Россия в истории мировой цивилизации IX–XX вв (стр. 10 )

Для того, чтобы заставить страну “слушаться руля”, самодержцу нужны были гораздо более жесткие и надежные механизмы власти, чем были в распоряжении московских царей. В поисках таких механизмов он обратился опять-таки к опыту европейских стран. Собрав и изучив целый ворох документов о работе тамошних государственных учреждений, царь “принял на вооружение” некоторые образцы (разделение страны на губернии, система коллегий в центре), надеясь, что это позволит создать и в России слаженный государственный механизм, четко и бесперебойно обеспечивающий передачу команд сверху вниз и контролирующий их выполнение. Особое внимание уделялось уточнению и разграничению полномочий вновь создаваемых учреждений, каждое из которых впервые в русской истории получило подробный регламент, перечислявший его обязанности и полномочия. Регламенты были составлены и для всех государственных должностей - от обер-прокурора Сената до последнего коллежского служащего, обязанного следить за чистотой в уборных.

Обеспечивать исправную работу всех государственных учреждений должны были специальные контролеры - прокуроры и фискалы. Прокуроры обязаны были следить за соблюдением регламентов на заседаниях Сената и коллегий и тут же пресекать замеченные нарушения, тогда как фискалы были своего рода тайной полицией, обязанной по своим каналам выведывать о различных преступлениях чиновников и доносить о них “вышестоящим”. Петр надеялся с помощью доносов искоренить ненавистное ему казнокрадство и взяточничество и без снисхождения казнил и наказывал даже самых высокопоставленных чиновников, уличенных фискалами - но совершенно безрезультатно.

“В царствование Петра всякий, кому по служебной обязанности предоставлялось брать что-нибудь в казну с обывателей, полагал, по выражению современника, что он теперь и для себя может высасывать бедных людей до костей и на их разорении устраивать себе выгоды. Замечали современники, что из 100 рублей, собранных с обывательских дворов, не более 30 рублей шло действительно в казну; остальное беззаконно собиралось и доставалось чиновникам. Какой-нибудь писец, существовавший на 5-6 рублей жалованья в год, получивши от своего ближайшего начальника задание собирать казенные налоги, в четыре или пять лет разживался так, что строил себе каменные палаты” ().

Мобилизация во имя “общего блага”. Петр, “не щадивший живота своего” ради государственной пользы, стремился добиться такой же максимальной отдачи и от всех своих подданных. В “регулярном” государстве, о котором он мечтал, все без исключения должны были служить государственному интересу.

В устройстве Московского государства уже заложена была идея всеобщей службы подданных царю. Однако эта идея проводилась в жизнь не очень последовательно: в общественной структуре было множество “щелей”, позволявших отлынивать и от военной службы, и от налогового и работного тягла. Практически никакой службы не несли монахи, которых в России было больше, чем в любой другой христианской стране. В изобилии водились по всей стране так называемые “вольные гулящие люди”, не приписанные ни к какому тяглу и перебивавшиеся разными случайными заработками (в том числе, работой по вольному найму на мануфактурах). Ничем не были обязаны государству холопы, считавшиеся полной собственностью своих владельцев. И, наконец, Россия представляла собой настоящий рай для всякого рода нищих, юродивых, странников, потому что для благочестивого русского человека милостыня считалась вернейшим средством спасения души.

На все эти “непорядки” при Петре было начато решительное наступление. “Вольных гулящих людей” методично искореняли “как класс”, забирая на государственные работы, возвращая бывшим владельцам и т. п., так что к концу царствования Петра уже практически никто не мог быть вольным на законном основании. Искоренить нищенство Петр не мог, но прилагал к тому большие усилия: в новой северной столице, например, полиция обязана была арестовывать нищих и отправлять их работать на местные мануфактуры, а за подачу милостыни грозил штраф 5 рублей в пользу госпиталей (позже такая политика распространилась на всю страну). С монахами, которых Петр за праздность сильно недолюбливал, так просто разобраться было невозможно, но кое-что предпринималось и тут: было запрещено постригаться в монахи потенциально полезным для государства или связанным какими-то обязательствами людям (например, женщинам до сорока лет, женам от живых мужей и мужьям от жен). Монастыри обязаны были служить интересам общества: лечить раненых, содержать отставных солдат, воспитывать и обучать сирот, заводить школы.

