Риторика и культура речи в современном обществе и образовании (стр. 3 )

Для читателей газет и журналов часто тексты остаются безымянными, за исключением особых статей, подписанных Именем. Как же создается авторский стиль?

«Свой стиль в журналистике – это оригинальное сочетание стандартных и так или иначе всеми время от времени используемых приемов. Дело в том, насколько эти приемы сознательно и искусно используются, а так же – в широте их набора» [В. Третьяков 2004: 384].

Выработка авторского стиля становится для многих журналистов трудным долговременным процессом, а публикация материала на первой полосе, под «шапкой», с укрупненным заголовком и подзаголовками, с иллюстрациями, вставками – мечтой начинающих журналистов, а вершиной – выделение редакцией именной авторской колонки, не корректируемой редакцией, в фиксированном месте, с портретом, специальной рубрикой.

Таким образом, одним из формальных показателей интересного материала становится заголовочный комплекс, в который входят:

1)  Название газеты. Оно помещается, как правило, рядом с номером страницы в газете для того, чтобы подчеркнуть принадлежность помещенного рядом материала к данному изданию, привлечь еще раз внимание читателей к газете.

2)  Рубрика- заголовок в виде строки, называющий тему статьи, полосы или всей страницы.

3)  Собственно заголовок- это целостная единица речи, стоящая перед текстом, являющаяся названием текста и выполняющая специфические функции.

4)  Подзаголовок раскрывает, уточняет заголовок. Бывает трех разновидностей: надзаголовок, подзаголовок и внутритекстовые заголовки, каждый из которых выполняет свои функции.

5)  Лид – это графически оформленные предложения, которые следуют после заголовка (и подзаголовка) и играют роль вступительной части сообщения.

6)  Вставки – дополнительные материалы, комментирующие информацию. Вставки помещаются в рамке и часто озаглавливаются «Цифры и факты», «Из биографии» и т. д.

Рассмотрим два многокомпонентных заголовочных комплекса на одну тему:

1.  Название: «Российская газета» 22 ноября 2005 года

Рубрика-страница: «Мир и Россия»

Рубрика - публикация: «Следим за ситуацией»

Заголовок: «Птичий грипп проник в Китай»

Подзаголовок: «В стране начали продавать страховки на случай опасного заболевания»

Лид: «В понедельник от птичьего гриппа в Индонезии скончался 35 летний мужчина. Он стал уже восьмой жертвой <…>»

Вставка «Досье РГ»: «Помимо кормления голубей квартиры в Гонконге можно лишиться за выброс мусора и вещей из окна <…>»

Автор: Федор Лукьянов.

2.  Название: «Московский комсомолец» 22.

Рубрика-страница: «Сего дня»

Рубрика-публикация: «Эпидемия»

Заголовок: «Летят зараженные птицы»

Подзаголовок: «Эпидемия куриного гриппа начнется весной»

Лид: «Эпидемию птичьего гриппа, которая охватит всю европейскую территорию России, прогнозируют специалисты. Ждать её осталось недолго - до следующей весны <…>»

Вставка «Справка МК»: «Человеку, заболевшему птичьим гриппом, рекомендуется препарат озельтамивид (тамифлю). В течение пяти дней нужно <…>

Автор: Светлана Осипова.

Яркий, броский заголовочный комплекс может вызвать интерес к тексту. При этом учитывается, что используемые в заголовке стилистические приемы обладают значительно большей силой прагматического воздействия на читателей, чем эти же стилистические приемы в корпусе текста. Если в первом примере (из «РГ») компоненты ЗК стилистически нейтральны и без эпатажа информируют читателей о ситуации с птичьим гриппом в Китае, то во втором случае (из «МК») заголовочному комплексу придается яркость за счет следующих приемов:

·  лексическое значение слова «Эпидемия» в рубрике-публикации намекает на некую сенсацию в тексте статьи;

·  между заголовком и подзаголовком нарушен временной диктум (в заголовке использован глагол в настоящем времени, а в подзаголовке уже в будущем);

·  в лиде и вставке указывается, что этот материал касается россиян (а не Китай и Индонезию, как в первом примере), эффект усиленного ожидания создается указаниями на «прогнозы специалистов» и рекомендациями для читателей по приему лекарств.

Перечисленные выше приемы помогают журналисту привлечь дополнительное внимание к содержанию текста, расположенному под таким заглавием.

