Россия в истории мировой цивилизации IX–XX вв (стр. 20 )

Президент США Вудро Вильсон очень активно способствовал послевоенному обустройству Европы, но не получил за это признательности своих соотечественников. После того, как в Советской России были опубликованы тайные договоры Антанты, и американцы узнали, что «их парни» сражались не столько во имя свободы и демократии, сколько за имперские интересы великих держав, общественное мнение в США потребовало прекратить вмешательство в европейские дела.

Большинству американцев европейские дрязги и проблемы были непонятны. Они гордились своей страной, своим разумным и стабильным государственным устройством и своей свободой. Здесь не пользовались ни малейшей популярностью не только коммунисты, но и вообще социалистические идеи, и не только из-за относительно более высокого уровня жизни: мысль о том, что человек может перекладывать свои заботы на государство, не имела шансов на успех на этой земле.

Возможности и финансовые ресурсы, которыми пользовалось федеральное правительство, были жестко ограничены; в строгом соответствии с либеральной доктриной. Государство-«ночной сторож» занималось лишь внешней политикой и поддержанием равных для всех «правил игры». Поэтому здесь раньше всего появились антимонопольные законы, зато социальное законодательство по европейским меркам было очень слабым: в сферу отношений между предпринимателем и наемным работником государство старалось вторгаться как можно меньше.

По американским понятиям, такие общепринятые в Европе вещи, как воинская повинность в мирное время или законодательное определение минимума зарплаты, были недопустимым посягательством на свободу и прямой дорожкой к диктатуре. Верховный суд бдительно следил за тем, чтобы ни федеральные, ни местные власти не переступали строго очерченных конституцией границ их полномочий. США были бастионом либерализма в том самом виде, как он сложился в прошлом веке.

Богатейшая страна мира, производившая в 1918 году больше промышленной продукции, чем все остальные страны, вместе взятые, попыталась вернуться к своему традиционному «изоляционизму». США отказались ратифицировать Версальский договор, не вступили в Лигу наций, однако, как бы ни стремились они удалиться от европейских проблем, ни один из кризисов и конфликтов 20-х годов не решался без их (прежде всего финансового) участия. Вся цепочка выплат репараций и военных долгов начиналась и заканчивалась в американских банках. Именно на щедрых американских кредитах держалось недолгое европейское благополучие. И когда в США разразился невиданный по силе экономический кризис, благополучию пришел конец.

Вопросы и задания

1.  Почему Франция настояла на тяжелых условиях мирного договора для Германии?

2.  Почему в послевоенной Европе усилились националистические настроения?

3.  Почему Лига Наций не смогла стать сильной и авторитетной?

4.  За что в 20-е годы критиковали демократию?

5.  Чем фашистский режим отличается от «традиционной» диктатуры?

6.  Что было общего у итальянского фашизма и немецкого национал-социализма? Чем они различались?

Глава 3

«Великий кризис» в экономике и политике

«Великий кризис». Послевоенный экономический «бум» закончился в 1929 году самым страшным, самым глубоким и самым длительным за всю историю рыночной экономики кризисом.

29 октября 1929 г. вошло в историю как «черный вторник» – в этот день на Нью-Йоркской бирже рухнули курсы акций и Соединенные Штаты сорвались в пропасть национального банкротства и разорения, увлекая за собой и другие страны – своих должников и деловых партнеров.

Разорилось множество банков, – разорились все, кто брал кредиты, и те, кто их давал, разорились и те, кто хранил свои деньги в «лопнувших» банках, проигравших в азартной биржевой игре деньги своих вкладчиков. Вместе со сбережениями и работой лишились своего благосостояния миллионы семей, многие оказались без крова, не сумев выплатить очередные взносы за купленные в рассрочку дома.

За три года после «черного вторника» выпуск промышленной продукции в США снизился на треть, вклады капиталов в производство сократились в 8 раз. Крах американской экономики породил хаос и панику во всем мире. В индустриальных странах работы лишились 40 миллионов человек – чуть ли не каждый третий работник-кормилец семьи. Недавнему благополучию пришел конец.

