Россия в истории мировой цивилизации IX–XX вв (стр. 16 )

Главным препятствием на пути к новой системе хозяйствования была община, распоряжавшаяся крестьянской землей. Поэтому первые меры правительства были направлены на то, чтобы освободить готовых к самостоятельности хозяев от власти деревенского “мира”.

В начале 1906 г. все выкупные платежи за полученную крестьянством в 1861 году землю были отменены, и свободная от долгов земля стала окончательно собственностью сельских общин. В ноябре того же года постановление правительства провозгласило право любого домохозяина выйти из общины, и при этом ту часть общинной земли, которой он в это время пользовался (надел), закрепить за собой полностью - в частную собственность - и навсегда - с правом завещать ее своим наследникам. Окончательно закрепить за собой надел крестьянин мог и без согласия односельчан, с помощью государственных землемеров.

Ход аграрной реформы. Год крестьяне присматривались к своим новым правам. Затем в 1908 году полмиллиона хозяев вышли из общин, а в следующем году их число увеличилось еще больше. Половина из них тут же продавала свою землю Крестьянскому банку и уходила из деревни.

Но - “гладко было на бумаге, да забыли про овраги...”. Хоть земля у вышедшего из общины крестьянина превращалась в его собственность, но от этого больше ее не становилось. Ни удобрения, ни высокоурожайные сорта, ни плуг вместо деревянной сохи не могли появиться вдруг - хозяйствовать приходилось пока по-старому, и земли не хватало по-прежнему. Разбогатеть на “приватизированном” клочке было трудно, а попытка прикупить земли через банк для многих кончалась плачевно: каждый пятый хозяин, купивший землю в рассрочку, не смог выплатить кредита и был согнан с земли.

Жить одиночкой в деревне, и, тем более, на хуторе, было нелегко, а порой и невозможно - за общиной оставались общественные пастбища (куда скотину “единоличников” уже не пускали), хуторянам надо было рыть собственные колодцы, далеко становилось от базара, лавки, от фельдшера, от школы для детей. А кроме того, требовалось охранять свои новые владения, занимая иногда буквально “круговую оборону” от общинников, которые к своим отколовшимся бывшим соседям относились недоброжелательно. Хуторянин для деревни становился чужаком, отступником от “мира”, и уже не считалось большим грехом потравить скотиной его посевы или исподтишка покалечить его корову или овцу. Нередки были избиения новых “частников”, поджоги их домов.

За десять лет проведения аграрной реформы из общины выделилось чуть больше 20% хозяев (причем половина из них, распродав землю и имущество, покинула деревню). Даже многие богатые крестьянские семьи предпочитали оставаться в общине, прикупая дополнительно к своим наделам “частные” куски в ближайших окрестностях. Подавляющее большиство крестьян продолжали упорно держаться общины, надеясь в конце концов всем “миром” завладеть помещичьей землей. Число желающих выйти из общины и стать полностью самостоятельными хозяевами, довольно большое в первые годы реформы, все более и более сокращалось, пока и вовсе к 1916 году почти не сошло на нет.

Проекты других реформ. Столыпин добивался того, чтобы обещания царского Манифеста 17 октября превратилсь в действующие законы. Его правительство подготовило целый ряд законопроектов, которые должны были на деле обеспечить свободу совести и отменить притеснения людей, не принадлежащих к официальной православной церкви; предполагалось ввести всеобщее начальное образование через широкую сеть светских (нецерковных) школ; намечалось значительно усилить роль и влияние “новых” крестьян-землевладельцев в решении всех местных дел в земствах и т. д. Столыпин попытался облегчить положение городских наемных работников: заставить раскошелиться предпринимателей на лечение заболевших или получивших производственные травмы рабочих, сократить рабочий день, узаконить право рабочих частных предприятий на забастовку.

Все эти законопроекты проходили и через Думу, и через все многочисленные обсуждения и согласования с огромным трудом. Так же трудно и очень медленно они претворялись в жизнь. У реформаторов оставалась только одна надежда - время. “Дайте государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России”, - заклинал премьер-министр. Однако времени на мирную, но столь медленную эволюцию история России не отпустила...

