Россия в истории мировой цивилизации IX–XX вв (стр. 8 )

Цехов в русских городах не было, ростки (а вернее - остатки) выборного самоуправления были слабыми. У изучавших документы того времени историков складывалось впечатление, что в выборных органах самоуправления была больше заинтересована верховная власть, нежели сами жители городов. “Сверху” рассылались распоряжения мирам избирать “лучших людей” на судебные и административные должности, но работа этих выборных не оплачивалась, и ответственны они были больше перед московскими властями, чем перед своими “избирателями”[94]. Поэтому горожане не видели большой разницы между назначенным царем воеводой и своими выборными старостами. Самоуправление - важнейшая привилегия западноевропейских горожан - для русских людей XVI-XVII вв. было скорее обузой: оно не защищало от произвола властей, а нередко лишь добавляло к нему произвол и злоупотребления выборных начальников. Поэтому, как и закрепощение посадских, устранение выборных из судов и администрации произошло в XVII веке по инициативе самих горожан.

“Бессильная деспотия”. Еще в начале XVI в. посол императора Священной Римской империи Герберштейн, посещавший Москву при Василии III, писал, что властью над своими подданными московский государь превосходит всех монархов на свете. Иван Грозный оставил отца в этом отношении далеко позади. Все иностранцы, посещавшие Россию в XVI-XVIIвв., единодушно называли власть царя деспотической, тиранской, ужасались общему бесправию всех его подданных - простых и знатных в равной мере - и крайней жестокости русских законов.

Дж. Флетчер (1588 г.): "Правление у них чисто тираническое: все действия клонятся к пользе и выгодам одного царя и, сверх того, самым явным и варварским образом."

Юрий Крижанич (XVIIв.): “Если бы в Турецком и Персидском королевствах не было сыноубийств и не вошло в обычай удушение властителей, то во всех остальных тяготах там меньше жестокости и меньше тиранства, нежели здесь. Из-за этого русский народ снискал себе дурную славу у иных народов, кои пишут, что у русских, де, скотский и ослиный нрав и что они не сделают ничего хорошего, если их не принудить палками и батогами, как ослов. ... Но ведь это сущая ложь. ...А то, что в нынешнее время многие русские люди ничего не делают из уважения, а все лишь под страхом наказания, то причина этому - крутое правление, из-за которого им и сама жизнь опротивела, а честь и подавно”.

Но это "крутое правление" происходило не от силы, а скорее от слабости государственной власти. Огромное государство с редким, “текучим” и слабо организованным населением было почти неуправляемым - царь мог срубить любое количество голов, но не мог заставить подданных мало-мальски выполнять свои распоряжения. “Опираться можно лишь на то, что оказывает сопротивление”; сопротивление всех общественных сил, которые могли его оказывать, в XVI веке было полностью сломлено. Русским царям не приходилось бороться ни с сильной, экономически не зависимой от Москвы знатью, ни с моральным авторитетом церкви, ни с вольными городами - никто не оказывал им открытого неповиновения, но и опираться власти было не на что. Население чувствовало себя придавленным гнетом государства, но и правители отнюдь не наслаждались всемогуществом. И особенно остро это бессилие власти начало ощущаться в XVII веке - по мере того, как стоящие перед ней задачи начали все более и более усложняться.

вопросы и задания

1.  Какие политические выводы делались из идеи о том, что “Москва - третий Рим”?

2.  Есть ли что-то общее во взглядах нестяжателей и протестантов?

3.  Почему русские люди XVI-XVII вв. не считали католиков и протестантов христианами? Как они понимали христианство?

4.  Что позволило русским государям настолько усилить свою власть?

5.  Чем ограничивалась в России царская власть?

6.  Как влияло постоянное расширение территории на развитие России?

7.  Почему для русских самодержцев с неограниченной властью конфискация в казну гигантских монастырских земельных угодий оставалась лишь недостижимой мечтой, тогда как обладавшие гораздо меньшей властью европейские монархи в эпоху Реформации проделывали это с легкостью?

8.  Принадлежала ли Россия в XVI веке к европейской цивилизации?

9.  Ощущаете ли вы какие-то “наследственные” черты Московского государства в современной России?