Чем больше обедневшие люди экономили и «затягивали пояса», тем труднее продавались товары, ниже падали цены; это разоряло производителей, они увольняли работников, доходы падали еще сильнее – и порочный круг замыкался. Раньше подобные кризисы довольно быстро заканчивались: неэффективные, малоприбыльные производства погибали, но те, кто сумел «выплыть» при упавших ценах, получали возможности для быстрого рывка вперед. В 1929–1932 гг. ждали, что так будет и на этот раз[180], но «порочный круг», охвативший всю мировую экономику, никак не размыкался: одни разорения влекли за собой другие, цены падали все ниже и ниже, доходы снижались еще быстрее – и конца этому не было видно.

Особенно тяжело приходилось фермерам: они, в отличие от крупных промышленных фирм, не могли договориться и остановить падение цен, а чтобы поддержать свои доходы, увеличивали производство – и цены опускались еще ниже. Для борьбы с этим во многих странах просто уничтожали «лишнюю» продукцию – забивали скот, жгли зерно. На фоне всеобщего недоедания это выглядело чудовищным варварством.

Политические последствия кризиса. Падение было таким глубоким, и продолжалось так долго, что традиционная либеральная политика невмешательства государства в дела рынка стала выглядеть циничным и бесчеловечным надувательством. Миллионы разоренных, все потерявших людей не могли ждать, пока свободная конкуренция «сама» все исправит и отрегулирует, и требовали от политиков помощи в безвыходной ситуации. Но те, в соответствии с классическими рецептами либеральной экономической науки, лишь урезали государственные расходы, пополняя армии безработных еще и уволенными чиновниками.

Многие увидели в происходящем доказательство того, что коммунисты правы – капитализм действительно обречен, и все его хваленые права и свободы, парламенты и либеральные принципы дают простому человеку только возможность умереть с голоду. Журналисты привозили из сталинского СССР потрясающие новости – что никакого кризиса там нет, вместо безработицы – нехватка рабочих рук, производство стремительно растет, строятся новые фабрики и заводы. Поэтому многие «левые» избиратели в Европе начали отворачиваться от умеренных социал-демократов и отдавать свои голоса коммунистам.

В ответ на возобновление «красной угрозы» стала расти и популярность фашизма. Фашистские партии, группы и группочки начали плодиться и расти по всей Европе и кое-где добивались некоторых успехов на выборах. Диктаторские режимы ужесточались, и число их стало быстро расти. Те молодые демократии, которые еще уцелели к этому времени, не пережили кризиса. В числе их оказалась и Веймарская республика в Германии.

Победа нацизма в Германии. «Великий кризис» особенно сильно ударил по экономике Германии: в «прогорающих» фирмах лишилась заработка половина наемных работников (8 млн. безработных), разорились миллионы мелких предпринимателей, торговцев, ремесленников. Началась правительственная чехарда: кабинеты министров сменялись каждые несколько месяцев, перебрасывая друг другу власть, как горячую картофелину. Выборы проводились все чаще, и все больше голосов на них получали коммунисты и НСДАП – партии, противоположные по идеалам, но одинаково враждебные либеральной демократии. Те и другие стремились представить себя «единственными спасителями»: нацисты – от «красной», а коммунисты – от «коричневой[181]» угрозы. Обе партии организовали и активно использовали в митинговых схватках свои «охранные отряды». Власти, полиция оказались не в состоянии обеспечить общественный порядок – фактически хозяевами городских кварталов становились боевики соперничающих партий.

В 1932 г. НСДАП стала крупнейшей партией в парламенте.

Результаты парламентских выборов: весна 1928г. (накануне экономического краха) – 800 тыс. голосов подано за нацистов; 1930г. – 6 400 тыс.; лето 1932г. –тыс.

Гитлер, ссылаясь на поддержку избирателей, требовал себе всей полноты власти, но на осенних выборах в парламент НСДАП потеряла по сравнению с летом того же года 2 млн. голосов, а следом, на выборах в местные органы власти от нацистов ушли 40% их прежних избирателей. Коммунисты же еще больше увеличили свое представительство во всех выборных органах (6 млн. голосов на парламентских выборах). В этот момент Гитлер выдвинул перед ведущими политиками и промышленниками сильный аргумент: «Если национал-социалистическая партия распадется, в Германии увеличится на 10 млн. число коммунистов». Расчет оказался верным: 5 января 1933 престарелый президент Гинденбург назначил нацистского фюрера главой правительства (канцлером)[182].

