Россия в истории мировой цивилизации IX–XX вв (стр. 12 )

Французский император принял решение “поставить Россию на место” и вторгся в ее пределы с огромной, набраной по всей Европе армией. Высшее российское руководство было готово к такому повороту событий и в военной кампании 1812 года последовательно и неуклонно навязало Наполеону свою стратегию войны. Бонапарту не удалось заставить русское командование дать генеральное сражение (после победы в котором он надеялся продиктовать Александру I свои условия мира); в погоне за русской армией он глубоко втянулся в российские просторы, а, когда настал долгожданный час генерального сражения, былого численного преимущества французов уже не было - Наполеон не сумел разгромить русских на Бородинском поле под Москвой, потерял контроль над своими многочисленными и разноплеменными войсками и, оставив свою погибающую армию, бросился во Францию - набирать и обучать новую французскую армию для новой европейской войны.

Против ослабленного “русской катастрофой” императора французов поднялись все разгромленные и подчиненные им европейские страны. Больше года Наполеон отбивался от их объединившийся армий, но силы были слишком неравны - в 1814 году войска антифранцузской коалиции во главе с Александром I заняли Париж. Отрекшийся от трона Наполеон был сослан на небольшой остров близ итальянского побережья, Эльбу. Однако вернувшиеся на родину дворяне-эмигранты во главе с королем из старой династии попытались править так, как будто в стране после 1789 года ничего не изменилось. Этим они так быстро озлобили большинство населения, что, когда Наполеон через год с горсткой солдат высадился на французском побережье, он был повсеместно встречен с восторгом и на короткое время вернул себе трон. Но силы Франции, истощенной многолетними войнами против всей Европы, были уже на исходе - через три месяца спешно собранная армия новобранцев была разбита в битве при Ватерлоо англичанами и пруссаками. Наполеон отрекся вторично и вновь был сослан европейскими монархами - теперь уже подальше от родины, на островок, затеряный посреди Атлантического океана (о. св. Елены). Он умер там через несколько лет.

Французская революция в течение четверти века на практике опробовала почти все идеи и рецепты, провозглашавшиеся духовными вождями “эпохи Просвещения”. Для европейцев настала пора осмыслить ее итоги, усомниться в некоторых полюбившихся истинах минувшего века.

вопросы и задания

1.  Попробуйте сами разбить период Великой французской революции на этапы и объяснить, почему вы сделали это так, а не иначе.

2.  Вернитесь к главе 1 данного раздела и попробуй те определить, какими “просветительскими” идеями руководствовались деятели разных этапов французской революции.

Глава 5

александр i

Екатерина II, оглядываясь на пройденный путь, склонна была преувеличивать достигнутые успехи. Россия за годы ее царствования вовсе не стала процветающей и свободной страной, какой ее хотелось бы видеть императрице. И тем не менее, “плоды просвещения” были очень заметны.

Начатое Петром I дело перевоспитания российского дворянства на европейский лад при Екатерине, казалось, было доведено до конца. Потеряла, наконец, свою актуальность переведенная по приказу Петра книга для дворянских отпрысков “Юности честное зерцало”, из которой можно было узнать, что в порядочном обществе не принято сморкаться пальцами, вытирать руки о скатерть и плеваться. Правящее сословие впитало не только формы, но и дух европейской культуры; в нем образовался довольно широкий круг людей читающих, думающих и, главное, наделенных чувством чести и человеческого достоинства. Для них общение на равных и с высшими, и с низшими было нормой, и позором - пресмыкательство и угодничество (как тогда говорили, “ласкательство”).

После Екатерины цари уже не были “батюшками” и “матушками” для образованного российского сословия - “чада” повзрослели и начали ощущать себя свободными личностями. Подрастало первое в России “непоротое поколение” дворян, которое уже не умилялось человеческому с собой обращению, а требовало его. Они выросли с сознанием своих прав, они владели “священной и неприкосновенной” частной собственностью и видели в монархе не всесильного повелителя, а скорее “первого среди равных”.

Между тем никаких законных гарантий вновь обретенных прав не существовало, и со смертью Екатерины дворянство ощутило свою незащищенность перед троном.