Глава 3

XVII век: возвращение в Европу

Смута: война “всех против всех” в России. В 1598 году пресеклась династия Рюриковичей на российском престоле: сын Ивана Грозного Федор умер, не оставив наследников. Царем был избран влиятельный боярин, фактически уже более десяти лет державший в своих руках бразды государственного правления - Борис Годунов. Он очень надеялся, что сможет основать новую династию русских царей и своего сына воспитывал и обучал как наследника престола. Однако смена правящей династии в России не могла произойти так гладко.

Для русских людей того времени законным царем был царь “природный”, получивший государство по наследству от своих предков. Главная сила его заключалась в том, что никто не мог оспаривать его права повелевать своими “холопами”. Когда Грозный доказывал это свое право кровавыми расправами, только единицы осмеливались ему возражать - подавляющее же большинство готово было претерпеть от законного монарха любые муки.

Совсем другим было положение Годунова. Он был разумным политиком, старался заслужить любовь подданных, но положение его на троне было шатким. Соборное избрание, целование креста на верность новому царю - все это не имело такой силы, как природное право. Для московской знати он оставался всего лишь боярином - таким же, как они все, и далеко не самым знатным. Годунов был царем “по должности”, но не по праву, и когда появился человек, заявивший свои права на московский престол, дни его были сочтены.

Борис умер при неясных обстоятельствах, когда войско самозванца, пополнявшееся с каждым днем, уже вошло в пределы Московского царства. В 1605 г. Москва присягнула новому царю. Личность его до сих пор загадочна. Большинство современных историков согласны с тогдашней официальной версией, что чудесно спасшимся царевичем Димитрием назвался беглый монах Гришка Отрепьев, но эта версия не объясняет, откуда у самозванца взялись естественность, бесстрашие и полная уверенность в своем праве на престол, сквозившая в каждом его жесте (что резко отличало его от Бориса Годунова). Лжедмитрий позволял себе одеваться, жить и поступать совершенно не по-московски и не по-царски: брил бороду, носил европейскую одежду, не ходил в баню, не спал после обеда, вскакивал на коня без помощи слуг, рисковал жизнью на медвежьей охоте, со всеми разговаривал запросто, как с равными - и пользовался среди москвичей большой популярностью.

Однако боярам он был нужен лишь для того, чтобы избавиться от Годунова. Вскоре после торжественного венчания Лжедмитрия на царство Василий Шуйский начал распространять слухи, что на троне сидит самозванец. Лжедмитрий осмелился до такой степени пренебрегать московской “технологией власти”, что оставил Шуйского в живых и на свободе, более того - в Москве! Через год, предупрежденный о новом заговоре, он презрительно заявил, что не слушает доносов - и поплатился за это жизнью. Его убийство ввергло страну в полную анархию.

“...Когда династия пресеклась и, следовательно, государство оказалось ничьим, люди растерялись, перестали понимать, что они такое и где находятся, пришли в брожение, в состояние анархии.... Некому стало повиноваться - стало быть, надо бунтовать. ()

Шесть лет настоящей гражданской войны, войны “всех против всех” были вызваны отсутствием легитимного царя! Ни “боярский царь” Василий Шуйский, ни наспех подобранный в Польше “вторично чудесно спасшийся Дмитрий” (вошедший в историю как “Тушинский вор”) не могли получить признания хотя бы относительного большинства населения. В стремлении найти “природного” государя на московский престол выдвигали две кандитатуры иностранных принцев - польского и шведского, однако тут непреодолимым препятствием стали вопросы веры.

Распались все общественные связи, рухнули все законы, знать перебегала от одного “царя” к другому, получая от обоих в награду почетные должности и звания, бывшие холопы грабили и убивали своих и чужих господ, все подряд грабили крестьян и посадских людей. Во время Смуты на авансцену русской истории выдвинулись вольные казаки, которые уже давно накапливались на окраинах государства - и оказалось, что общество, лишенное верховной власти, ничего не может противопоставить их организованным вооруженным шайкам. Единственной общественной группой, способной к самоорганизации и жертвам во имя общих интересов, оказались торговые люди, которые сумели в тех условиях без всякого правежа собрать “пятую деньгу” (т. е. 20% налог на имущество) и снарядить ополчение для освобождения Москвы от засевших там поляков.