Оказалось, что сочтены дни жизни и самого Столыпина. В стране установилось относительное спокойствие, и у Николая II крепло убеждение, что 1905 год был несчастной случайностью и более не повторится, а потому в продолжении реформ особой надобности нет. Был у него и личный мотив - последний русский царь с трудом терпел рядом с собой людей умных, с сильным и независимым характером. И хоть Столыпин прилагал все усилия для укрепления монархии, он скоро стал неугоден царю и его ближайшему дворцовому окружению. Убийство главы правительства террористом в 1911 г. произошло в предверии его неизбежной отставки и было воспринято царской семьей с едва скрываемым облегчением[158].

Последние мирные годы.. После убийства Столыпина временное политическое затишье в стране закончилось. Вновь поползли вверх кривые забастовок и крестьянских волнений; стали обостряться отношения между царскими министрами и Думой. В непримиримую оппозицию к правительству оказалась отброшена даже самая умеренная либеральная партия «Союз 17 октября» («октябристы»), безусловной поддержкой которой пользовался Столыпин. Николай II не разгонял Думу лишь из опасения испортить свою репутацию за границей.

Между тем экономика страны переживала бурный рост. Невиданные урожаи 1909–1910 годов и рекордный экспорт зерна при повышении именно в это время мировых цен на продовольствие влили в российскую экономику массу валютных доходов. Усилился и приток иностранных кредитов и инвестиций. Темпы промышленного роста страны в годы, предшествующие I мировой войне, были самыми высокими в мире. Цены на акции предприятий росли так быстро, что на биржах начался настоящий ажиотаж. Современник (один из великих князей) так описывал атмосферу последних предвоенных лет:

«Во время переписи населения Петербурга, устроенной в 1913 году, околожителей обоего пола были зарегистрированы в качестве биржевых маклеров. Адвокаты, врачи, педагоги, журналисты и инженеры были недовольны своими профессиями. Казалось позором трудиться, чтобы зарабатывать копейки, когда открывалась полная возможность зарабатывать десятки тысяч рублей посредством покупки двухсот акций Никополь-Мариупольского металлургического общества... Офицеры гвардии, не могшие отличить до сих пор акций от облигаций, стали с увлечением обсуждать неминуемое поднятие цен на сталь. Светские денди приводили в полное недоумение книгопродавцев, покупая у них книги, посвященные сокровенным тайнам экономической науки... Отцы церкви подписывались на акции, и обитые бархатом кареты архиепископов виднелись вблизи бирж.

Но деревенская жизнь менялась гораздо медленнее, чем городская, и чем быстрее развивалась страна, тем глубже становилась ужасавшая еще славянофилов культурная пропасть между городским «образованным меньшинством» и народными «низами». Для абсолютного большинства крестьян лозунги политической свободы и прав человека ничего не значили, а думские оппозиционеры – равно и либералы, и социал-демократы, и эсеры – были не менее (если не более) чужды, чем царь и его чиновники. Это знали и понимали все, но лишь немногие готовы были сделать из этого факта практические выводы:

«Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, – бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной». (О. Гершензон. Из сборника «Вехи», 1908 г.)

С негодованием отвергнув этот «реакционный» призыв, большинство интеллигенции продолжало непримиримо бороться против самодержавия, методично добивая авторитет царя в глазах крестьян. Крестьяне же, крепко держась общины, надеялись при удобном случае избавиться от любых «господ» и завладеть помещичьей землей.

“Что же, теперь умней будем. Зря соваться не станем. Ждем войны. Война беспременно будет, тогда конец вам... . Потому что воевать мы не пойдем, воюйте сами. Сложим ружья в козлы, и шабаш. Которые дымократы, мужички, значит, начнем бить белократов - вас, господ... . Всю землю начисто отберем и платить ничего не будем.” (из разговора “по душам” помещика с крестьянином после I революции)

вопросы и задания

1.  Почему в России в XIX веке реформы давались самодержцам гораздо труднее, чем в предыдущем столетии?

2.  Почему из поражения в Крымской войне правительством был сделан вывод о необходимости срочной отмены крепостного права?

3.  В чем был общий смысл всех реформ, проведенных в царствование Александра II? Можно ли назвать их либеральными и почему?