Этого оказалось достаточным для того, чтобы нацисты в кратчайшие сроки сосредоточили в своих руках всю полноту власти в стране.

Схема ликвидации демократии, вкратце, была такова:

– Гитлер ставит «своих людей» руководить полицией, а те подключают к охране порядка партийных штурмовиков;

– «вдруг» в центре столицы факелом вспыхивает здание рейхстага (парламента), в поджоге обвиняют коммунистов и тут же по всей стране арестовывают более 10 тыс. активных антифашистов из всех партий;

– правительство принимает чрезвычайные законы, отменяющие основные права и свободы граждан; согласно этим законам запрещаются сначала коммунистическая, а затем и социал-демократическая партии, а их депутаты изгоняются из парламента;

– теперь у нацистов – подавляющее большинство в парламенте, и они изменяют конституцию так, что их партийный вождь становится полновластным (и пожизненным) диктатором Германии;

– тем же большинством в парламенте принимается «Закон против образования новых партий»: «В Германии существует лишь одна единственная политическая партия – национал-социалистическая рабочая партия».

Фашизация страны. Принятый в декабре 1933 г. «Закон о единстве партии и государства» поставил все государственные органы Германии под прямой контроль НСДАП. После смерти президента Гинденбурга (август 1934 г.) Гитлер был объявлен пожизненным фюрером Германии. Выборные местные органы власти были ликвидированы и провинциями стали руководить чиновники, назначаемые правительством; суды были названы «народными» и поставлены под полный контроль партии нацистов; для изоляции противников режима (на неопределенный срок) по всей стране построены концентрационные лагеря.

Партийные штурмовики свое дело сделали – в распоряжении Гитлера теперь была вся мощь государства, и он решил избавиться от беспокойных «камрадов». Через полтора года после прихода к власти фюрер организовал и возглавил массовое убийство руководителей штурмовиков – за одну ночь[183] погибли более тысячи слишком самостоятельных соратников вождя.

По всей стране шли аресты всех тех, кто когда-либо выступал против нацистов или лично против Гитлера (из них более 4 тыс. было убито и полмиллиона арестовано).

Гитлер строил свое тоталитарное государство гораздо жестче и последовательнее, чем Муссолини. Уже через год его правления в Германии не осталось ни одной независимой организации – зато были созданы нацистские профсоюзы, нацистские союзы художников, писателей, композиторов, единственная (и практически обязательная для всех юношей) молодежная организация «Гитлерюгенд». Все средства массовой информации, театры, школы, университеты, творческие союзы были подчинены специально созданному министерству пропаганды. Началось интенсивное, каждодневное «промывание мозгов» населения в духе «Майн Кампф» – немцы должны были не просто подчиняться фюреру, а всей душой уверовать в новые «идеалы». Католических и протестантских священников, решавшихся открыто заявить о несовместимости этих «идеалов» с христианством, бросали в концлагеря.

Борьба за «очищение германской расы» началась сразу после прихода Гитлера к власти. Антисемитизм, преследование евреев стали официальной государственной политикой. Сначала все евреи были уволены с государственной службы, затем их лишили германского гражданства, начали конфисковывать имущество, запретили появляться в общественных местах, обязали носить на одежде видную издалека желтую «звезду Давида».

Смешанные браки были строго запрещены; при поступлении на государственную службу каждый обязан был представить свою родословную, доказывающую «арийское» происхождение. Тайно начала осуществляться государственная программа эвтаназии – умерщвления душевнобольных и калек, жертвами которой стали 200 тысяч человек.

Министерство пропаганды развернуло кампанию за восстановление «истинно-немецкого духа» – составлялись «черные списки» писателей, художников, ученых, чьи труды подлежали изъятию и уничтожению. Было запрещено исполнять «музыку черных» – джаз, выставлять абстрактную и вообще «нереалистическую» живопись.

Упрочив свое политическое господство, нацисты приступили к «лечению» экономики. Средства применялись простые и сильнодействующие: во-первых, резкое ограничение экономических свобод; во-вторых – милитаризация, оживление промышленного производства за счет государственных военных заказов.