Земский собор 1613 г. (под сильным нажимом продолжавших хозяйничать в Москве казаков) избрал на престол более или менее “природного” царя - 16-летнего Михаила Романова[95]. Смута окончилась, но возврата к прежнему спокойствию не было.

Государство на вулкане. XVII век получил название “бунташного” и в этом отношении составлял резкий контраст с предыдущим столетием. Первые Романовы чувствовали себя на престоле гораздо менее уверенно, чем последние Рюриковичи. Алексею Михайловичу регулярно на протяжении всего его царствования приходилось сталкиваться с мятежами, самым страшным и крупным из которых был Разинский бунт 1670-71 гг. В 1648 и 1662 гг., во время “соляного” и “медного” бунтов, царю пришлось лично уговаривать разъяренные толпы, выполнять их требования, отдавать на растерзание своих приближенных - неслыханное дело! Священный трепет перед особой государя был утрачен, подданные не выказывали “ни тени не то что благоговения, а и простой вежливости, и не только к правительству, но и к самому носителю верховной власти.” ().

Изменилось само положение царя: он теперь сам признавал, что на нем лежит долг перед подданными обеспечивать “правду” в государстве. Однако у правительства не было средств для борьбы хотя бы с самыми вопиющими злоупотреблениями “сильных” людей и собственной администрации. Городами в XVII в. управляли воеводы, не получавшие жалованья из казны - кормить и обеспечивать их всем необходимым должно было местное население. Дьяки и подьячие, заправлявшие делами в московских приказах, жалованье получали, но основным источником доходов для них были взятки - ни один вопрос не решался без соответствующей мзды (“Рыба рыбой сыта бывает, а человек человеком” - характерная пословица XVII века).

Кроме того, для “жидкого тела” - населения России - в XVII веке резко сузились возможности “растекаться”, уходить за пределы досягаемости властей, господ, кредиторов. К середине столетия крестьяне стали пожизненно и наследственно крепостными, посадские налогоплательщики под страхом смерти не могли сменить место жительства. Сроки давности для розыска беглых были отменены - теперь законным владельцам обязаны были возвращать и их, и их детей хоть через сто лет. Возможность ускользать из-под государственного тягла, поступая в личную зависимость к “сильным” людям, также была перекрыта серией законов.

Конечно, эти законы было гораздо легче написать, чем добиться их исполнения - бегство посадских, крепостных, холопов было массовым и повседневным явлением. У правительства явно недоставало сил бороться с этим повальным нарушением закона, тем более что при повсеместном недостатке рабочих рук укрывательство беглых - даже под угрозой суровых кар - было делом выгодным. И тем не менее, подавляющее большинство населения остро ощущало потерю законной возможности искать более легкой жизни.

Казаки. Последней возможностью для сильного, самостоятельного, но задавленного обстоятельствами человека в тогдашней России было “сбрести в степь, в казаки” и зажить опасной, но вольной жизнью полуохотника-полуразбойника где-нибудь на Дону, на Днепре[96] или на Яике[97], “промышляя рыбой, пчелой и татарином”. У правительства “руки были коротки”, чтобы возвращать беглых из казачьих районов (“с Дону выдачи нет!”). Но чем дальше к степям продвигались границы обоих сопредельных государств (России и Речи Посполитой), тем меньше оставалось простора для вольного “казакования”, тем настойчивее власти стремились поставить казаков на службу своим интересам и положить предел их анархическим “промыслам”.

Казаки, “стиснутые” со всех сторон, лишенные возможности свободно промышлять, охотно принимали государево жалованье за сторожевую пограничную службу, но все желающие его получить не могли - приток беглецов из центральных областей был слишком велик.

Польское правительство в первой половине XVII в. вынуждено было постоянно подавлять казачьи бунты, но так и не смогло справиться с запорожской вольницей - поднятое Богданом Хмельницким в 1648 году восстание было поддержано всеми православными “низами” общества и окончилось переходом левобережной Украины и Киева под власть Москвы.