4.  Почему после реформ Александра II промышленность в России стала развиваться гораздо быстрее?

5.  Почему России, в отличие от стран Западной Европы, удалось избежать в XIX веке серьезных внутренних потрясений и революций?

6.  Почему в начале ХХ века этой стабильности пришел конец?

7.  Можно ли сказать, что Столыпин завершил дело, начатое Александром II?

Раздел VII

мир и война империй

Двадцатый век - не в календарном, а в историческом смысле - начался с I Мировой войны. Эта война стерла с карты Европы древние империи, окончательно “расселив” многие народы по “отдельным национальным квартирам”, лишила корон трех могущественнейших императоров, взметнула на вершину власти в России никому не ведомую до тех пор политическую силу - и заставила человечество впервые задуматься о том, как сделать так, чтобы войн больше не было...

Глава 1

мир в руках империй

Европейские “великие державы”. Весь мир к началу ХХ века зависел от Европы. В самой же Европе судьбами мира распоряжались несколько “великих держав”.

“Великая держава” - это не просто сильная в экономическом и военном отношении страна, а страна, стремящаяся эту силу постоянно демонстрировать и доказывать, активно вмешиваясь во все международные дела.

США, например, великой державой не считались: хотя уже в начале ХХ века они были самой богатой и промышленно развитой страной мира[159], но при этом имели маленькую армию и старались не вмешиваться в большую европейскую политику. Напротив, Италия не обладала ни экономической, ни особой военной мощью, но исключительно активно действовала на международной арене, добиваясь, чтобы и ее все считали великой державой.

Реально европейская и мировая политика находилась в руках пяти держав - Великобритании, Франции, Германской империи, Российской империи и Австро-Венгрии.

Эти государства ревниво следили друг за другом, и если одно из них получало возможность “слишком” усилить свои позиции, остальные готовы были объединиться, чтобы помешать этому.

Великобритания была лидером колониальной гонки и во многом эталоном для других европейских держав. Ее обширные колонии во всех частях света к началу ХХ века составляли с метрополией единый экономический организм. 80% необходимого англичанам продовольствия завозилось морем из колоний, и во многм благодаря этому Англия стала самой “городской” страной мира (в начале ХХ века в городах жило уже 75% ее населения). Британская промышленность всегда была в достатке обеспечена заморским сырьем, в колониях же находила широкий сбыт значительная доля товаров, производимых британской промышленностью.

Империя была не только основой экономического могущества Англии, но и составляла предмет ее национальной гордости, именно в ней нашла свое наиболее полное воплощение “британская идея”[160]. Многие англичане искренне считали, что их страна, приобретая все новые и новые колонии и “сферы влияния”, выполняет великую миссию - несет свет цивилизации отсталым народам, причем делает это лучше, чем любое другое европейское государство. Они были убеждены в том, что чем больше в мире британских колоний, тем лучше для мира. Англичане гордились тем, что именно их страна первой в мире запретила работорговлю и вообще рабство, что она не допускает такого произвола своих торговцев и чиновников в подвластных странах, как другие, и меньше прибегает к грубо-насильственным методам расширения империи.

Гигантскую империю нужно было охранять от любых посягательств конкурентов, и с этой целью англичане не жалели средств на свои военно-морские силы. Традиционно Британия считала себя в безопасности только в том случае, если ее военный флот превосходил по мощи два следующих за ним флота вместе взятых. (это означало, что даже если две европейские державы, имеющие самые мощные военно-морские силы, объединятся против Англии, она сможет обеспечить не только неприступность самих Британских островов, но и защитить морские коммуникации империи). Ради той же цели Британия стремилась не выпускать из своих рук контроля над важнейшими морскими путями (Гибралтар, Суэцкий канал, Аден, Сингапур, Кейптаун).

Охраняли свою империю англичане очень активно, наступательно. Стремясь, например, оградить от возможных вторжений Индию, Англия расширяла свое влияние в сопредельных государствах - Афганистане и Персии; чтобы надежно контролировать драгоценный Суэцкий канал, прочно подчинили себе Египет; для того, чтобы защитить британские интересы в Южной Африке, раздавили бурские республики[161] и т. д. и т. д...