Павел I вступил на престол с намерением решительно бороться с “беспорядками” и “распущенностью”, которым, как он считал, потакала его мать. За четыре года и три месяца своего царствования он разрушил многие из созданных Екатериной учреждений, урезал дворянское и городское самоуправление и заметно ограничил “вольность дворянства” - опять появилась принудительная запись на военную службу, расправы без суда и даже телесные наказания дворян. Запрещено было ввозить в Россию иностранные книги, закрыты частные типографии, введена жесткая цензура; как во времена Петра I, правительство начало издавать указы о том, что можно и чего нельзя носить подданным (были запрещены, например, круглые шляпы и туфли с бантами вместо пряжек); почему-то запретили танцевать вальс... В соответствии с идеалом Павла все должны были дисциплинированно служить царю, но не “по-московски” - как “государевы холопы”, а по средневековому западноевропейскому образцу - как рыцари своему сюзерену.

Подобные притязания царя в конце XVIII века воспринимались как признак его умопомешательства. Участь Павла была предрешена - заговоры против него начали составляться с самого начала его царствования.

“Он хотел быть Иоанном IV; но россияне уже имели Екатерину II, знали, что государь не менее подданных должен исполнять свои святые обязанности, коих нарушение уничтожает древний завет власти с повиновением и низвергает народ со степени гражданственности в хаос частного естественного права” ().

В ночь на 11 марта 1801 г. совершился последний в русской истории дворцовый переворот: Павел I был задушен в своей спальне группой вельмож-заговорщиков, а на престол взошел его 23-летний сын Александр.

Республиканец на троне. Любимый внук Екатерины Александр стараниями бабушки воспитывался в духе самых благородных и передовых идей своего времени. Усилия его наставника, швейцарского республиканца и либерала Лагарпа, увенчались полным успехом: наследник российского престола пылал ненавистью к крепостному рабству и самодержавному деспотизму и испытывал жгучий стыд оттого, что оба этих несчастья существуют в стране, которой он должен управлять. Вступая на престол, он мечтал избавить Россию и от крепостного права, и от самодержавия. Этих двух реформ, по его убеждению, требовал “дух времени”, проведение их завершило бы начатую Петром европеизацию России и включило бы ее окончательно в ряды “цивилизованных государств”.

Начав свое царствование с обещания править “по законам и по сердцу в бозе почивающей августейшей бабки нашей государыни Екатерины Великой”, Александр I в первый же месяц восстановил все урезанные Павлом “вольности”. Эти действия вызывали радостное одобрение всего дворянского общества; популярность молодого царя была очень высока. Однако он понимал, что совсем не так будут встречены его собственные заветные планы.

Во всей России тогда было не более нескольких сотен людей, разделяющих мысли и чувства либерального самодержца, большинство же даже самого “просвещенного” дворянства не склонно было ради воплощения сколь угодно прекрасных идеалов жертвовать своим земным благополучием. Император не мог не считаться с этим. Своими планами и мечтами он делился только с самыми близкими людьми - и все они советовали действовать очень осторожно и скрытно. Александр и сам опасался раздражать и пугать общество - судьба отца была наглядным предостережением. Поэтому с самого начала царствования, на протяжении двадцати лет, все проекты преобразований составлялись в глубокой тайне, а обсуждать намерения правительства в печати было запрещено.

Как освободить крестьян? Теоретически мыслимые способы уничтожения крепостного права придумывала в молодости еще Екатерина, но только перед ее внуком - первым из русских царей - этот вопрос встал в практической плоскости. Бывший наставник Александра Лагарп[132] убеждал его, что уничтожать крепостное право нужно “постепенно, без шума и тревоги, а главное - без малейшего посягательства на права собственности”, вообще избегая употреблять слова “воля”, “свобода”, “освобождение” и выдавая реформы за только лишь “улучшение или упрощение экономического быта”. Умудренный опытом практик предупреждал, что вопрос этот - из тех, которые “очень легко решают в кабинете, но с величайшим трудом - в практической жизни”.