Московские власти старались до последней возможности избегать открытых конфликтов с казаками, предпочитая вести с ними не очень честную игру: казакам посылали жалованье и провизию, а турецкое правительство уведомляли, что “если государь ваш велит в один час всех этих воров казаков побить, то царскому величеству это не будет досадно.” Слабость государства вынуждала его смотреть сквозь пальцы на казачьи беззакония и “милостиво прощать” даже разбойные нападения на волжских купцов, если будет “принесена повинная”. Разинский бунт показал, что мирно “ассимилировать” казаков государство не в состоянии.

Военные проблемы. Из 70 лет царствования трех первых Романовых около 30-ти заняли войны с Речью Посполитой и Швецией. Все они, особенно последняя тринадцатилетняя война с Польшей, давались государству очень тяжело. Во-первых, их невозможно было вести только силами дворянско-татарско-казацкого войска, которым пользовались прежде. XVII век в Европе - время профессиональных армий, дисциплинированных и хорошо владеющих огнестрельным оружием. Ни российские дворяне, ни казаки, ни татары не были настоящими военными профессионалами, не знали строя и дисциплины. Поэтому еще в XVI в. начали создавать стрелецкие полки и полки иноземного строя, для обучения и командования которыми нанимали иностранцев. Однако содержать профессиональную армию государству было не по карману. На стрельцах экономили - денежное жалование им платили маленькое и с запозданиями, зато позволяли вести свое хозяйство в городах и заниматься торговлей и промыслами. Дешевизна стрелецкого войска оборачивалась его низкой боеспособностью - стрелецкие полки ненамного превосходили по уровню подготовки и дисциплины дворянское ополчение. Кроме того, размещение в городах вооруженных организованных людей, всегда имевших серьезные претензии к правительству, никак не способствовало спокойствию в государстве (серия стрелецких бунтов в конце XVII в.).

Полки иноземного строя были гораздо надежнее и эффективнее, но они были дороги. Необходимость сотнями нанимать высокооплачиваемых иностранных офицеров ложилась на бюджет тяжелым бременем. Кроме того, русские солдаты этих полков тоже стоили гораздо дороже, чем старинное дворянское войско - солдаты жили на денежное жалованье, а не на доходы от собственного хозяйства, как дворяне и стрельцы; оружие и походный провиант они также получали из казны. Полки иноземного строя в XVII в. уже составляли основу русского войска, но на них тоже экономили в ущерб их профессионализму - обученных солдат в мирное время распускали по домам.

Финансовые проблемы. С 1631 по 1682 г. стоимость содержания армии утроилась. Доходов, поступавших в казну, хронически не хватало. Московским финансистам приходилось изобретать все новые способы ее пополнения, но изобретения в основном оказывались неудачными. В 1646 году прямые налоги, сбор которых шел с огромными трудностями, частично заменили косвенным - налогом на соль. Соль в то время для большинства населения была единственным товаром, покупаемым за деньги и к тому же абсолютно незаменимым. Поэтому правительство рассчитывало без правежа и недоимок существенно пополнить казну. Однако население оказалось слишком бедным, чтобы покупать вздорожавшую в несколько раз соль, и вместо денег власти получили голод[98] и бунты. Соляной налог пришлось отменить.

Не более успешной была и предпринятая в 1656 г. попытка выпустить в обращение медные деньги по цене серебряных. Поначалу это дало большую экономию серебра (которое в Московском государстве не добывалось и шло только из-за границы), но новые деньги
начали чеканить в таких количествах, что они резко обесценилось. Дело кончилось опять-таки бунтами и выводом медной монеты из обращения.

Главная финансовая проблема Российского государства заключалась в том, что оно на протяжении двух столетий обогащалось, разоряя подданных и подрывая развитие торговли и промышленности в стране. И при провозе, и при продаже товаров внутри страны взимались таможенные пошлины, многие промыслы отдавались на откуп (т. е. монопольное право заниматься ими получали те, кто внес установленную сумму в казну), купцов нередко заставляли продавать прибыльные товары только правительственным агентам по “указной” цене. Российское купечество (“гостишки, торговые людишки”, как они сами себя называли в челобитных начальству) было бедно, задавлено государственными поборами и, вдобавок, малограмотно и совершенно неспособно выдерживать усилившуюся в XVII в. конкуренцию со стороны иностранных торговцев.