Франция переживала на рубеже XIX - XX веков тяжелый период своей истории. Пережив за столетие четыре революции, сменив три династии на королевском престоле, испытав страшное поражение и оккупацию, страна в 1870 году в третий раз - и уже окончательно - стала республикой. В первые десятилетия своего существования эта “Третья республика” переболела всеми болезнями молодой демократии. Общество сотрясали следовавшие один за другим громкие политические скандалы: торговля государственными наградами в президентском дворце, откровенная продажность большинства депутатов парламента, разорение сотен тысяч мелких вкладчиков при крушении жульнических компаний, продажа секретных документов Генштаба немцам и осуждение по этому делу невиновного (“дело Дрейфуса”)... Все это не раз ставило Францию на грань политического кризиса, раскола общества. Но самой острой болью для французов оставалось неотмщенное национальное унижение позорно проигранной франко-прусской войны, потеря былого авторитета страны в мире.

Наголову разгромленная объединившейся Германией в 1870г., Франция потеряла главную базу своей тяжелой промышленности - богатые углем и железной рудой Эльзас и Лотарингию, вынуждена была выплачивать победителю колоссальную контрибуцию. Страна понесла не только материальный и моральный урон, но и потеряла ощущение безопасности - на востоке от нее образовалось мощное германское государство, противостоять которому в одиночку Франция была не в состоянии (Германия могла выставить армию, вдвое более многочисленную, чем французская). Смириться с этим было очень трудно.

Приобретение колоний стало для Франции в первую очередь способом восстановления национального престижа[162]. Экономика страны (в отличие от Англии) не слишком нуждалась в колониях: французской промышленности еще вполне хватало внутреннего рынка, а банкирам - рынков европейских стран. Военные экспедиции и содержание колониальной администрации стоили дорого и не окупались прибылями от торговли с колониями. В целом Франция расширяла свою империю чуть ли не “себе в убыток” - но национальный престиж перевешивал меркантильные соображения.

За последнюю треть XIX века Франция расширила свои владения более чем в десять раз.

Германия. Объединитель Германии и ее первый канцлер (глава правительства) Отто фон Бисмарк понимал, что, разгромив Францию, его страна тоже не может чувствовать себя в безопасности. Сама по себе Франция была не опасна, но она непременно присоединилась бы к любому государству, с которым у Германии испортились бы отношения. И Бисмарк посвятил всю свою энергию и дипломатическую изобретательность именно тому, чтобы лишить Францию возможных союзников. Ради этого во внешней политике он действовал очень аккуратно, старался не нажить своей стране врагов в Европе, стремился поддерживать добрые отношения со всеми великими державами.

В это время Европа переживала настоящую лихорадку колониальных захватов. В Германии также были влиятельные круги, стремившиеся включиться в эту гонку и требовавшие от правительства поддержать их. Однако Бисмарк готов был уступать подобным требованиям лишь в тех случаях, когда это не обостряло отношений с возможными союзниками Франции: Англией и Россией. Он считал, что погоня за колониями пока что является для Германии непозволительной роскошью - ведь пока она еще не обеспечила себе гораздо более необходимого: прочной безопасности в Европе[163].

Пока был жив первый кайзер (император) объединенной Германии Вильгельм I, Бисмарк крепко держал внешнюю политику страны в своих руках. Его усилия приносили плоды: Германии удалось заключить союз с Австро-Венгрией и Италией (“тройственный союз”), а ни одна из великих держав военного союза с Францией не заключила.

Однако в 1888 году Вильгельм I умер. Новому кайзеру - молодому и амбициозному Вильгельму II - политика Бисмарка казалась слишком ограниченной, “старомодной”, лишенной мирового размаха. Он отправил старого канцлера в отставку и взял бразды правления в собственные руки.

Вильгельм II и его новые министры считали, что стране, имеющей самую сильную сухопутную армию на континенте и самую мощную тяжелую промышленность (по производству стали Германия к концу XIX века вышла в европейские лидеры), не пристало, как “бедной родственнице”, стоять в стороне, пока другие делят мир.