Государственные повинности массы тяглого населения также резко увеличились. Помимо рекрутских наборов и втрое возросших налогов, с него еще регулярно требовали исполнения неимоверно разросшихся трудовых повинностей - своего рода государственной барщины. И строительство Петербурга, и сооружение крепостей в пограничных областях, и рытье каналов[111], и рубка леса для постройки кораблей - все это в основном осуществлялось даровым принудительным трудом оторванных от своего хозяйства работников, которые гибли десятками тысяч от болезней и ужасных условий труда[112].

Венцом государственных усилий по мобилизации “человеческих ресурсов” стала начатая в 1718 г. перепись тяглого населения. До этого налоги и рекруты брались по числу дворов, а не людей - считать дворы было намного проще, но их количество даже при росте населения год от года уменьшалось, - взрослые сыновья во избежание лишних повинностей жили вместе с родителями. Петр решил эту проблему, приказав обложить налогом “души” мужского пола от младенцев до стариков, т. е. введя вместо подворной подушную подать. В процессе переписи этих “душ” были окончательно ликвидированы все категории населения, до тех пор ускользавшие от несения регулярных повинностей в пользу государства: в тягло наравне с крестьянами были записаны холопы, родственники священников, жившие и кормившиеся при церквах и прочие до тех пор не выявленные “тунеядцы”.

Новая роль дворянства. Если уж государству заставляли служить тех, кто раньше никогда ему не служил, то главное служилое сословие - дворянство - владея землей и крепостными, должно было нести свою службу гораздо исправнее, чем раньше. Вместо эпизодических явок в дворянское ополчение, от которых несложно было при желании уклониться (или выставить себе замену) представителям всех дворянских фамилий теперь предстояло нести постоянную службу в армии или на флоте, причем начинать ее простыми солдатами, наравне со своими бывшими крепостными. Еще не служащие дворяне вместе с подрастающими детьми должны были регулярно являться на смотры, чтобы царь мог всех определить к какому-нибудь делу - кого учиться (в местные школы или за границу), кого служить. Выходить в отставку имели право только по старости, болезни или увечью. За неявку на службу или на смотры петровские указы грозили отнятием имения, публичным шельмованием и даже смертью.

Отдавать детей в учебу, в том числе, если потребуется, и за границу, стало необходимой составной частью дворянской службы. Двести лет до Петра в России безрезультатно обсуждали необходимость завести какую-то систему образования для нужд церкви. При Петре речь пошла уже об обязательном светском образовании: все дворянские дети с 10 до 15 лет должны были обучаться в “цифирных” школах, где, кроме грамоты, преподавали и элементарную математику - предмет для России совершенно новый и трудный. В ответ на массовое уклонение от “учебной повинности” в 1714 году был издан указ, запрещающий священникам венчать дворянских отпрысков, не представивших справки от учителя об успешном окончании курса[113].

Как дополнительное средство увеличения “полезной отдачи” от дворянства был задуман изданный в 1714 г. указ о единонаследии. Этот указ вводил в России еще одно новшество западноевропейского образца: передачу всей земельной собственности только одному из дворянских сыновей. Предполагалось, что остальные, не имея возможности праздно жить за счет своих крестьян, вынуждены будут заняться чем-нибудь полезным.

Мобилизация дворян на государственную службу, однако, шла со скрипом - многие по-прежнему старались отсидеться в своих поместьях. В конце концов проблема была решена по-другому. “Табель о рангах”, принятая в 1724 г., утвердила, что отныне “ранг” каждого человека в государстве, его “благородство” должны определяться исключительно его служебными заслугами. Никакой князь не мог получить сразу высшего ранга - он должен был до него дослужиться, пройти всю лестницу чинов, 14 ступеней которой отделяли простолюдина от вершин государственной власти и знатности. Зато поднявшись с 14-го ранга до восьмого, любой “подлый” человек становился потомственным дворянином - “высокоблагородием”.

Так в России впервые со времен Василия III появился слой людей, считавшихся благородными. Правда, любое “высокоблагородие” при Петре можно было публично высечь кнутом, но именовался он уже не “государевым холопом”, как в прежние времена.