В качестве стилистических приемов для придания яркости заголовочному комплексу журналистами могут использоваться :

·  различные лексические средства выразительности: тропы, фразеологизмы, пословицы, поговорки и их модификации, цитаты, антонимы, просторечная лексика, жаргонизмы, окказионализмы, потенциальные слова («Спиваков закрутит арданный бал» о выступлении Фанни Ардан («МК»), «Белые уши – эмблема печали» о последствиях переохлаждения («Молоток»)),

·  особые способы синтаксического построения заголовка (инверсия, обращение, риторический вопрос, градация и т. д.), например: «Бабушка, вы не мафиозо?» с подзаголовком «Хочешь оплатить счет, докажи, что ты – это ты» («МК»),

·  фонетические стилистические приемы (аллитерация, рифма, ритмическая организация и др.) используются намного реже и не всеми печатными изданиями, например: Надзаголовок «Предложат вам надомный труд?» и заголовок «Обманут и залог сопрут!» («Комсомольская правда»).

Авторский стиль проявляется в газетах и в использовании в заголовочных комплексах и журналистских приемов, например, заголовок – «световое пятно», раскрывающий только один из тезисов материала, возможно, указывающий на то, что в данном тексте будет дан ответ на один из мучающих общественное мнение вопросов ( например, заголовок интервью с министром образования и науки А. Фурсенко «Зарплата преподавателей возрастет до одной тысячи долларов» («МК»), хотя далее речь идет о том, что необходимо привлекать коммерческие структуры, что в ближайшие два года зарплата официально не изменится, а большая часть интервью посвящена студентам).

Итак, автор-журналист должен владеть литературным стилем и проводить особый отбор лексико-грамматических, экспрессивных средств и журналистских приемов, используемых в заглавиях, ориентируясь не только на коммуникативную цель издания (информативную или развлекательную), но и на чувство стиля и вкуса, что отличает не все анализируемые статьи.

«Добиться того, чтобы тексты узнавались по одной фразе, по одному заголовку, по одному, в крайнем случае, абзацу - вот цель формирования собственного стиля в журналистике». [ В. Третьяков 2004: 396]

Использованная литература

1. Как стать знаменитым журналистом: Курс лекций по теории и практике современной русской журналистики.- М.: Ладомир,200с.

КОГДА НАЧИНАЕТСЯ РИТОРИКА?

История риторики — и античной, и западной, и русской изучается всё более детально и основательно [Ueding 2005, Пастернак 2002, Аннушкин 1989, Маркасова 2002].

Но есть один аспект в истории риторики, очень мало изученный, — риторика в речи формирующейся языковой личности. Когда она начинается для отдельного индивида, если его специально этому не обучают? Когда человек, который растёт и нормально развивается, начинает испытывать потребность в использовании средств, предоставляемых риторикой в распоряжение говорящего?

Мы обследовали два больших массива детской речи — устной (в записях взрослых) и письменной (в письменных работах младших школьников), всего более 1000 высказываний. Каждый из этих корпусов имеет свои особенности. Первый представляет собой примерно 300 образцов подлинной речи дошкольников речетворческого возраста — от двух до пяти. В него входят наши собственные записи, которые возникли в результате систематического наблюдения над двумя детьми, записи, произведённые филологами и , . Сюда добавляются разные нерегулярные записи детской речи, сделанные родителями-нефилологами под влиянием популярной книги «От двух до пяти». Второй корпус представляет собой более 700 письменных текстов, собранных детским писателем Михаилом Дымовым. Он попросил школьников от шести до десяти лет ответить на три вопроса: «О чём бы ты хотел спросить у Бога?», «Что бы ты хотел попросить у Бога?», «Что бы ты хотел рассказать Богу?» и получил 3000 ответов. Часть из них собрана в книге «Дети пишут Богу» (Рига, 1997).

Анализ нашего материала позволяет не только показать наполнение той стихийной риторики, которая формируется в сознании и практике человека с 2 до 10 лет, но и сделать кое-какие выводы относительно частотности разных риторических приёмов.

В устной речи двух-пятилетних детей превалируют тропы. На первом месте метафора: Мама, а кот запчасти от рыбы ест (Артём, 2 1/2 года — о рыбных костях); Паста — это белая грязь (Макс, 4 года); Папа, мама, смотрите, курица зацвела (Дима, 4 года — о павлине, который распушил хвост).

Исследователи, которые занимались образной стороной детской речи (, ), отмечают, что наряду с неосознанным переносом наименования дошкольнику случается и намеренно прибегать к метафорическому переносу. считает, что ребёнок в этом возрасте не только способен, но и склонен к образованию метафор, и намечает четыре функции, выполняемые метафорами в детской речи, — номинативную, когнитивную, экспрессивную и эстетическую [Глущенко 2004: 47-50].

Поскольку ребёнку свойственно одушевлять мир вокруг себя, видное место в его речи принадлежит персонификации: Смотри, чулок весь порвался — с ног до головы (Алёнка, 3 года); Горшок — старший брат унитаза (Арсений, 4 года); Мэгреша когда понял, что мы уезжаем, переменился в лице (Митя, 4 года — о собаке).