Австро-Венгрия была империей старого, средневекового типа. Престарелый император Франц-Иосиф правил государством, в котором большинство населения составляли не австрийские немцы, а венгры и славяне - чехи, словаки, словенцы, боснийцы, хорваты, украинцы, поляки, сербы. Каждый из этих народов жил компактно на своей исторической территории и в принципе был способен создать собственное жизнеспособное государство или присоединиться к единоплеменникам, живущим рядом по другую сторону границы. Из всех народов империи равноправия с австрийцами смогли добиться только венгры.

В 1867 году Австрийская империя была преобразована в двуединую монархию Австро-Венгрию с двумя государственными языками, двумя парламентами, двумя правительствами, отдельными австрийской и венгерской армиями (общими для Венгрии и Австрии, собственно, остались только император и внешняя политика). Полученное венграми равноправие подхлестнуло национальные чувства славянских народов Австро-Венгрии, однако их попытки обрести самостоятельность тщательно “затаптывались”. Понимая, что рост славянского национализма ставит под угрозу само существование империи, и австрийское, и венгерское правительства ограничивали применение национальных языков не только в госучреждениях, но и в школах, пытаясь таким образом добиться “ассимиляции” славян[164].

Борьба со славянским национализмом неизбежно сталкивала Австро-Венгрию с Россией, которая в XIX веке стремилась играть роль покровительницы славянства. Националистические чувства, всплеск которых российское общество переживало вместе со всей Европой, выливались в мечту о сильном и независимом славянском мире, объединенном вокруг России. И авторитет российских самодержцев внутри страны во многом зависел от того, насколько успешно они могли действовать в этом направлении.

Россия - империя. Гордое звание империи российское государство присвоило себе еще в начале XVIII века (в 1721г. после победы над Швецией). В то время это было скорее заявкой на будущее, заветом Петра I. Его преемники на троне последовательно и неуклонно продолжали раздвигать границы государства. В XIX веке Россия отвоевала у Швеции Финляндию, присоединила Закавказье и Кавказ, Среднюю Азию. Так же, как и остальные великие державы, она активно расширяла свои сферы влияния даже там, где это не сулило в обозримом будущем каких-либо экономических выгод. Заморские колонии сухопутную империю не интересовали, но в сферу ее геополитических интересов входили все территории, прилегающие к ее протяженной южной границе.

К XX веку Российская империя занимала уже шестую часть земной суши. Русские составляли около половины населения страны. Поражало многообразие жизненных укладов и вер более чем ста народов, оказавшихся под властью русских царей: православные русские, украинцы и белорусы, русские старообрядцы; христиане восточного толка Закавказья; католики, униаты и протестанты Польши, Прибалтики и Финляндии; иудеи, рассеянные в западных губерниях; мусульмане Кавказа, Поволжья и Средней Азии, буддисты калмыки и буряты; идолопоклонники Сибири и Дальнего Востока. Горожане давних промышленных центров были такими же поддаными династии Романовых, как и степные кочевники, кавказские горцы, земледельцы среднеазиатских оазисов или охотники и собиратели Сибири (вполне официально именовавшиеся "бродячими инородцами").

До поры до времени многие народы империи сохраняли возможность самостоятельно решать вопросы своей внутренней жизни. Иногда такая автономия была оговорена законами (Финляндия, например, имела свой выборный парламент, свои законы, и даже чеканила собственную монету), но чаще самоуправление осуществлялось "явочным порядком" - у царских наместников хватало ума во многих случаях не навязывать местным жителям чуждых законов, а предоставлять им разбираться с собственными проблемами согласно их традициям и обычаям.

Однако к концу ХIХ века взаимоотношения центральной власти и окраин начали постепенно меняться. Бурно растущая промышленность центральных районов испытывала все большую потребность в сырье и новых рынках сбыта товаров, и поэтому окраины все больше "привязывались" к центру. Российским капиталам, устремлявшимся на окраины империи, нужны были там гарантии российской же законности и языковые ”удобства”; волна крестьян-переселенцев из центральных губерний теснила коренных обитателей восточных и южных областей. Поэтому русский чиновник и полицейский забирали на окраинах все большую силу и активней вмешивались в жизнь "инородцев". Александр III провозгласил и последовательно проводил принцип "Россия - для русских" (имея в виду при этом всю территорию империи).