Вступив на престол, Александр I сразу прекратил широко практиковавшуюся прежними монархами раздачу дворянам населенных земель[133], положив предел дальнейшему расширению крепостного права. В кружке “молодых друзей” активно обсуждались меры, которые могли бы улучшить положение крепостных. В 1801 г. недворяне получили право приобретать ненаселенные земли в частную собственность, однако предложение разрешить им покупать и населенные земли - с тем, чтобы население таких земель становилось свободным - не прошло. Не получил поддержки и предложенный по инициативе Александра законопроект, запрещающий продавать крестьян “в розницу” (с разъединением семей) и без земли. Любое намерение правительства вмешаться в отношения между помещиком и его крепостными наталкивалось на решительный отпор.

Действовать вопреки воле сплоченного большинства дворянства царь не мог и поначалу надеялся, как и его бабка, на то, что помещики поймут, насколько вредно и опасно крепостничество для них самих. В 1803 г. был принят указ о “вольных хлебопашцах”, подталкивающий помещиков добровольно освобождать крестьян, наделяя их при этом землей[134]. На протяжении всего своего царствования Александр следил, насколько прибавляется в стране число “вольных хлебопашцев” - сначала с надеждой, потом все больше разочаровываясь: цифры были мизерными...

В 1816 году в правительство наконец поступило первое пожелание дворянства отменить крепостное право. Исходило оно из Эстляндии, где отношения между помещиками и крестьянами сильно отличались от российских: там существовала прослойка крестьян-землевладельцев, а остальные находились в положении прикрепленных к земле арендаторов, и их повинности в пользу землевладельцев уже были строго регламентированы законом. Теперь землевладельцы изъявляли готовность дать этим крепостным личную свободу, сохранив при этом за собой право собственности на землю.

Предложение эстляндских дворян было немедленно исполнено. В последующие годы аналогичные реформы были проведены во всей Прибалтике, а среди русского дворянства ползли упорные слухи, что император намеревается покончить с крепостным правом во всей стране.

В России проблема ликвидации крепостного права была намного сложнее. Вся земля юридически была “священной и неприкосновенной” частной собственностью помещиков - но само понятие частной собственности закрепилось лишь при Екатерине и только в умах европеизированной верхушки общества. Крестьяне же жили еще понятиями допетровской Руси, в которой вся земля считалась “Божьей да государевой” и могла находиться только во владении, но не в полной собственности. Ту землю, которую крестьянин обрабатывал, он считал своей и без нее своего существования не мыслил. Освобождение крестьян по прибалтийскому образцу, т. е. без земли, в России было немыслимо, и такой вариант сотрудниками Александра I даже не обсуждался.

Опасения, что царь решится упразднить помещичью власть над крепостными “душами” тревожили дворянство, провоцировали публичные выступления в защиту крепостного права, в которых доказывалось, что крестьяне, в отличие от дворян, еще не достигли гражданского “совершеннолетия” и нуждаются в “отеческой” опеке своих помещиков.

Такие опасения имели под собой почву: правительство запрещало любые публичные дискуссии о крепостном праве, а тем временем по поручению Александра в глубочайшей тайне одновременно готовились несколько проектов решения крестьянского вопроса... Но ни один из них так и не был принят. Найти такой способ освобождения крепостных, который бы не ущемлял интересов помещиков, не удалось.

Как самодержцу не удалось ограничить собственную власть. Примерно то же, что и с планами освобождения крестьян, случилось и с конституционными намерениями Александра. “Молодые друзья”, как и Лагарп, отговаривали его от затеи связывать себя какими-то конституционными ограничениями: в тогдашней России мало было людей с такими же либеральными взглядами, как у императора, и его самоограничение могло только осложнить любые реформы. В первые годы царствования проводилось лишь упорядочение и реорганизация органов высшей государственной власти, однако своих конституционных мечтаний Александр не оставил.

В 1809 году царь поручил разработать проект нового государственного устройства . Предполагалось создать в России разделение властей и “учредить державную власть на законе не словами, но самим делом”.