Церковь в “регулярном” государстве. Петр мечтал поставить на службу обществу (то есть государству - этих понятий он не различал) и православную церковь. Знаменитый эпизод с перелитыми на пушки церковными колоколами был такой же демонстрацией, как бритье бород. С началом Северной войны церковь должна была поступиться в пользу государства своими богатствами. Земли у нее не отобрали, но лишили права распоряжаться получаемыми с них доходами. Духовенство, к тому времени “обезглавленное” (нового патриарха после смерти Адриана в 1700 г. Петр решил не избирать), покорилось царской воле.

Но простой покорности Петру было недостаточно - надо было, чтобы духовенство понимало и одобряло смысл его политики, а главное, вело соответствующую пропаганду в народе. Петр умудрился найти среди духовенства человека, вполне ему сочувствующего и готового делать все, что нужно царю. Воспитанник Киевской духовной академии Феофан Прокопович был, правда, человеком не вполне православным (он увлекался протестантскими идеями), но зато очень способным, образованным, красноречивым и близким Петру по духу. В своих проповедях он восхвалял петровские преобразования и доказывал, что духовенство так же обязано подчиняться царю и служить общегосударственным интересам, как и другие сословия.

Именно Прокопович подготовил и провел реформу, уже окончательно и юридически подчинившую русскую православную церковь государству: патриаршество было ликвидировано, во главе церкви становился подчиненный царю Святейший Синод, действующий, как и все государственные учреждения, на основе специального регламента. Священники отныне, как и все чиновники, обязаны были приносить присягу на верность государству, которая, в числе прочего, обязывала их доносить о любых противоправительственных умыслах, сообщенных им на исповеди. Исповедоваться же православные, согласно изданному еще в 1716 г. указу Сената, обязаны были не реже раза в год под угрозой штрафов.

Петр не выносил повсеместно распространенной в России веры в чудеса, знамения, порчу и сглаз, пророчества кликуш и юродивых, не придавал значения столь дорогому для православных внешнему, обрядовому благочестию. Вмешиваться в эту сферу по своему обыкновению грубо он не решался, но при случае старался в меру своих сил искоренять суеверия и подталкивать церковь к некоторому “исправлению” веры. В 1724 году он велел Синоду написать для чтения в церквах простому народу доступную книжицу, в которой бы объяснялась разница между “истинным законом Божиим” и тем, что составляют “предания отеческие”, т. е. церковными обрядами. За распространие слухов о ложных чудесах царский указ грозил ссылкой на вечные каторжные работы.

Насаждение “капитализма”. Петр первым из русских царей начал догадываться, что государство не может быть богатым, если беден народ. Многократно увеличивая бремя налогов и повинностей, отбирая в казенную монополию торговлю самыми доходными товарами, он в то же время мечтал о хозяйственном расцвете страны, о развитии промышленности, о том, чтобы русское купечество стало таким же богатым и предприимчивым, как западноевропейское.

Всем желающим завести какое-либо производство давались щедрые государственные льготы и даже право покупать населенные крепостными земли - тем самым деятельность промышленника уравнивалась по государственной значимости со службой дворянина[114]; в окружении Петра все знали, что устройство какой-нибудь полотняной или суконной мануфактуры - лучший способ заслужить любовь и признательность монарха. Успехи были достигнуты немалые - за четверть века в России появилось более 200 мануфактур; армия и флот полностью вооружились отечественным оружием. Некоторые особо одаренные предприниматели сумели повести дело очень прибыльно и основать первые династии русских фабрикантов (ярчайший пример - тульский оружейный мастер Демидов). Но в целом дело шло очень туго. В массе свой подданные Петра, не внимая его увещеваниям о почетности предпринимательства и не соблазняясь самыми внушительными льготами, отказывались становиться капиталистами.

Петр, видимо, полагал, что бедность большинства русских людей объясняется факторами психологическими: боязнью новизны, непривычностью к предпринимательству и ленью. Историки увидели и более объективную причину упорного нежелания подданных Петра заниматься предпринимательством. назвал ее “запуганностью капиталов”:

“При общем бесправии внизу и произволе наверху робкие люди не пускали в оборот своих сбережений: крестьяне и рядовые промышленные люди прятали их в землю от помещиков, от податных и таможенных сборщиков, а дворяне по ходячему тогда между ними правилу стричь своих крестьян догола, как овец, не желая колоть глаза другим столь благоприобретенными избытками, запирали свое золото в ларцы или, кто поумнее, отправляли его в лондонские, венецианские и амстердамские банки”.

