МАТЕМАТИКЕ и ФИЛОСОФИИ. Разумеется, в зависимости от характера, затеянного разговора я смещаю свою точку зрения в ту или иную сторону. Или, даже, в рамках одного этюда перемещаюсь «по кругу».

ЛИТЕРАТУРА

1. НОВЫЙ ЗАВЕТ ГОСПОДА НАШЕГО ИИСУСА ХРИСТА (на славянском и русском языках) / По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси АЛЕКСИЯ II. – М.: Свято-Троицкая Сергиева Лавра и Издательство «РАРОГЪ», 1998.

2. ПСАЛТЫРЬ – следованная (на славянском языке). Часть I. – М.: Донской монастырь. Издательский отдел Московского Патриархата. ТОО «Кузнецкий мост», 1993.

3. Идлис в астрономии, физике и космологии. – М.: Наука, 1985.

4. Лосев – Число – Сущность /Сост. -Годи; Общ. Ред. -Годи и . – М.: Мысль, 1994.

5. Лосев – Стиль – Выражение /Сост. -Годи; Общ. Ред. -Годи и . – М.: Мысль, 1995.

6. Миролюбов Руси /Собрание сочинений в двух томах. Т. 1. – М.: Ассоциация Духовного Единения «Золотой век», 1997.

7. О науке: Пер. с фр. /Под ред. . – 2-е изд., стер. – М.: Наука. Гл. ред. физ.-мат. лит., 1990.

8. Свято-Русские Веды. Книга Велеса / Перевод, пояснения . – М.: ФАИР-ПРЕСС, 2003.

9. Фёдоров сочинений: В 4-х т. т. Том II. – М.: Издательская группа «Прогресс», 1995.

II. В началě бě Слóво,...»

Вот величественное начало Святого благовествования от Иоанна, произнесённое на церковно-славянском языке:

В началě бě Слóво, и Слóво бě къ Богу [ў Бога], и Бог бě Слóво.

Сей бě исконù къ Богу [ў Бога]:

Вся Тěм быша, и без Негō ничтоже бысть, еже бысть.

В Томъ животъ бě, и животъ бě свěтъ человěкōмъ:

И свěтъ во тмě свěтится, и тма егō не ōбятъ.

Здесь: ě (высокое е); е(дифтонг еэ); ō(дифтонг оо); ў = (дифтонг оу)

А вот синодальный «перевод» этих стихов на современный русский язык:

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Оно было в начале у Бога.

Все чрез Него нáчало быть, что нáчало быть.

В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков.

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.

Слово «перевод» совсем не случайно взято в кавычки. Второй текст не только не передаёт полностью смыслы первого текста, но и недопустимо искажает их.

Во-первых, самое простительное, это фонетическое искажение. То, что говор церковно-славянского языка и говор современного русского языка отличаются, доказывать нет нужды – для убедительности вполне достаточно одного посещения церкви. Поэтому и пришлось, насколько это позволяет компьютер, адаптировать алфавит современного языка к алфавиту церковно-славянского языка.

Во-вторых, бě – это вневременная форма глагола «быть» (было–есть–будет), а не простое «было» (когда-то). Причём, вневременность соединения трёх моментов времени имеет, соответственно, три аспекта:

– аспект неподвижности (распластанности) во времени, т. е. когда одновременно «всегда, нынě и приснō, и во вěки вěкōвъ»;

– аспект движения от прошлого, через настоящее в будущее;

– аспект сведения всех трёх слов в «одну точку», т. е. простое бытийное «утверждение», сродни английскому «be».

Первый аспект в частности выражает собой потенции всего сущего, а второй аспект выражает собой реализации (проявления!) этих потенций. В современном русском языке вневременная форма глагола «быть», которая органически бы сочеталась с другими членами предложения, – отсутствует!

В-третьих, нельзя сводить всю глубину собственных (внутренних) отношений между Словом и Богом (одновременно к и ў) к одному только ў.

В-четвёртых, по-русски слово «слово» – среднего рода и воздействием глагола «было» средний род лишь окончательно утверждается. Следовательно, по-русски Слово неличностно. А вот по-славянски Данко, Садко, Данило и т. д. личные имена мужского рода. Поэтому и в первом тексте Слово это личное имя мужского рода. Сказано же далее: Сей. Говорить «было Слово» и уж тем более сказать о Слове: «Оно» (а иначе складно по-русски не скажешь) – это значит отзываться о Боге уничижительно! А если выражаться строгими понятиями церкви, то богохульствовать.

В-пятых, в церковно-славянском языке нет звука ё. Как бы в соответствие с этой данностью, его нет и в русском переводе. Но одно дело сказать по-славянски «В Томъ животъ бě» и совсем другое пытаться сказать по-русски «В Нем была жизнь». В первом случае жизнь утверждается Им и через Него, притом это утверждение вне времени (всегда). А во втором случае, употребляя «в Нем», вместо положенного по русской грамматике обращения «в Нём» мы омертвляем жизнь (она онемевает), которая когда-то была! Та же проблема искажения смысла возникает при замене утверждения Вся на Все, вместо положенного в данном случае Всё. В общем, изъяв «по традиции» из русского языка букву ё, заговорили в итоге и не по-славянски, и не по-русски, а на неведомой «фени».

В-шестых, в те времена, когда Кирилл и Мефодий переводили Евангелие с греческого и еврейского языков на славянский язык, а, если быть исторически точным, на древнерусский язык, не было принято писать личные имена с большой буквы. Большие буквы были только заглавными. Цитируемый текст возник гораздо позже. И в новой редакции, по нашему мнению, произошла утеря смысла: Светъ перестал быть личностным. С точки же зрения одновременного стояния и в вере и в науке: Слово бě Свěтъ! Действительно, одно дело выразить величественную мысль «Свěтъ во тмě свěтится» и совсем другое, произнести банальность «свěтъ во тмě свěтится». Вслушайтесь: «Вěрую во Единого Бога Отца Вседержителя, Творца «небу» и «земли», видимымъ же всемъ и невидимымъ. И во Единого Господа Iисуса Христа, Сына Божiя Единороднаго, Иже ōт Отца рожденнаго прежде всěхъ вěкъ: Свěта ōт Свěта, Бога истинна ōт Бога истинна, рожденна, не сотворенна, единосущна Отцу, Имже «вся» быша» [Символы Веры].

Здесь для нас важно то, что слово «Свет» в обоих случаях написано с большой буквы. А дополнительно я позволил себе взять слова «небо» и «земля» в кавычки с тем, чтобы подчеркнуть, что речь идёт не о том конкретном голубом небе, что над головой, и не о той конкретной земле, что под ногами. А слово «вся» взято в кавычки для того, чтобы подчеркнуть предельную всеобщность.

В-седьмых, надо полагать, в слове Бог все буквы равнозначны (идея троичности), а потому пишем так: БŌГ. Итак:

В началě бě Слóво, и Слóво бě къ БŌГу [ў БŌГа], и БŌГ бě Слóво.

Сей бě исконù къ БŌГу [ў БŌГа]:

Вся Тěм быша, и без Негō ничтоже бысть, еже бысть.

В Томъ животъ бě, и животъ бě Свěтъ человěкōмъ:

И Свěтъ во тмě свěтится, и тма Егō не ōбятъ.

Сущности БŌГ, Слóво, Свěтъ – иррациональны и трансцендентны, т. е. невыразимы полностью в логических понятиях и суждениях и не доступны физическому опыту, а, соответственно, недоступны пониманию в полном объёме для разума человека. Но как нечто целостное и личностное, они воспринимаются чувством, т. е. эмоционально или, если говорить образами, сердцем и совестью.