Сперанский был выходцем “из низов” и своей головокружительной карьерой был обязан исключительно выдающемуся таланту и трудолюбию. Александр I приблизил его к себе, потому что нуждался в умном и работоспособном практике, способном придать конкретную форму его отвлеченным идеям. В отличие от молодого царя, Сперанский понимал, что одного только “духа времени” для обоснования коренной реформы государственного строя недостаточно, и пытался мотивировать ее необходимость состоянием самого российского общества. Аргументами в пользу конституционной реформы он считал замеченное им в обществе “выражение пресыщения и скуки от настоящего положения вещей”, а также падение престижа государственной службы, исчезновение уважения к чинам и титулам.

Поручение Александра I Сперанский выполнил в рекордные сроки, и в 1810 г. был сделан первый шаг к реализации его проекта - открыт Государственный совет, верхняя палата предполагаемого российского парламента. Однако положение реформатора было очень непрочным. В среде тогдашней высшей бюрократии он был “белой вороной”; ни связей, ни поддержки в высшем обществе у него не было; как влиятельный “временщик” он возбуждал к себе ненависть аристократии. В конце концов это и предопределило отставку и ссылку Сперанского в 1812 г.

В конце своего царствования Александр вернул его из ссылки и вновь привлек к работе, хотя и далеко не такой масштабной. При Николае I Сперанский проделал гигантскую работу и наконец осуществил столетнюю мечту русских правительств - собрал воедино и упорядочил законы Российской империи.

Война с Наполеоном отвлекла царя от внутренних преобразований, но после ее победоносного окончания он вновь вернулся к своим конституционным планам.

Еще во время Венского конгресса Александр, вопреки возражениям союзников по антинаполеоновской коалиции, объявил о своем твердом намерении дать конституцию Польше, которая теперь почти полностью вошла в состав Российской империи. Замысел императора состоял в том, чтобы на примере Польши убедиться самому и доказать всем противникам ограничения самодержавия, что конституция вовсе не угрожает спокойствию государства. В 1818 году, выступая на открытии первого польского сейма (парламента), император впервые открыто заявил о своем намерении распространить польский “опыт” на всю страну. Подготовкой нового проекта российской конституции занялся , входивший раньше в кружок “молодых друзей” царя.

Составленный в варшавской канцелярии Новосильцова документ назывался “Государственная уставная грамота Российской империи” - слово “конституция” в нем ни разу не упоминалось. Тем не менее, по сути это была именно конституция, хоть и самая ограниченная из всех конституций, существовавших в то время (авторы сохраняли за императором огромные полномочия, включая даже право окончательного отбора депутатов из числа избранных народом кандидатов). Ни одна из статей “Уставной грамоты” прямо не говорила об ограничении царской власти, однако в полной компетенции царя оставалась только исполнительная власть, а законодательная и судебная получали хотя и не полную независимость, но существенную автономию. В целом документ, будь он принят к исполнению, серьезно изменил бы российскую политическую систему, приблизив ее к конституционной монархии.

Однако, как и все остальные проекты серьезных реформ, этот план так и остался на бумаге. До сих пор историки не могут удовлетворительно объяснить, почему Александр в начале двадцатых годов окончательно отказался от всех своих прежних планов: царь больше ни с кем не делился своими сокровенными мыслями и так и остался загадкой даже для близко знавших его людей.

В последние четыре года своего царствования император удалился от дел и полностью передал управление страной в руки преданного ему служаки - , быстро снискавшего всеобщую ненависть. В 1822 г. Александр впервые позволил себе утвердить предложенный Государственным советом крепостнический законопроект “Об отсылке крепостных людей за дурные поступки в Сибирь на поселение” (тогда как тринадцатью годами раньше он сам запретил ссылать крестьян по воле помещиков).

Столь резкий поворот в политике верховной власти вызвал сильнейшее разочарование у патриотически и либерально настроенного “образованного меньшинства”, которое к этому времени сложилось в России.

Тайные общества. Война 1812 года сплотила все слои русского общества чувством общей беды и общей славы; заставила образованных людей сокрушаться, что “французов мы клянем французскими словами” и впервые всерьез задуматься о судьбах своей страны. Во время заграничного похода тысячи молодых офицеров имели возможность сравнить условия жизни народа в западной Европе и в России - и к гордости победителей примешался стыд и боль... Многие из них по возвращении домой отказались от прежнего светского образа жизни, стали больше заботиться о своих солдатах, запрещали в своих частях телесные наказания; вместо балов ходили на лекции и в библиотеки, внимательно следили за политикой, жадно ловя слухи о задуманных царем реформах. В 1816 году, когда Александр I тайно приступал к подготовке новых проектов конституции и освобождения крестьян, в России появилась первая организация в поддержку таких проектов - тоже тайная.