Этот же принцип стал все больше распространяться и на развитые западные области государства - Польшу, Прибалтику, Финляндию. После подавления русскими войсками двух польских восстаний (1830 и 1863 гг.) открытая борьба за национальную независимость здесь прекратилась, однако стремление к самостоятельности искоренить было невозможно.

Рост национального самосознания в западных областях, а также на Кавказе порождал ответную реакцию российских властей (желание показать, "кто в доме хозяин"): принудительное введение русского языка в местных органах управления, закрытие национальных школ, издательств, последовательное урезание прав местного самоуправления и т. д.

Еще более бесцеремонно политика русификации проводилась по отношению к гораздо более близким по религии и культуре украинцам и белорусам - официально они даже не признавались отдельными народами, а их языки считались "испорченным" русским.

В XX век Российская империя вступила внешне сильным и устойчивым государством. Многочисленная армия и неограниченные ресурсы обеспечивали престиж России на мировой арене и давали ей право голоса во всех международных делах. Этот международный престиж государства был важнейшим условием внутриполитической стабильности. Это был последний аргумент самодержавия, историческое оправдание его сохранения вопреки демократическим веяниям эпохи. Любая внешнеполитическая неудача, «национальное унижение» были для российского самодержца опаснее, чем для любого другого европейского правительства, - и ему труднее было отступать, идти на компромиссы, чем другим лидерам великих держав.

Во многом именно из-за этого Россия оказалась втянутой в 1904 году в войну с Японией, не имея жизненно важных интересов на Дальнем Востоке - и тем страшнее был удар, нанесенный по престижу царя поражением. Однако империя тогда устояла, и русское правительство вскоре вернулось к активной великодержавной политике.

Имперская политика. Взаимоотношения между государствами в XIX - начале ХХ века существенно отличались от нынешних. Ни народы, ни их руководители еще не осознавали, насколько истребительное оружие дала им в руки новая индустриальная цивилизация. Мало кто задумывался, что пулеметы и тяжелая артиллерия, мины и боевые газы, нарождающиеся авиация и бронетехника сделают и победу, и поражение в современной войне одинаково тяжкими и разрушительными. Поэтому войны не слишком боялись и вполне допускали ее возможность и даже необходимость для решения международных споров. Более того - никакое правительство в европейских великих державах не могло быть популярным, если оно готово было сглаживать свои противоречия с соперниками ради сохранения мира. А труднопримиримых противоречий между крупными державами было более чем достаточно.

Каждое из государств стремилось закрепить за собой определенный район мира, чтобы обеспечить внутри него максимально благоприятные условия для “своих” предпринимателей, не допуская туда конкурентов. Государственной собственностью - колониями объявлялись огромные территории (Африка, Южная Азия), у народов которых не было своей сильной государственности. Те же страны, где издавна существовали собственные государства (Персия, Марокко и др.), объявлялись промышленной державой ее “сферой влияния”, и по договоренности со слабыми или продажными местными правителями конкуренты из других развитых стран туда не допускались.

Документом, закрепляющим за страной новую «сферу влияния», мог быть, например, договор с вождем какого-либо африканского племени о том, что он обязуется не иметь дипломатических отношений и договоров с другими европейскими государствами. При этом сам вождь, поставивший крестик под текстом, вовсе не обязательно точно понимал, что означает подписанный им договор - соблюдение его обеспечивал не он, а другая «высокая договаривающаяся сторона».

Отношения между европейскими государствами никогда не были безоблачными, но из-за дележа мира их междоусобицы особенно обострились. Так, с большим трудом удалось погасить угрозу англо-французской войны из-за раздела Африки; десятилетиями продолжалась конфронтация между Англией и Россией, которые в своем встречном расширении в Азии столкнулись “лоб в лоб”. Но самый серьезный общеевропейский конфликт стал назревать тогда, когда на арену мировой борьбы вступила Германия.

Германская экспансия. С приходом к власти молодого кайзера Вильгельма II осторожность и расчетливость во внешней политике Германии сменились высокомерной и неосмотрительной ставкой на силу.