Таким образом, основания для недовольства положением дел в государстве были практически у всех, включая правительство. И это недовольство еще усиливалось благодаря появившимся возможностям сравнивать свое государство с другими.

Контакты с Западом. За все предыдущее столетие русские люди не общались с таким количеством иностранцев, как за несколько лет Смуты. Это были в основном подданые из Речи Посполитой, приходившие на Русь в свитах самозванцев, в отрядах своих магнатов, - всех их москвичи называли “поляками”. Но большую их часть составляли жители восточных районов соседнего государства (которые составляли Великое княжество Литовское и Русское) - это были люди в основном правосланые и говорящие по-русски. Однако для жителей Московии это были уже чужаки - другая одежда и манеры не позволяли признать их “своими” - в тогдашнее русское представление о православии входила и одежда, и манеры, и соблюдение всех не только церковных, но и бытовых ритуалов.

Традиционная для московской культуры подозрительность к иностранцам под впечатлением этого общения только усилилась. Однако в бурном XVII веке, когда европейцы уже начали проникать во все уголки земного шара, Россия также становилась объектом все большего внимания и интереса с их стороны.

Посольства из европейских стран приезжали в Москву все чаще и стали в конце концов повседневным явлением; вслед за английскими купцами домогались права беспошлинной торговли в России голландцы, немцы. Такое право обычно предоставлялось в обмен на добрые отношения с правительствами этих стран и обязательства купцов продавать нужные товары в казну “без наценки”.

В 1632 г. голландцам братьям Виниусам было разрешено построить под Тулой заводы “для отливания чугунных вещей и для выделки железа по иностранному способу из чугуна”. Через 12 лет подобное же разрешение получили еще два иностранца - Петр Марселис и Филимон Акема. И тем, и другим было разрешено заниматься своим делом “беспошлинно и безоброчно”, но с условием - продавать всю продукцию в казну по установленным ценам и обучать хитростям ремесла русских людей.[99]

Поначалу московские власти прибегали к услугам иностранцев только там, где это было необходимо для успешного ведения войн или обогащения царской казны. В массовых масштабах приглашались профессиональные офицеры. При этом забота о спасении души отнюдь не отступала на второй план - вербовщику, посланному за границу, давалась инструкция: “Нанимать солдат шведского государства и иных государств, кроме французских людей, а францужан и иных, которые римской веры, никак не нанимать”.

Численность живущих в Москве иностранцев постоянно росла. По свидетельству современника, в Москве при Михаиле уже жило до 1000 протестантских семей - “немцев” из Голландии, Швеции, Англии, Швейцарии... Для поселения иностранцев отвели особую территорию на реке Яузе - там и выросла Немецкая слобода, которой вскоре предстояло сыграть огромную роль в нашей истории.

Среди московской знати, особенно с середины XVII века, появлялось все больше любителей иноземных новшеств. Сам царь Алексей Михайлович с удовольствием не только принимал в подарок от послов, но и покупал для себя всяческие “диковинки” вроде удобных экипажей, часов, картин. Не видел он греха и в театральных представлениях, которые начали показывать во дворце “немцы” по просьбе его второй жены Натальи Кирилловны Нарышкиной.[100] - мать Петра I - воспитывалась в семье влиятельного боярина (и ярого “западника”) Артамона Сергеевича Матвеева, дом которого был полностью обставлен в европейском стиле, полон книг, картин и всяческих иноземных новшеств. К концу XVII века такие дома в Москве уже не были в диковинку, и самым важным новшеством их была “мода” давать детям как можно лучшее образование, обязательно включавшее и знание иностранных языков.

Учителями старались нанимать православных и одновременно ученых людей - а таких можно было найти среди западнорусских и украинских монахов, во множестве появившихся в Москве после Переяславской рады. Эти учителя преподавали и языки - латынь, греческий и польский, и начатки истории, географии, риторики; расширяли кругозор, воспитывали хорошие манеры. Старших детей царя Алексея Михайловича Федора и Софью воспитывал и обучал белорусский монах Симеон Полоцкий, давший им прекрасное по тем временам образование.