Несколько молодых офицеров из “высшего круга” объединились для содействия либеральным начинаниям правительства в строго законспирированный “Союз спасения”; затем он был преобразован в более открытый и доступный для приема единомышленников “Союз благоденствия”. Каждый вступающий в тайное общество давал торжественную клятву посвятить всего себя пользе России, распространять в обществе либеральные идеи и усердно заниматься самообразованием. Поначалу главные надежды возлагались на царя, но упорное нежелание Александра I допускать какое-либо общественное обсуждение своих планов заставляло подозревать его в неискренности: “Сомнение, что он ищет более своей личной славы, нежели блага подданных, уже вкралось в сердце членов общества”, - вспоминал один из лидеров Союза благоденствия . (Кстати, Александр был хорошо осведомлен о деятельности тайных обществ, но ограничился лишь их официальным запрещением в 1822 году; никаких попыток пресечь деятельность “заговорщиков” сделано не было.)

Когда в начале 20-х годов стало ясно, что царь оставил любые мысли о реформах, просветительский Союз благоденствия был распущен - он потерял смысл. Теперь уже не могло идти речи о поддержке “мер правительства, от которых возможно ожидать хороших для благосостояния государства последствий”[135], и организаторы тайных обществ решили действовать самостоятельно. Вдохновляющим примером для них служили успешные революции в Италии, Испании и Португалии - там военные при поддержке народа смогли добиться от монархов принятия конституций. В Северном и Южном обществах (созданных из наиболее надежных и решительных членов Союза благоденствия) были составлены проекты конституции для России.

Автор первого из них, Никита Муравьев, видел Россию конституционной монархией с федеративным устройством, в которой император является “верховным чиновником Российского государства” и контролирует только исполнительную власть. В целом “Конституция” Муравьева была похожа на действующие западноевропейские.

Написанная руководителем Южного общества Павлом Пестелем “Русская правда” была гораздо радикальнее; ни одно государство на земле подобной конституции еще не имело. Россия должна была стать республикой со всеобщим избирательным правом; половина земель в государстве изымалась из частной собственности и должна была использоваться для наделения всех желающих; крупные имения подлежали конфискации. Оба конституционных проекта предусматривали немедленную ликвидацию крепостного права, но Пестель, предвидя сопротивление дворянства, заранее определил, что делать с этими “извергами” - “таковых злодеев безызъятно немедленно брать под стражу и подвергать строжайшему наказанию, яко врага отечества и изменника противу первоначального коренного права гражданского”. Предусмотрел он и трудность немедленного перехода от самодержавно-крепостнического государства к самой демократической на свете республике - поэтому предлагалось сначала установить на “переходный период” жесткую военную диктатуру, которая могла бы искоренить всех “врагов свободы”.

Пестель стремился сделать Южное общество строго законспирированной и дисциплинированной организацией, способной осуществить военный переворот в России. Его диктаторские замашки претили многим членам более либерального Северного общества, которых Пестель, в свою очередь, упрекал в бездеятельности и расплывчатости. К реальным политическим действиям, впрочем, не было готово ни одно из тайных обществ. Но обстоятельства сложились так, что они были вынуждены выступить.

Восстание на Сенатской площади 19 ноября 1825 г. неожиданно умер 48-летний Александр I, так и оставшийся бездетным. Престол должен был перейти к третьему из сыновей Павла I Николаю, поскольку второй - Константин - еще за несколько лет до того отказался царствовать. Однако ни этот отказ, ни завещание Александра о передаче власти Николаю не имели юридической силы; строго соблюдая букву закона о престолонаследии[136], Николай, и вслед за ним вся страна, принесли присягу заведомо не желавшему править Константину.