Началось строительство большого военного флота. В Англии к этому отнеслись крайне болезненно. Английское правительство попыталось было договориться об ограничении морских вооружений, но Вильгельм резко отверг эти предложения как “наглость, которая граничит с оскорблением германского народа и его императора”. Отношения с Англией были безнадежно испорчены.

Франция уже давно старалась сблизиться с Россией, и только уговоры и посулы Бисмарка удерживали русского самодержца от такого союза. Но Вильгельм II довольно легкомысленно не обратил внимание на сближение царя с республикой. После нескольких лет раздумий Александр III принял принципиальное решение - в 1893 году был заключен франко-русский военный союз[165]. Теперь Германии пришлось бы в случае новой войны с Францией воевать на два фронта.

Несколько раз Вильгельм пытался вмешиваться в колониальные споры европейских держав, надеясь получить свою “долю”, но не очень успешно. Военные угрозы и требования к Франции поделиться “добычей” не действовали - та уже чувствовала себя под защитой союза с Россией в безопасности. Силовое соперничество с Англией на заморских территориях также было бесперспективным - британский флот был явно сильнее. И тогда Германия обратила свои взоры на восток, надеясь сухопутным путем проникнуть на территории Малой Азии, Ближнего и Среднего Востока. Кайзер Вильгельм во всеуслышанье объявил себя “другом и защитником мусульман”.

Пятисотлетняя Османская империя на карте по прежнему выглядела гигантом - под властью турок все еще оставались Ирак, Сирия, Аравия, Ливан, Палестина, Египет. Но власть султана уже не вызывала былого трепета ни у покоренных в прошлом народов, ни у самих турок. Некогда грозный повелитель стал игрушкой в руках дворцовых интриганов. Правители провинций все больше чувствовали себя самостоятельными и независимыми от Стамбула.

Одряхлевшая империя уже давно бы развалилась, если бы не поддержка европейских великих держав (прежде всего, Англии и Франции). Они тоже считали Османскую империю обреченной, но все никак не могли договориться между собой о дележе ее “наследства” - кто будет контролировать оставшиеся без “хозяина” территории.

С начала века Германия особенно активно стала “помогать” Турции сохранить империю, рассчитывая проникнуть и укрепиться в ее арабских владениях. Кайзеровское правительство предоставляло султану крупные займы, присылало своих советников и инструкторов для обучения армии и постепенно превратило Турцию в своего послушного союзника. Турция разрешила Германии проложить по своей территории стратегическую Багдадскую железную дорогу (Берлин - Стамбул - Багдад с дальнейшим выходом в Персию и к Персидскому заливу). Эта магистраль открывала широкие возможности для проникновения немецких товаров и капиталов вглубь Азии, для быстрой переброски туда германских войск (причем по пути, который трудно было перерезать державам-соперницам).

Германский “Дранг нах Остен” (“натиск на Восток”) всерьез обеспокоил обе соперничавшие в Азии великие державы - Англию и Россию.

Великобритания не могла допустить нового конкурента к богатствам Персидского залива, да еще в непосредственной близости от ее самых важных колоний. Россия также не хотела иметь еще одного конкурента в Персии, куда она успела уже вложить немалые капиталы. Но самое главное - германский контроль над Турцией грозил перечеркнуть заветную мечту всех русских правительств последнего столетия - овладение проливами Босфор и Дарданеллы.

«Восточный вопрос», т. е. стремление вытеснить с Балкан Османскую империю и установить там собственный контроль, со времен Екатерины II занимал центральное место во внешней политике России. Мотивы и обоснования этого стремления менялись: Екатерина мечтала воссоздать православную империю с центром в Константинополе, в середине XIX века речь шла уже о помощи «братьям-славянам»; в начале ХХ века зазвучали более практические соображения о стратегической важности этого региона.

После присоединения к России северного Причерноморья (ХУIII век) тамошние степные черноземы стали настоящей житницей страны, а со второй половины ХIХ века там развился и один из самых значительных промышленных районов. Почти все внешнеторговые связи юга России шли через черноморские порты. Значение этого торгового потока многократно возросло, когда после Великой реформы 1861г. стал быстро расти российский хлебный экспорт - главный источник валютной выручки страны. За пятьдесят лет ( гг.) вывоз зерна вырос в 11 раз и составил четверть мирового хлебного экспорта. И почти 90% его шло через черноморские порты! Но для того, чтобы доставить этот хлеб главным потребителям и покупателям, караваны торговых судов должны были проходить в Средиземное море через два узких “горла” - проливы Босфор и Дарданеллы, которые в случае необходимости могли насквозь простреливаться береговой артиллерией. Тот, кто контролировал эти проливы, в буквальном смысле держал Россию за горло (русские дипломаты называли Босфор и Дарданеллы просто Проливами - с большой буквы!).