Не только забастовки, но и вообще неподчинение работодателю стало уголовно наказуемым. Но предпринимателям это большой радости не принесло – они сами были включены в общие с рабочими фашистские «Союзы труда» и должны были подчиняться партийным чиновникам. Их частная собственность формально была сохранена, но распоряжаться ею (что и сколько производить, кому и по какой цене продавать, кого ставить управляющими и т. д.) они могли теперь только под бдительным контролем нацистского государства[184], – «справиться с этими симпатичными парнями» прежним хозяевам страны не удалось. Фермеры также потеряли право свободно распоряжаться своей продукцией – без санкции властей большинству из них нельзя было продать даже курицу.

Свободный рынок фактически перестал действовать, предприниматели превратились в «экономических солдат» государства. Перед ними была поставлена цель – добиться автаркии, т. е. полного самообеспечения страны всем необходимым. В 1936 году тучный Геринг – главный «хозяин» нацистской экономики – заявил, что немцы слишком разжирели, и провозгласил лозунг: «Пушки вместо масла!». Львиная доля госбюджета была направлена на производство вооружений.

Денег на военные программы не хватало и государство стало усиленно печатать новые купюры. Чтобы не допустить явной инфляции, государство «заморозило» цены – и товары стали исчезать с магазинных полок, так что пришлось некоторые из них распределять по карточкам. Но с безработицей было покончено, и трудностей со сбытом продукции производители больше не испытывали. Нацистская пропаганда превозносила эти достижения как доказательство превосходства национал-социализма над «еврейской» либеральной демократией и предрекала последней скорую гибель во всем мире.

Конец либерализма? Кризис действительно поставил либеральную демократию на грань гибели даже в странах с давними и прочными традициями свободы. Во Франции ситуация во многом угрожающе напоминала ту, что сложилась в Германии в 1932 году – та же череда правительственных кризисов, тот же быстрый рост популярности коммунистов и крайних националистов… Фактически республика балансировала «между двух огней» до самого конца 30-х годов, и была очень ослаблена постоянной внутренней борьбой.

В Швеции и других скандинавских странах избиратели доверили «лечение» экономики социал-демократам, которые начали реформировать свои государства в направлении социализма – выравнивать доходы с помощью прогрессивных налогов, национализировать некоторые отрасли экономики, создавать систему социальной помощи. Скандинавский опыт был уникален тем, что собственники с пониманием встретили эту политику и добровольно пошли на серьезные материальные жертвы ради сохранения гражданского мира. Социал-демократы с тех пор стали почти бессменной правящей партией в Швеции до самого конца века.

Твердых и убежденных приверженцев либеральных принципов в мире оставалось с каждым годом экономического спада все меньше – и они чувствовали, что в неизменном виде либеральное государство сохранить не удастся. Чтобы не быть сметенным «красной» или «коричневой» диктатурой, государство-«ночной сторож» должно было обучиться новым «профессиям»: стать покровителем малоимущих, работодателем для безработных, судьей в конфликтах предпринимателей с рабочими, гарантом надежности банковских вкладов – в общем, ему предстояло взять на себя ответственность за благополучие всего населения.

Все это требовало резкого усиления исполнительной власти, повышения налогов и умножения госслужащих, а значит, таило в себе угрозу традиционным свободам. Получалось, что спастись от коммунизма и фашизма можно, только приняв на вооружение некоторые из их идей и методов.

«Поступиться принципами» и признать, что без государственного вмешательства в экономику не обойтись, пришлось в 30-е годы всем, даже американцам.

«Новый курс» президента Рузвельта.

«Если я окажусь плохим президентом, вероятно, я буду последним президентом...»

(Франклин Рузвельт, 1933 г.)

Три года американцы пытались выбраться из кризиса, ничего в стране не меняя. Но время шло, а дела становились все хуже. Наконец, в 1932 году президентом избрали Франклина Рузвельта, который требовал, чтобы государство активно вмешалось в дела частного бизнеса для общего блага и спасения демократии.

Испросив у Конгресса чрезвычайные полномочия для борьбы с кризисом, новый президент впервые привлек к управлению государством профессиональных экспертов-экономистов (раньше вполне обходились юристами). Государство взяло под жесткий контроль денежную систему страны, ликвидировало слабые банки и помогло сильным, «рассекретило» операции по купле-продаже акций и пресекло тем самым темные махинации на бирже, стало контролировать выпуск акций компаниями, заставило предпринимателей находить общий язык с профсоюзами, стало платить фермерам премии за сокращение посевов и тем самым предотвращать чрезмерное падение цен на сельхозпродукцию, в первый же год выплатило помощь 30 млн. малоимущим, организовало для миллионов безработных общественные работы («за харчи» или за символическую плату) и систему профессиональной переподготовки и т. д.