Более трех недель тянулось междуцарствие и неопределенность. В гвардии Николая не любили; было известно, что солдаты не захотят присягать ему, не услышав об отречении от самого “законного государя” Константина. Но тот, уже присягнув Николаю, наотрез отказался не только ехать в Петербург, но и прислать подобающий манифест. Когда Николай наконец решился сам объявить народу об отречении брата и назначить на 14 декабря новую присягу, гвардейские офицеры - члены Северного общества - решили, что второго такого случая для осуществления их планов никогда не представится.

Было решено выступить - без четкого плана действий, практически без надежды на успех, жертвенно и обреченно.(Многие, и в том числе назначенный “диктатором” Сергей Трубецкой, отказались участвовать в заведомой авантюре). Солдатам было сказано, что их ведут защищать права “законного императора” Константина. Утром 14 декабря участники заговора вывели около 3000 своих солдат на Сенатскую площадь и построили их в каре; что делать дальше - никто не знал. Войска так и простояли до тех пор, пока опомнившийся и собравшийся с силами Николай не приказал открыть по ним артиллерийский огонь...

Узнав о провале выступления в Петербурге, члены Южного общества не пожелали покорно ждать неминуемого ареста - Сергей Муравьев-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин подняли восстание Черниговского полка. Окончилось оно так же, как восстание на Сенатской площади.

Полгода назначенная Николаем I следственная комиссия распутывала паутину “страшного заговора”. К следствию оказались привлечены более 500 человек, более ста были признаны виновными, из них пятеро[137] приговорены к смертной казни. Во время следствия декабристы откровенно объясняли, что толкнуло их в тайные общества, не скрывали своих взглядов и убеждений - но правительство так и не пожелало увидеть в них людей, искренне и самоотверженно преданных благу России, а не просто опасных бунтовщиков. Сергей Трубецкой впоследствии писал, что их судили не столько за действия, сколько за образ мыслей - но в таком случае, добавлял он, первым обвиняемым должен был быть сам император Александр I...

Казнь пятерых декабристов - первая смертная казнь в стране после Пугачева - потрясла Россию. За такие преступления таких людей в стране еще никогда не казнили. Со времен Петра I власть стояла во главе российского просвещения, и европеизированная, образованная элита была ее главной опорой. Теперь этот союз был разрушен. По единодушному ощущению многих людей того времени, “цивилизаторская эпоха” в России кончилась - правительство отказалось от своей роли “двигателя прогресса”, и эту роль взяла на себя интеллигенция.

Российская интеллигенция. Интеллигентом мог считаться каждый, кто страдал от окружающей его “гнусной действительности”, ненавидел и презирал правительство и готов был жертвовать жизненным благополучием ради своих убеждений и идеалов. Слой таких людей был поначалу чрезвычайно тонок, но их моральный авторитет в стране и влияние на общественное мнение были исключительно велики: именно они формировали тот “кодекс чести”, несоблюдение которого влекло исключение любого - сколь угодно авторитетного и талантливого - человека из числа “порядочных людей”. И едва ли не первым пунктом в этом “кодексе чести” было бескомпромиссное отношение к правительству.

“Не существовало двух мнений о петербургском правительстве. Все люди, имевшие независимые убеждения, одинаково расценивали его. ...Бывали в литературе единичные проявления холопства и клиентизма, но они всегда вызывали всеобщее негодование. Даже слава Пушкина не спасла его от общего порицания, вызванного письмом, с которым он обратился к императору Николаю. Гоголь потерял всю свою популярность из-за нескольких писем, в которых он становился на сторону власти. Одному поэту, шедшему своим путем, вздумалось как-то воодушевиться коляской и громадной, воинственной фигурой Николая; это стихотворение вызвало такое негодование, что несчастный поэт, считая себя погибшим, со слезами на глазах стал просить за свое увлечение прощения у друзей и клялся, что никогда более не позволит себе унизиться подобным образом” ().

Раскол российского общества XVIII века на “образованные классы” и “народ” в XIX веке усугубился отчуждением между интеллигенцией и властью.

вопросы и задания

1.  Как изменилось российское дворянство к началу XIX века?

2.  Кем и как был подготовлен к царствованию Александр Павлович?