“У других лучше...”. Повседневное общение с европейцами, знакомство с их бытом и нравами разрушало уверенность русских людей в собственном превосходстве над всем миром, - а ведь именно на этой уверенности строился тогдашний патриотизм. Ревнители древнего благочестия опасались, что весь уклад жизни “немцев” представляет для русского человека сильнейший соблазн. Как писал князь Иван Голицын, “русским людям служить вместе с королевскими людьми нельзя ради их прелести: одно лето побывают с ними на службе, и у нас на другое лето не останется и половины русских лучших людей, не только что боярских людей, останется кто стар или служить не захочет, а бедных людей не останется ни один человек”.

Эти опасения имели под собой серьезную почву. Из 18-ти молодых людей, посланных на учебу за границу Борисом Годуновым, на родину не вернулся ни один.[101] Много общавшийся с поляками во время Смуты князь Иван Хворостинин “в вере пошатнулся и православную веру хулил”, жаловался, что “в Москве людей нет, все люд глупый, жить не с кем, сеют землю рожью, а живут все ложью”, а царя называл “деспотом русским”. Не лучше отзывался о своем отечестве и бежавший в Швецию и написавший там целую книгу о России подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин. По его словам, русские “для науки и обычая в иные государства детей своих не посылают, страшась того: узнав тамошних государств веры и обычаи и вольность благую, начали б свою веру отменять и приставать к иным...”

Реакция “охранителей”. Опасения религиозного “осквернения” и государственной измены сливались воедино и вызывали дружные усилия церкви и правительства не допустить расшатывания основ государства. Духовенство, да и все набожные приверженцы старины, сохраняли непоколебимую уверенность в том, что любые перемены грозят “третьему Риму” такой же печальной судьбой, какая постигла первые два - и эта опасность уже на пороге. Для ее отвращения необходимо было удвоить бдительность, не допустить ни малейшего искажения истинной веры.

В середине XVII в. интерес к вопросам веры в русском обществе заметно усилился. Свидетельства этого - появление в разных городах популярных проповедников, собиравших толпы народа; повышенное внимание к беспорядкам в церкви и стремление искоренить массовые отступления от норм христианского благочестия. По традиции главным защитником благочестия выступал царь, предписавший, например, воеводам силой заставлять ратных людей исповедоваться: “...Дьякам, подьячим, детям боярским и всякого чина людям говеть на Страстной неделе, списки неговеющих присылать в Монастырский приказ, и им будет опала без всякой пощады” (из указов 1659-60 гг.).

“Тишайший” Алексей Михайлович, любивший мирные развлечения - музыку, игру в шахматы, театр - строжайше запрещал все это своим подданным:

“ В воскресные, господские праздники и великих святых приходить в церковь и стоять смирно, скоморохов и ворожей в дома к себе не призывать, в первый день луны не смотреть, в гром на реках и озерах не купаться, с серебра не умываться, олова и воску не лить, зернью, картами, шахматами и лодыгами не играть, медведей не водить и с сучками не плясать, на браках песен бесовских не петь и никаких срамных слов не говорить, кулачных боев не делать, на качелях не качаться, на досках не скакать, личин на себя не надевать, кобылок бесовских не наряжать. Если не послушаются, бить батогами; домры, сурны, гудки, гусли и хари искать и жечь.”

Эта государственная борьба за благочестие, видимо, приносила некоторые плоды; по крайней мере, патриарх Иоаким позднее говорил, что, например, “гнусный обычай брадобрития во дни царя Алексея Михайловича был всесовершенно искоренен.” Однако решающая роль в борьбе за души все-таки принадлежала русской православной церкви.

Раскол православной церкви и гибель идеологии “Третьего Рима”. C XV в. свободная от подчинения Константинополю, но полностью зависимая от светских властей русская православная церковь билась над решением труднейшей проблемы: как навести порядок в церковных обрядах и в богослужебных текстах, не сотрудничая с иностранными - греческими - специалистами. Без них не было никакой возможности привести в порядок, сверить с оригиналами и выправить богослужебные книги, сильно различавшиеся между собой из-за накопившихся веками ошибок переписчиков. Особенно остро эта проблема встала после того, как в Москве началось книгопечатание (середина XVI в.). В первое столетие после появления печатного станка книг издавалось очень мало - не в последнюю очередь из-за того, что предварительная работа по сверке и исправлению образцов требовала очень длительного времени и была неимоверно трудной. [102]

Одним из первых иностранных учителей, приглашенных в Москву в начале XVI в. для помощи в переводе книг, был разносторонне образованный и много путешествовавший по миру монах с . Учившийся в университетах Италии эпохи Возрождения, работавший вместе с гуманистами над переводами античных авторов, близко знакомый с порядками и нравами папского окружения в годы накануне Реформации, он постепенно проникся убеждением, что только в православии еще сохраняется искренность и глубина христианской веры, и с энтузиазмом вызвался ехать в Москву.