Это “бегство капиталов” правительство пыталось искоренить своими обычными методами. Спрятанным, изъятым из оборота деньгам грозила конфискация, причем одна треть шла тому, кто донес, где они лежат (так, правда, поступали только с тяглыми сословиями, а не с дворянами).

Чтобы заставить производительно “работать” лежавшие в виде праздных сокровищ дворянские богатства, приходилось изобретать более изощренные методы - способствовать этому должен был, например, указ о единонаследии дворянских имений (сыновья, не получившие от отца недвижимости, а получившие лишь деньги, поощрялись к тому, чтобы заводить “разные полезные промыслы”).

Однако результаты всех этих усилий были пренебрежимо малы - и промышленность создавалась в основном не частными капиталами, а за счет казны. Построенные на казенный счет предприятия сдавались (а нередко насильно навязывались) торговым людям, но бдительная государственная опека над ними сохранялась. Правительство оберегало их от иностранной конкуренции, “питало” казенными заказами и не отягощало налогами, зато диктовало цены и щедро снабжало инструкциями и указаниями. Выращенные таким образом “капиталисты поневоле”, пользовавшиеся крепостным трудом, могли обеспечить военные нужды государства, но так же не способны были обеспечить расцвет российской экономики, как не способен взлететь сделанный из картона самолет.

При Петре Россия стала обладательницей сильнейшей в Европе армии.

“Регулярный порядок” получили не только войска, но и разбойничьи шайки, формировавшиеся в значительной части из беглых рекрутов, “правильным” европейским строем штурмовавшие города и опустошавшие целые области государства.

Осуществились юношеские мечты Петра - страна имела несколько первоклассных портов на Балтике и сильный флот.

Население России за четверть века сократилось примерно на 20% - часть из них погибла, часть убежала в Польшу и Турцию.

Голос России на международной арене стал весом, как никогда - с ней вынуждены были считаться все, от Англии до Испании.

Расходы на армию, составлявшие в XVII веке меньше половины бюджета, выросли до 80% - при том, что налоги выросли втрое.

Россия вошла в Европу на равных и стала быстро наверстывать упущенное за предыдущие столетия.

Любого русского, включая сенаторов и губернаторов, можно было публично высечь кнутом.

...

Россия - империя. В 1721 году во время торжеств по случаю заключения Ништадтского мира Сенат поднес Петру титул императора и повелел отныне именовать его Петр Великий, Отец Отечества.

В своей ответной речи новоиспеченный император убеждал подданных, чтобы они и в мирное время “роскошми и сладостию покоя себя усыпить бы не допустили”, оружие и армию “всегда в добром порядке содержали и в том не ослабевали, смотря на примеры других государств, которые через такое нерачительство весьма разорились, между которыми приклад [пример] Греческого государства[115] ... перед очами имели, которое государство оттого и под турецкое иго пришло”.

Русские слушатели Петра хорошо поняли неявный смысл его слов. Петр и в этой торжественной речи спорил со “стариной” - ведь каждому с детства было известно, что Византия - “второй Рим” - пала потому, что не сберегла истинную православную веру, и эта миссия перешла по наследству к Москве... Петр, по-иному объясняя причины гибели Византии, указывал своей стране новый путь и новую национальную идею, которая выражалась в новом названии государства: Российская Империя.

вопросы и задания

1.  Как Петр I понимал “общее благо” России? Как понимали “общее благо” его подданные?

2.  Почему Петр, без пощады казня взяточников и казнокрадов, так и не смог искоренить этого зла?

3.  Какие черты русского национального характера должны были усилиться и закрепиться в петровскую эпоху?

4.  Какие западноевропейские образцы вдохновляли Петра в его политике по отношению к церкви?

5.  Какой смысл заключался в смене титула Петра - какая разница, царь или император?

6.  Какова была бы судьба петровских преобразований, если бы Россия проиграла Северную войну?

Послесловие. “Войны за просвещение” окончились со смертью Отца Отечества.