Почти все эти меры выходили за рамки полномочий, отведенных президенту конституцией США, и были опротестованы Верховным судом. Политические противники – республиканцы – клеймили Рузвельта то «красным», то «фашистом», хотя его «новый курс» в дейстивтельности принципиально отличался от любой диктатуры. Свободы слова, печати, собраний, митингов были не только сохранены, но и расширены – были сняты ограничения на деятельность профсоюзов. Частная собственность осталась неприкосновенной. Политические противники президента сохранили полную возможность подвергать его уничтожающей критике – Рузвельт отвечал только словом, разъясняя стране смысл своих действий в еженедельных радиообращениях (их назвали «беседами у камелька»). И американцы поддержали «новый курс» Рузвельта, повторно избрав его президентом в 1936 г. – тем самым спор с Верховным судом был автоматически разрешен в пользу президента.

Президентская администрация действовала зачастую методом проб и ошибок, не всегда удачно, и, хотя ситуация в стране стабилизировалась, добиться серьезного экономического роста и сокращения безработицы в 30-е годы Рузвельту так и не удалось. Но он смог добиться более важного – общественного согласия в стране, а значит, упрочения демократии. Постепенно даже его политические противники признали, что государственное вмешательство в экономику – это еще не коммунизм, сильная президентская власть – еще не диктатура, а право не умереть с голоду так же должно гарантироваться человеку государством, как и право собственности. Так возник «новый либерализм», получивший всеобщее признание на Западе десятилетие спустя.

Кризис и международные отношения. Экономический кризис похоронил все попытки налаживания системы международного права, предпринимавшиеся после I Мировой войны. Каждое государство спасалось в одиночку, «огораживая» свою экономику от конкурентов барьерами высоких таможеных пошлин. Мировая торговля резко сократилась. Каждый стал «сам за себя» и в политике, преследуя в ней только свои собственные близкие выгоды. От былого сотрудничества стран-победительниц в Европе не осталось и следа. Лига Наций потеряла свой и без того не слишком высокий авторитет.

Для руководителей СССР кризис стал симптомом близкого краха всей капиталистической системы. Рост популярности коммунистов в Западной Европе дал московскому руководству Коминтерна возможность активно способствовать наступлению этого краха. Сталин, в руках которого к концу 20-х годов сосредоточилась полная власть и над Коминтерном, и над страной, круто изменил внутреннюю политику – все силы, все ресурсы советского государства отныне были брошены на наращивание военной мощи.

Вопросы и задания

1.  Чем отличался экономический кризис 1929–32 гг. от всех предыдущих кризисов?

2.  Можете ли вы предположить, почему он оказался настолько разрушительным?

3.  Почему кризис повсеместно способствовал росту популярности коммунистов и фашистов?

4.  Можно ли утверждать, что Гитлер пришел к власти в Германии законным, демократическим путем?

5.  Чем отличалось нацистское государство в Германии от фашистской диктатуры в Италии?

6.  Почему диктаторы успешнее боролись с экономическим спадом, нежели демократические правительства?

7.  В чем заключался смысл «нового курса» ?

8.  От каких прежде незыблемых «аксиом» пришлось отказаться западным либералам под воздействием кризиса?

Глава 4

Тоталитарное государство в ссср

Надо совершенно сорваться с европейских рельсов и, выбрав совсем другой путь, - стать, наконец, во главе умственной и социальной жизни человечества. [Для этого нужно перейти ] к организации, которая есть не что иное, как хронический деспотизм,.. постоянная и привычная принудительность всего строя жизни...

К. Леонтьев, русский философ, XIX в.

В 20-е годы СССР экономически еще больше отстал от развитых стран Запада, чем Российская империя: советская промышленность смогла за годы нэпа лишь восстановить производство в объеме 1913 года, тогда как на Западе довоенный уровень был к 1928 г. превзойден в 1,5 раза.