Закончив порученную ему работу, Максим Грек попросил, чтобы его отпустили обратно на Афон, однако выбраться из Москвы иностранцу было гораздо труднее, чем въехать в нее. Книг, нуждающихся в исправлении, было великое множество, и Максим нажил себе немало врагов, занимаясь этой работой. К тому же, выучив русский язык и познакомившись поближе с московскими порядками, он счел своим христианским долгом обличать суеверия и всякого рода “дикости”, с которыми сталкивался в России - начиная с распространенных в народе представлений о том, что погребение утопленников вызывает неурожай, и кончая нравами духовенства и светских властей.

Финал был по тем временам вполне закономерным: первоначально принятый с распростертыми объятиями и обласканный Василием III, Максим через 7 лет своей жизни в России был обвинен в ереси, намеренной порче святых книг, даже в волшебстве - и всю оставшуюся жизнь - тридцать лет! - провел в заточении.

Похожая судьба постигла и других правщиков. Книг катастрофически не хватало. Из-за яростной подозрительности к любым новшествам русская православная церковь к середине XVII в. так и не смогла решить ни одной из тех проблем, которые которые перед ней стояли уже не одно столетие. Школ для подготовки священников, о необходимости которых говорили с XV века, так и не было, единства в богослужебных книгах - тоже; в церквах царили те же беспорядки, которые осуждались еще Стоглавым собором сто лет назад. Церковь должна была наставлять верующих на путь истинный, а толком объяснить, чем он отличается от “неистинных”, в чем преимущества православия, могли очень немногие из священнослужителей. Вдобавок, чураясь общения с заграничными единоверцами, отказываясь выполнять рекомендации своих бывших учителей - греков, русская церковь все больше расходилась в богослужебной практике с остальными православными и навлекала на себя упреки в неправославии!

Насущные проблемы невозможно было все время откладывать “в долгий ящик”. В 1652 г. новый патриарх Никон, пользуясь полным доверием и поддержкой царя Алексея Михайловича, решил одним ударом разрубить узел, к которому не решался подступиться никто из его предшественников. С помощью ученых греков и киевлян и при поддержке всех восточных патриархов были исправлены наиболее употребительные богослужебные книги. Вынесли наконец обязательные для всех решения по вопросам, вызывавшим ожесточенные споры еще за двести лет до того: креститься следует тремя перстами, а не двумя, аллилуйю возглашать троекратно (“трегубо”), а не двухкратно (“сугубо”), крестные ходы проводить против солнца, а не “посолонь”. Старые книги, как и иконы “неправильного” письма, предписано было уничтожить.

Никонова реформа была воспринята обществом очень болезненно. Речь шла не о формальных мелочах, а о важнейшем убеждении русского православного человека, на котором строилось все его мировоззрение, - убеждении, что он является хранителем истинной, чистой от всяких искажений христианской веры. Если целые поколения вели церковные службы по “испорченным” книгам, неправильно крестились, неправильно молились и освящали храмы - значит, Москва не была “третьим Римом”? Для многих легче было думать, что Никоновы нововведения - это дьявольские козни, еще одно испытание, посланное Богом православным, чтобы испытать крепость их веры и готовность пострадать за нее. “Третий Рим” рухнул, грядет Антихрист, и спасутся только те, кто не поддался его искушению, кто готов любой ценой защищать старую веру. Убежденность в этом заставляла староверов идти не только против церковного руководства, но и против воли самого царя.

Собравшийся в гг. церковный собор предал анафеме всех, кто отказывался принять реформу. Русская православная церковь раскололась на два непримиримых направления, одно из которых готово было на открытый бунт против властей. Раскольники больше не признавали царя главным хранителем православной веры: характерно, что монахи Соловецкого монастыря, отказавшись принять новые богослужебные книги, одновременно отказались молиться за здравие Алексея Михайловича и восемь лет сопротивлялись осаждавшим монастырь правительственным войскам.