Сотрудники Петра “не столько поддерживали реформу, сколько сами за нее держались, потому что она давала им выгодное положение. ...Это были истые дети воспитавшего их фискально-полицейского государства с его произволом, его презрением к законности и человеческой личности, с притуплением нравственного чувства. ... Дело Петра эти люди не имели ни сил, ни охоты ни продолжать, ни разрушить; они могли его только портить. При Петре, привыкнув ходить по его жестокой указке, они казались крупными величинами, а теперь, оставшись одни, оказались простыми нулями, потеряв свою передовую единицу” ().

Флот разваливался, недоимки накапливались, управление страной сводилось к постоянному затыканию зияющих “дыр” в бюджете и законодательстве - но уже не требовалось палки, чтобы дворяне учили своих детей, и дворянство постепенно превращалось в сплоченную политическую силу, и Россия активно участвовала в европейской политике, и русская армия продолжала побеждать даже при самых неблагоприятных условиях...

ГЛАВА 3

“ПРОСВЕЩЕННЫЙ АБСОЛЮТИЗМ”

Французский философ-“просветитель” Дидро был приглашен императрицей в Россию. Он пытался давать советы высшим сановникам государства, но преуспел в том немного. Он пожаловался Екатерине, что его идей никто не слушает. Екатерина ответила: “М-сье Дидро! Я с большим удовольствием выслушала все, что вам внушает ваш блестящий ум. Но вашими высокими идеями хорошо наполнять книги, действовать же по ним плохо. Составляя планы разных преобразований, вы забываете разность наших положений. Вы трудитесь на бумаге, которая все терпит. Она гладка, мягка и не представляет затруднений ни воображению, ни перу вашему. Между тем как я, несчастная императрица, тружусь для простых смертных, которые чрезвычайно чувствительны и щекотливы”.

Мода на идеи Вольтера, Монтескье, Дидро и других просветителей быстро распространилась в придворных кругах и великосветских салонах европейских столиц. В старинное мистическое “божественное право” королей уже мало кто верил; власть их обосновывалась теперь новой, рациональной теорией общественного договора. Светлый образ “Просвещенного Монарха”, заботливо пекущегося о благе подданных и мудро направляющего свое государство к процветанию, стал идеалом и для многих королей. Несколько десятилетий перед Великой французской революцией вошли в историю Европы как эпоха “просвещенного абсолютизма”.

“Просвещенные монархи” Европы состязались друг с другом в покровительстве гонимым французским философам и насмешливо относились к “отсталым” французским Бурбонам, не ценившим Вольтера и Дидро. Они приближали к себе ученых и философов, заботились о распространении образования, о развитии торговли и промышленности, укрепляли и совершенствовали государственное управление и судебную систему в своих странах. Ослабил личную зависимость крестьян от помещиков прусский король Фридрих II, совсем отменил ее в Австрии, Чехии и Венгрии император Иосиф II.

К плеяде европейских “просвещенных монархов” принадлежала и русская императрица Екатерина II, правившая страной тридцать четыре года (1762-96 гг.).

Юную принцессу из крохотного германского княжества привезли в Россию в 1744 году, чтобы выдать замуж за назначенного наследником престола племянника Елизаветы Петра III. В безрадостной жизни с глупым, всеми презираемым и безразличным к ней мужем, под строгим надзором “тетушки” Елизаветы, среди грубости и интриг, царивших при дворе, ее единственным утешением стали книги - и мечта о российской короне. Честолюбивая, умная, прилежная Екатерина за шестнадцать лет хорошо изучила язык, обычаи и историю страны, которой она собиралась управлять, и сумела завоевать симпатии к себе в той гвардейско-придворной среде, которая после смерти Петра I распоряжалась судьбой русского престола. В 1762 году ее час, наконец, настал. Недолгое правление Петра III закончилось очередным дворцовым переворотом, и Екатерина взошла на престол Российской империи.

Для новой императрицы, в отличие от ее предшественниц, власть не была лишь средством вести приятную жизнь, не зная ни в чем отказа. Честолюбие Екатерины простиралось гораздо дальше: она собиралась облагодетельствовать страну, ставшую ее второй родиной, и сделать для нее то, чего не успел - и не сумел - Петр I. У нее были все основания надеяться на успех: читая и перечитывая Вольтера, Монтескье, Руссо, Екатерина находила в себе все качества настоящей “просвещенной монархини”.