Однако суть дела, независимо от обоснований, оставалась одной и той же: Россия стремилась завладеть черноморскими проливами (Босфором и Дарданеллами) и расположенной на берегу Босфора столицей Османской импе рии Стамбулом-(Константинополем, Царьградом).

Эта мечта о Константинополе и проливах долго оставалась недостижимой из-за того, что чисто военным путем проблема не решалась. Остальные европейские великие державы сплоченным фронтом выступали против России каждый раз, как возникала угроза военного разгрома Турции. Особенно активно и решительно действовала Англия: с давних пор ее внешняя политика в Европе строилась на противодействии самому сильному из континентальных государств. В наполеоновскую эпоху это была Франция, потом сильнейшей на континенте стала Россия – против нее и были направлены основные усилия английской дипломатии вплоть до самого начала ХХ века.

Однако все изменилось, когда на роль сильнейшего стала претендовать Германия.

Складываются военные блоки. Постепенно, с трудом, но были все же улажены взаимные претензии России и Англии в Азии: территорию “суверенной” Персии (Ирана) они четко разделили на “сферы влияния”, что исключало конкуренцию их торговых, промышленных компаний и банков в экономическом освоении этой страны; Россия “отдала” Афганистан под влияние Англии; в Тибет обязались "не лезть" обе державы; Англия и Франция склонили Японию к уступкам на переговорах с Россиией, и на Дальнем Востоке был заключен прочный мир.

Когда англо-русское соперничество было урегулировано, стал возможным военный союз трех великих держав - Англии, Франции и России, направленный против Германии. Его стали называть “Антанта”(“согласие”).

В свою очередь, Германия склонила к союзу свою былую соперницу - Австрию, на ее стороне готова была воевать и Турция, свою помощь пообещала Италия. Германский военный блок называли Тройственным союзом или блоком центральных держав.

Если суждена еще когда-либо война в Европе, она начнется из-за какого-нибудь ужасно несуразного случая на Балканах.

Бисмарк

Балканский узел В германских планах проникновения на Восток было слабое звено - славянские государства на Балканах, через которые проходил путь из Германии в Азию. Немецкой дипломатии довольно быстро удалось подчинить своему влиянию Болгарию, но Сербия продолжала упорно держаться за союз с Россией, оставаясь "камнем преткновения" для Германии и одновременно последним плацдармом России в борьбе за район Припроливья. Поэтому именно небольшая Сербия оказалась “в фокусе” большой игры великих держав за преобладание в мире.

Настоящей “занозой” Сербия была для Австро-Венгрии. После изгнания с Балкан давних завоевателей - турок - среди южнославянских народов очень популярной стала идея возрождения общего государства. Сербское правительство и особенно националистические организации вели активную борьбу (явную и тайную) за присоединение к Сербии южнославянских областей Австро-Венгрии. При этом они опирались на поддержку России, заинтересованной в сильном союзнике на Балканах. Австро-Венгрия же старалась подавить этот очаг национальной борьбы, грозивший развалом империи.

Отношения между Австро-Венгрией и Сербией все больше накалялись, конфликты следовали один за другим. За спиной сербов стояла Россия, а германский кайзер подталкивал к решительным действиям австрийское правительство. Первое же открытое столкновение между Сербией и Австро-Венгрией неизбежно должно было привести к общеевропейской войне - Россия, вступившись за свою балканскую союзницу, должна была воевать не только с Австро-Венгрией, но и с гораздо более сильной Германией, а в этом случае, согласно договору, войну Германии объявляла Франция, которая в свою очередь могла рассчитывать на помощь Англии. Весь этот сложный механизм взаимных договоров европейских стран уже несколько лет перед 1914 годом стоял “на боевом взводе”.