Так погибла официальная идеология Московского государства, объединявшая и скреплявшая его религиозная идея, которая была одновременно и самой серьезной преградой на пути любых заимствований и нововведений.

Конец самоизоляции. Резкая критика московских порядков стала к концу XVII века делом обычным. Не все “западники” готовы были, как боярин Матвеев или сам царь Алексей Михайлович, довольствоваться европеизацией своего собственного быта - появляются проекты и государственных реформ. Самый всесторонний и аргументированный проект такого рода был написан Юрием Крижаничем.

Крижанич был хорват, родившийся подданным турецкого султана. Он был католиком по вероисповеданию, но это не мешало быть горячим славянским патриотом. Он первый выдвинул идею объединения всех славянских народов под эгидой России и приехал с этой идеей в Москву. Тут он, однако, увидел, что единственное независимое славянское государство не сможет справиться с ролью защитника и объединителя всех славян, что оно само сильно нуждается в помощи. Крижанич сокрушался о бедственном состоянии Российского государства и предлагал свои рецепты его укрепления. Главными из этих рецептов были немедленное распространение просвещения с помощью заграничных учителей, предоставление гражданам - в первую очередь горожанам - “слободин”, т. е. свобод, покровительство торговле и промышленности, без которых государство не может стать богатым, и заимствование всего полезного и разумного, что есть в Европе. Характерно, что, возмущаясь “крутым правлением” в России, Крижанич одновременно верил, что неограниченная царская власть очень полезна, т. к. она позволит быстро устранить все пороки и ввести все необходимые государству усовершенствования - например, так: закрыть все лавки купцов, которые не знают арифметики, и не разрешать им торговать, пока не выучатся.

Воспитанный Симеоном Полоцким сын Алексея Михайловича Федор, занявший трон в 1676 г., говорил по-польски, знал латынь, приближал к себе европейски образованных люей и читал проекты Крижанича. Война с Турцией вынудила его заняться реформой армии, и в связи с этим в 1682 г. было, наконец, отменено местничество. При нем же был, наконец, принят проект организации так называемой “Славяно-греко-латинской академии”, которая задумывалась не только как центр православного образования, но и как своего рода инквизиционный орган, который получал полномочия определять, насколько православны те или иные воззрения. Преподавать в академии должны были ученые греки и украинцы - русской церкви пришлось признать их авторитет в вопросах веры.

Все это означало определенный сдвиг с “мертвой точки”, но подозрительное отношение к иноземным влияниям сохранялось и при Федоре, и в годы регентства его сестры царевны Софьи. Приверженность к западной науке еще могла стать поводом для обвинения в чернокнижии, а во взглядах украинских богословов напряженно искали ересей.

Обстановка в государстве после смерти Федора в 1682 г. стала очень неспокойной: московские стрельцы, бунт которых использовала в своих целях Софья, стали играть слишком большую роль в политической жизни. Младший сын Алексея Михайловича Петр был единственным препятствием на пути Софьи к самодержавной власти, и ему могла грозить участь царевича Димитрия.

С десяти лет предоставленный самому себе, Петр с юных лет чувствовал себя в Немецкой слободе гораздо лучше, чем дома. Обстоятельства его детства и юности сложились так, что он возненавидел всю московскую “старину”. Он был так любознателен и деятелен, как будто двести лет подавлявшаяся тяга к знаниям и свободной деятельности всего русского народа воплотилась в одном этом человеке.

Когда юноша “вошел в возраст” и начал царствовать, оказалось, что он воспитан совсем не в московском духе. Петр был убежден в своей избранности для великого дела и готов был сокрушить все и всех, кто этому делу мешает, презирал любые “формальности”, ненавидел праздность, лень, обман, был безразличен к знатности и чинам (включая свой собственный) - все это роднило его скорее с кальвинистами, нежели с православными. Правда, с этими качествами соединялась небывалая даже для русского самодержца распущенность и вседозволенность. Традиция была единственным, что ограничивало произвол московских царей. Петр разорвал это последнее ограничение.