3.  Что Александр I собирался изменить в России?

4.  Почему все александровские проекты переустройства России обсуждались в самом узком кругу и в строжайшей тайне?

5.  Что из себя представляли офицерские тайные общества? Их цели, программы?

6.  Что означала для российского общества расправа над “декабристами”?

7.  Как возникла российская интеллигенция? Какие чувства и настроения господствовали в ее среде?

Раздел VI

XIX век.

на пути к индустриальному обществу

Глава 1

Европа в эпоху промышленной революции

Со времен неолита подавляющее большинство людей на Земле занималось непосредственным добыванием хлеба насущного - земледелием и скотоводством. Даже в “городской” Европе в середине XVIII века сельское хозяйство было основным источником средств к существованию более чем для трех четвертей населения. Способы обработки земли на протяжении столетий хоть и совершенствовались, но очень медленно, и крестьянское благосостояние зависело гораздо больше от погоды, чем от любых правительств или рыночных цен. Главным богатством была земля, и крупные землевладельцы-аристократы повсеместно господствовали в политической и общественной жизни.

Бурные события Реформации, религиозных войн, Просвещения касались в основном жизни духовной и политической - и лишь в конце XVIII века начался переворот, опрокинувший все устои повседневной, бытовой жизни основной массы населения, причем не только в Европе, но, со временем, и во всем мире.

индустриальное общество : новые проблемы

Промышленный переворот и его последствия. В середине XVIII века в Англии начался промышленный переворот, т. е. переход от ручного труда в промышленности к машинному. Путь от изобретения первой механической прялки до внедрения в производство прядильных машин, приводимых в движение паровыми двигателями, был проделан очень быстро - к двадцатым годам XIX века ручное прядение в Англии было полностью вытеснено машинным.

“Бум” в текстильной промышленности сопровождался быстрым ростом и усовершенствованием технологий в металлургии, резко выросший спрос на топливо подтолкнул к переходу с древесного угля на каменный, и т. д. - изобретения и усовершенствования следовали одно за другим, преображая старые и порождая новые промышленные отрасли.

Домашнее ремесло и труд сельских надомников были вытеснены фабричным производством. Фабрики, с изобретением парового двигателя больше не “привязанные” к рекам и ручьям, переместились в города - поближе к рынкам сбыта. За несколько десятилетий тихие немноголюдные городки вырастали в крупные промышленные центры[138]. В середине XIX века в городах уже жило больше англичан, чем в сельской местности, а общая протяженность железных дорог на небольшом острове превысила 10 тыс. км.

Такой рост городов был бы невозможен, если бы одновременно с промышленным переворотом не происходило быстрое увеличение производства продуктов питания и технических культур. В Англии сельское хозяйство оказалось подготовленным к рывку промышленности - уже в XVIII веке средневековое общинное землепользование и натуральное хозяйство практически сошло на нет, - вся земля перешла в частную собственность и стала использоваться гораздо рациональнее, чем прежде. Фермеры-арендаторы, в отличие от крестьян, работали на рынок и, в условиях жесткой конкуренции, старались постоянно усовершенствовать свое производство. Промышленный выпуск улучшенных сельскохозяйственных орудий давал им для этого новые возможности.

В результате промышленного переворота впервые в истории человечества разделение труда достигло такого уровня, когда практически все люди стали зависеть от рынка: теперь покупалось уже не просто нужное и приятное, но насущно необходимое. Список этого насущно необходимого для широких масс населения резко расширился: в каких бы тяжелых условиях ни жили рабочие на заре индустриальной цивилизации, они потребляли больше, чем крестьяне. Растущий спрос был необходимым условием быстрого развития промышленности.

Промышленная революция сопровождалась настоящим демографическим взрывом. Население Европы с 1800 до 1900 г. удвоилось - и это при том, что за это столетие из нее эмигрировали (в основном в США) десятки миллионов человек. Быстрее всего росло население тех стран, в которых были выше всего темпы роста промышленности; лидером была Англия - в XIX веке ее население выросло почти вчетверо.