“Философ на троне”. Екатерина состояла в переписке с известнейшими философами своего времени - Вольтером, издателями “Энциклопедии” Дидро и Даламбером. Ее настольной книгой было сочинение Монтескье “О духе законов”, которое она называла “молитвенником государей, имеющих здравый смысл”. Свое царствование императрица начала в точном соответствии с рецептами Монтескье.

Во-первых, она предприняла поездку по стране, чтобы лучше познакомиться с условиями жизни народа. Увиденное вдохновило ее: прекрасная природа, удобно и выгодно расположенные города, люди, встречавшие ее с искренним восторгом и любовью - все условия для плодотворной и славной деятельности! Не хватало только благоустроенности, порядка в управлении - но ведь в том, чтобы поправить эту беду, и состояла ее задача. В отличие от “деспота” Петра I, Екатерина не собиралась насаждать добро каторгой и кнутом. Императрица была убеждена, что подобные средства обречены на провал, и главные орудия просвещенного монарха - не принуждение и наказания, а дозволение и поощрение, твердые и справедливые законы, дающие подданным чувство безопасности и развязывающие их предприимчивость.

Законодательный проект. Российские законы к тому времени находились в таком страшном беспорядке, что пользоваться ими было практически невозможно. Соборное Уложение 1649 г. давно устарело, тысячи петровских и послепетровских указов противоречили и ему, и друг другу. Неоднократные попытки свести их в какую-нибудь систему не увенчались успехом - во многом потому, что сильной практической надобности в этом не было. Все дела в стране вершились не по закону, а личным произволом чиновников, даже высшие государственные учреждения работали, никак не соотносясь с сочиненными для них Петром “регламентами”.

Екатерина решила, что продолжать попытки составления свода старых законов бессмысленно - проще и разумнее написать новые. К этому ответственному делу императрица подошла строго “по науке”: новые законы впервые в истории России предстояло создать специальному законодательному собранию, состоящему из выборных народных представителей[116]. Сама же императрица, обложившись книгами Монтескье и других западных ученых, на два года засела за сочинение “Наказа” для будущих законодателей.

В 1767 г. Наказ, на 80% состоящий из пересказа просветительских идей, был опубликован. Содержание его было для России весьма нетрадиционным: там говорилось в основном не о долге подданных по отношению к государству, а об обязанностях государства перед подданными. Императрица объясняла, что законы должны давать гражданам чувство безопасности и защищенности, и все должны быть перед законом равны, что жестокость законов не улучшает, но портит нравы, поэтому пытки, на которых до сих пор держалось российское правосудие, должны быть запрещены. Особо подчеркивалась порочность давней российской практики подвергать жестоким пыткам и казням всех виновных в противоправительственных высказываниях.

Законодателям предлагалось, учтя высказанные императрицей пожелания, составить “книгу добрых законов”, написанных простым и всем понятным языком, - так, чтобы их можно было изучать в школах вместе со Священным писанием.

“Уложенная комиссия”. В 1767 году 564 депутата от дворянства, городов и государственных крестьян прибыли в Москву для работы в специальной комиссии над новыми законами.[117] С собой они привезли, как и было предписано, наказы от своих избирателей. “Наказ” императрицы был прочитан общему собранию депутатов с разъяснением, что будущие законы не должны идти вразрез с его смыслом. Составленная для Комиссии инструкция велела депутатам высказываться на заседаниях со всей смелостью и откровенностью - и первый российский “опрос общественного мнения” начался.

Полуторагодичные прения депутатов показали, что они не в состоянии придти к согласию ни по одному вопросу и не мыслят себе никакого “общего блага”. Представители каждого сословия отстаивали только свои сословные интересы и, к тому же, стремились расширить свои привилегии за счет других. Так, купцы желали, чтобы право заводить промышленные предприятия и торговать было их монополией, а всем остальным - и дворянам, и крестьянам - торгово-промышленная деятельность была запрещена. При этом они требовали, чтобы им наравне с дворянами разрешили покупать крепостных. Дворянские же депутаты, яростно отстаивая свою монополию на владение крепостными душами, в то же время не желали отказываться от промышленной деятельности (к которой их подтолкнул еще Петр). Единственное предложение законодательно ограничить повинности крепостных было отвергнуто подавляющим большинством голосов. Зато некоторые дворянские депутаты просили закрепить за ними право владения людьми навечно. Вообще, иметь крепостных хотели все - даже государственные крестьяне и духовенство.