Из великой державы, какой была Российская империя, страна превратилась в изгоя мировой политики, пугающего своей идеологией, но слабого в военном отношении. Внешнеполитические амбиции большевиков, связанные с идеей мировой революции, конечно, не позволяли им примириться с таким положением. Проблема заключалась лишь в одном: где взять средства, необходимые для быстрой индустриализации страны и наращивания ее военной мощи. Об этом в 20-е годы шли бурные дискуссии между «правыми» и левыми» в партийном руководстве.

«Левые» (Троцкий и др.) доказывали, что деньги можно только насильственно «выкачать» из деревни, и делать это нужно как можно быстрее; «правые» (Бухарин, Рыков) возражали против насилия и полагали, что средства для инвестиций можно накопить постепенно: сначала увеличить выпуск товаров массового спроса, а получаемые от их продажи прибыли пускать на развитие тяжелой промышленности. Сталин сначала поддерживал «правых» и с их помощью исключил из партии «троцкистов», а самого Троцкого выслал из страны. После этого он немедленно приступил к осуществлению грандиозной программы, превосходившей по жестокости и размаху самые смелые планы своих недавних противников. Решено было в кратчайшие сроки превратить СССР («стратегическую базу мировой революции») в мощную военно-промышленную державу, не считаясь ни с какими жертвами.

«Раскулачивание»и коллективизация. В 1928 г. снова, как в годы гражданской войны, крестьян, не желавших продавать государству хлеб по заниженным ценам, стали называть «саботажниками», вновь началось принудительное изъятие хлеба из крестьянских амбаров. Эти меры стали началом новой, невиданной в истории кампании – массовой «коллективизации» крестьянских хозяйств.

Осенью 1929 года по решению ЦК ВКП(б) по всей стране развернулась гигантская операция «раскулачивания». Местные власти с помощью деревенских «бедняцких активистов» выгоняли из домов «кулацкие» семьи и ссылали их либо в соседние области, либо в необжитые районы Севера, Сибири, Казахстана. Для каждого района, для каждой деревни, не исключая и самых бедных, был составлен обязательный план по «раскулачиванию», поэтому в «кулаки» могли записать любого, кто жил хоть чуть-чуть лучше соседей. В среднем за годы коллективизации разорению и высылке («навечно»!) подверглись от 10 до 15% дворов[185].

Деревня была не только «очищена» от наиболее самостоятельных и активных хозяев, но и деморализована: большинство из оставшихся крестьян не заступились за своих соседей («только бы не меня!»), многие так или иначе содействовали этим расправам и даже участвовали в дележе конфискованного имущества сосланных. В такой обстановке зимой 1929 - весной 1930г. началась «сплошная коллективизация»: принудительное объединение всех нераскулаченных крестьян в общие хозяйства – колхозы. Фактически это была та же конфискация главного крестьянского имущества – земли, скота, орудий труда.

Технология «великого перелома». Формально вступление в колхоз было добровольным, но отказываться было небезопасно. Для непокорных было введено новое уголовное определение – «подкулачник», которое давало властям право выселить строптивца из деревни и конфисковать его имущество, даже если он всю жизнь перебивался «с хлеба на квас».

Тем не менее отобрать тяжким трудом нажитое имущество у подавляющего большинства (около 80%) населения страны было нелегко. В начале 1930г. в различных районах СССР вспыхнуло до 2 тыс. вооруженных выступлений. Иногда крестьянские волнения перерастали в настоящие массовые восстания, для подавления которых приходилось применять не только пехотные части и конницу, но даже бомбардировочную авиацию.

К весне 1930 г. в колхозы были записаны больше половины семей. Подавляющее большинство крестьян воспринимали свое вступление в колхоз не как начало новой трудовой жизни, а как конец жизни вообще – подписав заявление, они резали подлежащих сдаче в общественное стадо своих овец, свиней, коров и даже лошадей («конец света!»). За несколько месяцев поголовье скота сократилось больше, чем за все годы гражданской войны: лошадей и коров – на 1/3, свиней – вдвое, овец – в 2,5 раза, сколько было порезано домашней птицы – никто не считал[186].