Промышленная революция в разных странах развивалась далеко не одновременно. Лидерами ее в Европе были Англия и Бельгия; Францию и Германию она затронула позже, Австрию и Италию - еще позже; в скандинавских странах индустриализация развернулась только в начале XX века. Экономические различия между европейскими странами усилились, но Европа стала, несмотря на это, гораздо более единой, чем прежде. Этому способствовали быстрое развитие транспорта и средств связи, а также многократное увеличение объемов торговли между промышленными и сельскохозяйственными районами.

Распад традиционного общества. Индустриализация резко ускорила и довела до конца начавшийся за несколько веков до этого распад традиционного общества.

В традиционном обществе каждый человек жил в коллективе, в сложной системе личных отношений и связей. Эти отношения были в основном принудительными, человек не сам их строил, а получал при рождении. Почти так же, как невозможно выбрать родителей, он не мог выбирать и соседей, и работодателей (или работников). Вся жизнь его протекала на виду, каждый его шаг был под контролем, но зато он всегда мог рассчитывать на помощь “своих”.

В эпоху промышленной революции население Европы стало гораздо более подвижным, чем прежде. Миллионы людей добровольно или вынужденно срывались с насиженных мест и ехали в города, в другие страны и даже на другие континенты в поисках лучшей жизни - возможности стали гораздо шире, человек уже не чувствовал, что его место в жизни определено при рождении. Отрываясь от своих корней, от устоявшегося жизненного уклада, люди пускались в свободное и рискованное плавание по волнам капризной рыночной стихии, в котором можно было рассчитывать только на собственные силы.

Контроль и опека оставались позади, на смену личным связям приходили формальные, договорные; лишившись защиты и помощи “своих”, человек мог положиться только на закон и власть. Роль государства в его повседневной жизни возрастала многократно.

Поэтому XIX век стал временем, когда появился массовый интерес к политике, к разнообразным вариантам организации общества и государства. Идеи о разумном государственном устройстве, полученные в наследство от Просвещения, подверглись критическому переосмыслению и из отвлеченных теорий превратились в практические идеологии зарождавшихся политических партий.

Консерватизм: реакция на Просвещение. Французская революция ужаснула многих в Европе: зрелище завоеванной народом свободы, быстро переросшей в кровавый и бессмысленный террор, заставило усомниться в том, что человеческий разум способен заменить “старый хлам” чем-то лучшим. По сравнению с якобинской диктатурой, да и с наполеоновской империей, “старый порядок” во Франции выглядел не таким уж гнусным; его безоглядное разрушение обернулось непредвиденными бедствиями для всей Европы.

Этот опыт наводил на мысль (давно известную, но прочно забытую в век разума), что, какими бы неразумными, противоречащими здравому смыслу ни казались сложившиеся порядки и законы, к их изменению следует подходить с величайшей осторожностью и решаться на перемены лишь в том случае, если без этого уж совсем никак нельзя обойтись. Приверженцы этой идеи стали называться консерваторами, т. е. “охранителями”.

В разных европейских странах конкретные политические программы консерваторов были разными - настолько же, насколько были различны сложившиеся там государственные системы: английский консерватор в начале XIX века был приверженцем гражданских свобод и парламентской монархии, немецкий - сторонником абсолютизма и жесткой государственной дисциплины.

Отсутствие абстрактных политических и общественных идеалов было их принципиальной позицией: лишь “органичное”, естественно выросшее, подтвержденное практикой, а не придуманное беспокойным человеческим умом имеет право на существование.

Консерваторы призывали действовать “в духе национальных привычек и традиций”, а не “абстрактных принципов и общих доктрин”. Быстрый распад традиций в эпоху промышленного переворота вызывал их глубокую тревогу, а побеждающий в обществе “дух торгашества и рационализма” внушал отвращение.

Все консерваторы сходились на том, что высшей ценностью для государства должно быть сохранение порядка, и вся политика должна быть подчинена прежде всего этой цели. Поэтому политики консервативного направления призывали имущих не пренебрегать своей “традиционной ролью естественных покровителей бедняков”. Консервативные политики нередко были склонны прислушиваться к рабочим массам и законодательно ограничивать произвол предпринимателей, чтобы не доводить недовольство до “точки кипения”.