Разгоревшиеся в комиссии баталии из-за права владения крепостными “рабами” возмущали Екатерину, которая однажды даже заметила, что все, предлагаемое депутатами относительно крепостных, “совершенно для скотины и скотиною делано”. Убедившись, что никаких “добрых законов” от комиссии ждать не приходится, императрица распустила ее под предлогом военной необходимости (в 1768 году началась война с Турцией). Обещанный повторный созыв комиссии так никогда и не состоялся.

Работа комиссии, по словам Екатерины, прояснила для нее, “с кем дело имеем и о ком пещися должно”. Осторожная и практичная, вовсе не склонная к отвлеченным мечтаниям императрица исходила из того, что политика - это искусство возможного, и никогда, в отличие от Петра, не пыталась “прошибить лбом стенку”. Поэтому она больше не предпринимала попыток ставить вопрос не только об отмене крепостного права, но даже о его законодательных ограничениях.

Апогей крепостничества. Именно в царствование Екатерины власть помещиков над крепостными крестьянами стала полной, безраздельной. Господа получили закрепленное законом право по своему усмотрению распоряжаться трудом и имуществом крепостных, самостоятельно судить и наказывать их вплоть до ссылки в Сибирь. Возможности побегов в XVIII в. резко сократились, потому что усилившееся государство теперь могло гораздо эффективнее с ними бороться, разыскивать беглых в любых уголках империи. У дворян, все больше входивших во вкус жизни “на европейский манер”, появилось множество новых потребностей - и повинности крестьян начали постоянно увеличиваться. За счет их труда строились роскошные усадьбы, покупались французские наряды, нанимались учителя-иностранцы к детям - и многое, многое другое. Впервые повинности в пользу барина стали существенно превосходить по тяжести государственное тягло (еще при Петре I было наоборот).

Между господами и их “рабами” образовалась настоящая культурная и психологическая пропасть - и те, и другие все больше ощущали, что они “слеплены из разного теста”. Разница в образе жизни давала дворянам повод считать себя существами иной, высшей породы. Во многом поэтому “век Екатерины” стал временем самых отвратительных помещичьих злоупотреблений и жестокости по отношению к крепостным. Правительство окончательно отказалось от роли арбитра между помещиками и крестьянами, запретив крепостным подавать жалобы на их хозяев. Сохраняя отвращение к рабству, “просвещенная монархиня” решила оставить отношения между помещиками и крепостными на совести самих дворян.

Свою собственную совесть Екатерина при этом успокаивала различными соображениями. Главное из них заключалось в том, что крестьяне еще “не доросли” до свободы, что они гораздо худшие варвары, чем их господа. В этом мнении она особенно укрепилась после пугачевского бунта, показавшего, насколько страшна и “неразумна” крестьянская стихия.

Собственно, крестьянские волнения начались с самого начала екатерининского царствования. Сначала начались беспорядки среди бывших церковных крестьян - слухи о том, что вотчины у церкви отобраны, подтолкнули их к расхищению накопленных в этих вотчинах богатств. Манифест о вольности дворянства вызвал возмущение крепостных, а после свержения Петра III среди них поползли упорные слухи о скорой отмене крепостного права. То там, то тут появлялись подложные “царские манифесты” антидворянского содержания. Постоянно находились на грани бунта крепостные рабочие уральских заводов.

Поэтому, начавшись, как и все российские “смуты”, с окраинного казацкого бунта, пугачевское восстание быстро нашло себе “питательную среду” в доведенном до крайности крепостном крестьянстве и вылилось в настоящую крестьянскую войну. Донской казак Емельян Пугачев, объявив себя в 1773 г. спасшимся от убийц мужем Екатерины Петром III, нашел на Урале множество сторонников, в числе которых, помимо казаков, староверов, башкир, калмыков, уральских крепостных рабочих, оказались и солдаты нескольких посланных против него отрядов правительственных войск. Пугачевская армия поголовно истребляла дворян и всех, кто отказывался присягнуть на верность “императору Петру III”. Трижды наголову разбитый, Пугачев трижды в короткий срок набирал новую многотысячную армию, но после четвертого поражения его выдали правительству сами казаки. Два месяца его допрашивали (вполне “по старине”, с применением пыток), а затем казнили.