Заставив людей записаться в колхоз, отдать свою землю, государство в этот первый год не смогло заставить их работать – весенний сев 1930 года на колхозных полях был сорван. Осознав это, Сталин предпринял «тактическое отступление»: газета «Правда» опубликовала его статью, в которой осуждались насильственные методы коллективизации и объявлялось, что все желающие могут из колхозов выйти. К единоличной жизни тут же вернулась половина «записавшихся» – но оказалось, что возобновить свое хозяйство практически невозможно: сданный в общее стадо скот возвращать никто не собирался, а условия для «единоличников» создавались во всех отношениях невыносимые (вплоть до того, что в районы с низким процентом коллективизации переставали завозить какие-либо товары). Уже на следующий год почти все вышедшие вынуждены были вернуться в колхозы – на этот раз вполне «добровольно».

В 1932 году Советское государство приняло одно из самых своих драконовских постановлений, прозванное в народе «законом о трех колосках», по которому колхозников стали сажать в концлагеря на 10 лет даже за малейшее хищение колхозного имущества[187]. Вопрос о том, кому на самом деле принадлежит колхозная («коллективная») собственность, был окончательно закрыт.

Выгоды от коллективизации для государства проявились очень быстро. Хотя надой от колхозной коровы в среднем снизился почти до «козьего» уровня (менее 1000 литров в год), а сбор зерна упал на 10%, но зато государственные заготовки увеличились сразу вдвое – выкачивать урожай из «общего» колхозного амбара оказалось гораздо сподручнее. На запад и к морским портам потянулись эшелоны с зерном – в 1931 г. его экспорт по сравнению с 1929 г. вырос в 17 раз! В эти кризисные годы мировые рынки были затоварены, и хлеб продавался по бросовым ценам; но чем ниже падали цены, тем больше хлеба вывозилось из СССР – ведь государству, в отличие от фермеров, он доставался практически даром. А человеческих жизней никто не считал.

«Голодомор». В конце 1932 - первой половине 1933 года разразилась катастрофа. Урожай был собран не слишком большой, но уже не погода определяла судьбу земледельцев – после обязательной сдачи зерна государству и еще одной, дополнительной реквизиции колхозные амбары самых хлебных губерний (Украина, Поволжье, Сев. Кавказ, Зап. Сибирь) остались пустыми. Начался голод – голод, сташнее, опустошительнее которого не знала отечественная история, первый голод, который сознательно организовало само государство.

Вымирали целые деревни, из жалости родители убивали собственных детей, было и людоедство. Толпы обезумевших и обессилевших от голода крестьян брели к железным дорогам, по которым мимо них под охраной шли составы с экспортным хлебом (3,8 млн. т в 1932 и 1933 гг.), подходили к оцепленным войсками городам и умирали на их окраинах.

Ни едного слова о происходящей трагедии не просочилось в коммунистическую печать, воспевавшую победы колхозного строя. Никто тогда не считал, сколько населения мучительно вымерло в тот страшный год. По разным сегодняшним оценкам жертвами этого голода стали от 5 до 10 миллионов человек.

Это был последний удар, окончательно обескровивший деревню, от которого она уже не смогла оправиться – открытые выступления против «колхозного строя» прекратились. К середине 30-х годов почти 100% крестьян уже работали в колхозах.

Прикрепление к земле. Бежать в города крестьяне начали с самого начала коллективизации (в 30-е гг. из деревни было «выдавлено» 15-20 млн. чел.). В 1933 году, когда бегство из деревни стало приобретать угрожающие масштабы, в стране была введена паспортная система. Паспорта со штампом о прописке по месту жительства получили горожане, обитатели рабочих поселков, но деревенским жителям паспортов не выдали – они потеряли возможность не только перебраться в город, но даже без разрешения начальства переселиться в другую деревню.

Российское крестьянство было фактически обращено в сословие государственных рабов, трудившихся под страхом суровых наказаний под постоянным надзором армии чиновников. Главным источником средств к существованию для них на долгие годы стали мизерные приусадебные участки. «Общественное» сельское хозяйство на все последующие десятилетия стало самой малопроизводительной, «лежачей» отраслью советской экономики.

«В освобожденной от помещиков России введено новое крепостное право. Это была победа, от которой ахнул весь мир. Многие усомнились в праве и способности русского народа на историческое существование. Более 100 миллионов людей покорно надели на себя ярмо, отмстив лишь рабским саботажем и падением труда».