Императрица рассудила, что ключ к улучшению положения крепостных заключается не в предоставлении им свободы, а в просвещении их господ - так, чтобы те сами осознали необходимость гуманного обращения со своими крестьянами. Таким образом, главным “лекарством” от всех болезней российского общества должно было стать распространение просвещения.

Цель просвещения стала пониматься не так, как при Петре: “не токмо науки и художества умножить в народе, но и вкоренить в нежные сердца добронравие и любовь к трудам - словом, новым воспитанием новое бытие нам даровать и новый род подданных произвести”.

“Воспитание новых подданных” стало чуть ли не важнейшим направлением деятельности Екатерины на протяжении всего ее царствования. Первоначальные замыслы в этой области, как и в законодательстве, отличались грандиозным размахом.

На основе изучения европейского опыта было составлено “Генеральное учреждение о воспитании обоего пола юношества”, ставшее законом Российской империи. Предполагалось, что в соответствии с этим законом в России будет создана целая сеть “воспитательных училищ” - учебных заведений совершенно небывалого типа. Там под руководством чутких и терпеливых педагогов должны были формироваться “новые люди” - добрые, честные и трудолюбивые, не знающие ни грубости, ни, тем более, палки и розги. Ребенок должен был жить в таком училище-”оранжерее” с 5-6 до 20 лет в полной изоляции от “дурно влияющего” внешнего мира (включая и родственников), имея перед глазами только “подаваемые ему примеры и образцы добродетелей”.

В соответствии с этими замыслами в 60-е годы было открыто училище при Академии художеств, Смольный институт благородных девиц, воспитательные дома для сирот в Москве и Петербурге. Новые уставы, написанные в духе гуманной педагогики, получили шляхетские корпуса (военные училища для дворянских детей). Однако найти для всех этих заведений педагогов, соответствующих таким высоким требованиям, было невозможно - и “оранжереями” они (особенно сиротские воспитательные дома) стать не смогли. Распространить же сеть подобных училищ на всю страну тем более не было никакой возможности. “Новый род подданных” так быстро, как хотелось бы императрице, создать не удалось, но распространение в обществе гуманных идей благотворно влияло на тогдашние методы воспитания и обучения.

Единая всероссийская сеть учебных заведений, хоть и гораздо более скромных, в 80-е годы все-таки была создана. Каждый губернский город получил по четырехклассному народному училищу, каждый уездный - по двухклассному. Все горожане получили возможность дать своим детям хотя бы начальное образование.[118]

Объектом целенаправленных педагогических усилий правительства были не только дети, но и все грамотное общество - прежде всего, дворянство. После провала затеи с Уложенной комиссией императрица начала выпускать сатирический журнал “Всякая всячина” и пригласила всех желающих последовать ее примеру свободно высказываться по любым острым общественным вопросам. В ответ на приглашение образовалось еще несколько сатирических журналов, занявшихся разоблачением пороков общества.

Фактически это была попытка организовать общественное мнение и создать воспитательное средство более действенное, нежели кнут. Характерно, что излюбленным персонажем сатириков был внешне “европеизированный”, но грубый и невежественный дворянин, лишенный понятия чести и общественного долга и обращающийся со своими крепостными, как со скотом.

Литература в эпоху “просвещенного абсолютизма” стала поистине государственным делом и ценилась как важная служба отечеству. Сама императрица написала целый ряд сатирических и нравоучительных сочинений. Постепенно начал складываться и расширяться круг серьезных читателей, ищущих в книгах не только развлечения, впервые в России создавалась и расширялась сеть частных издательств и типографий, появились первые книготорговцы.

Верховная власть, провозгласив свободу слова, пока не опасалась сама подвергнуться критике со стороны общества - Екатерина была уверена, что ее цели не могут не встретить сочувствия. И действительно, серьезного раскола между властью и просвещенным обществом еще не было.