Г. Федотов, философ, эмигрант

Мобилизация ресурсов. Покончив с частным предпринимательством, государство на полную мощность включило все механизмы перекачивания средств из карманов граждан в свой бюджет. Рабочих и служащих принуждали отдавать по месячной зарплате (а то и по две) на облигации государственного «займа индустриализации» (такие «пожертвования» населения многократно превышали доходы, которые казна получала от госпромышленности). Резко возросло производство водки, и в госбюджет потекли «пьяные» деньги в невиданном прежде количестве. Поскольку всех этих средств все равно не хватало на гигантское строительство, государство принялось активно печатать для своих нужд бумажные деньги – покупательная способность рубля уменьшалась, а вместе с ней «облегчалась» и зарплата у всех работников. С 1928 до 1935 года основные продукты питания выдавались по карточкам (при этом только каждый десятый имел право на «мясной» талон, а лишь каждый двадцатый – на масло). Стала хронической нехватка самых необходимых предметов обихода – одежды, обуви и др. (и по-прежнему, даже еще острее – жилья).

На экспорт пошло всё, что только можно было найти в стране и продать за валюту – вывозились меха и лен, лес и нефть, зерно и шедевры искусства Эрмитажа, иконы и драгоценности Алмазного фонда. По всей стране шли аресты вчерашних предпринимателей-«нэпманов», от которых требовали сдачи государству золота и валюты.

Практически вся экспортная выручка шла на закупку новейшей западной техники. В 1931 г. СССР закупил на мировом рынке треть продававшихся там машин и заводского оборудования, а в 1932 г. – половину!

Индустриализация. Параллельно с колхозным «переломом» деревни начало разворачивачиваться огромное промышленное строительство. Принятый в 1928 году государственный план развития экономики был объявлен законом, неисполнение которого приравнивалось к уголовному преступлению. Все силы и средства были брошены на создание тяжелой промышленности.

Одновременно начали строить более полутора тысяч новых крупных предприятий металлургии, машиностроения, химии, энергетики, угольных и рудных шахт и разрезов (и ежегодно количество новых начинающихся строек все увеличивалось). Государство было в состоянии снабдить всем необходимым не больше 60 строек, а бесперебойно и высокими темпами возводились лишь 14 крупнейших. Началась штурмовщина – тогда это называли «битвой железных строек». Газетные сообщения о возведении гигантов индустрии и впрямь напоминали фронтовые сводки.

Плановые сроки в большинстве случаев были невыполнимы, но признаться в невыполнении государственных заданий для директоров заводов и строек было смертельно опасно – карательные органы и высшие партийные руководители развернули настоящую охоту за «вредителями». Директора, как могли, скрывали истинное положение дел и слали в «центр» сводки о выполнении планов, а в ответ получали новые, еще более увеличенные задания.

Главным орудием труда строителей были кирка, лопата да тачка – это было гораздо дешевле для государства, чем закупать за валюту экскаваторы и подъемные краны. Коллективизация дала огромное количество почти даровых рабочих рук – крестьяне, бежавшие от колхозов в города, готовы была работать за любую, даже самую ничтожную плату и жить в любых условиях. Американского образца завод часто возвышался посреди наскоро слепленного барачного рабочего поселка и землянок первостроителей.

«...Я работал в Магнитогорске вместе с простыми людьми... Я увидел, как построили великолепный завод. Я увидел много пота, крови и слез.

Четверть миллиона человеческих душ – коммунистов, кулаков, иностранцев, татар, осужденных саботажников и масса голубоглазых русских крестьян – строили самый большой сталелитейный завод в Европе посреди голой уральской степи. Деньги текли, как песок сквозь пальцы, люди замерзали, голодали и страдали, но строительство продолжалось в атмосфере равнодушия к отдельной человеческой личности и массового героизма, аналог которому трудно отыскать в истории...

Начиная с 1931 года Советский Союз тоже вел войну, и люди проливали пот, кровь и слезы. Людей убивали и ранили, женщины и дети замерзали и погибали, миллионы голодали, тысячи проходили по судебным процессам и были расстреляны во время кампаний коллективизации и индустриализации. Я мог бы побиться об заклад, что только одна битва русских за создание черной металлургии повлекла за собой больше жертв, чем битва на Марне. В 30-е годы русские постоянно воевали».