Среди тропов, порождаемых детьми речетворческого возраста, есть и катакрезы (1), и метонимии (2), и сравнения (3):

(1) Бабушка, мне купили две порции очков (Митя, 4 года); Мне у них нравится выражение ног (Алёша, 5 лет — о грузинском ансамбле).

(2) Мама, дай мне этот алёшник (Марина, 2 года — о телефоне); В этом году мне исполнилось четыре свечи, а в будущем мне будет уже пять свечей (Алёнка, 4 года).

(3) Хочу голый, как конь (Арсений, 3 года); Я исчезну, как сахар в чае (Алёнка, 4 года).

Частотность всех этих тропов в нашем материале отражают следующие цифры: метафора 37 %, персонификация 21%, катакреза 15%, метонимия 13%, сравнение 7%. Попадаются, хотя и крайне редко, гиперболы, литоты, синекдохи, перифразы. Подробнее об употреблении тропов у дошкольников см. [Береговская, 2005].

Синтаксические фигуры на ранней стадии развития речи — это раритет. Процитируем несколько таких раритетов. Вот как выглядит в детской речи гомеотелевт: Сегодня к нам в садик врачи приходили: слушалка и уколистка (Максим, 3 года); Восклицательный знак бывает разный: кричательный, орательный и восхитительный (Максим, 4 года).

Изредка дошкольники используют такие распространённые фигуры, как антитеза (Кошка острая, а дедушка тупой) или деривационный повтор (Мама, это маленький пианёнок? Его мама-пианиха родила?). Но встречаются и такие абсолютные раритеты, как хиазм, который является редкостью не только в детской речи, но и в речи вообще: Он мне медведик, а я ему медведик (Митя, 3 года — о любимой игрушке). Как видим, синтаксические фигуры здесь выступают в роли подпорки для тропов.

Картина меняется при переходе к рассмотрению корпуса письменных текстов. Здесь примерно пятая часть текстов «риторизирована» — содержит тропы или фигуры. Относительная частотность тропов в письменных текстах выглядит так: метафора 28%, персонификация 14%, сравнение 8%, катахреза 8%, ирония 8%.

Проиллюстрируем употребление тропов в письменной речи школьников младших классов: Метафора. Знаешь, а у некоторых людей на сердце ставни (Ольга, 3 кл.); С Тобой я бы пошёл в разведку (Гарик, 1 кл.); Почему, когда папа приходит с работы, в доме сразу наступает тьма? (Артём, 3 кл.); Ну объясни, что тут смешного: я ей сказал, ты моя морщинка (Коля, 3 кл.).Персонификация. Представляешь, вчера ходил в лес и у поляны встретил огромную толпу деревьев-сверстников (Зорик, 4 кл.); Какая беда докричится до Тебя? (Наташа, 2 кл.).

Сравнение. На родительском собрании учительница говорила про меня так много хорошего, будто я умер (Олаф, 2 кл.); Ты как полиция, Господи. Призываешь всех к порядку, когда трудно, обращаются к Тебе, а можешь так же, как они, ни за что забрать (Стасик и Нормунд, 4 кл.).

Катакреза. Я очень хочу, чтобы дети из приютов нашли себе новых уютных родителей (Даша, 4 кл.); Почему многие люди такие несолнечные? (Арина, 3 кл.).

Ирония. Господи, моя мама опять плодоносит (Игорь, 4 кл.); А ты знаешь, Господи, наша тётя Галя уже третьего мужа донашивает (Рая, 4 кл). Подчеркнём, что ирония — это троп, которого никогда не бывает в речи дошкольников, он несовместим с восприятием мира, какое складывается у ребёнка в раннем возрасте.

Синтаксические фигуры в письменной речи школьников не менее, если более частотны, чем тропы. Вот как выглядит в процентах соотношение наиболее употребительных фигур: антитеза 37%, дистантный повтор 11%, редупликация 10%, синтаксический параллелизм 6%, полиптот 6%,зевгма 6%. Несколько примеров:

Антитеза. Почему жизнь даёшь Ты, а отнять её может любой? (Роман, 3 кл.); Спасай людей не от грехов, а от одиночества (Сергей, 3 кл.).

Редупликация. Рожают, рожают, умирают, умирают. Чёрт ти что! (Коля, 1 кл.).

Параллелизм. Есть ли у Космоса начало и конец, правая и левая сторона, верх и низ? (Ваня, 1 кл.).

Полиптот. Пусть хорошим будет хорошо, а плохим — плохо (Вика, 2 кл.).

Зевгма. Ты можешь мне дать удачу и надувную лодку? (Арвид, 3 кл.).

Остальные фигуры и тропы единичны, но разновидности их представлены довольно широко. Среди синтаксических фигур мы видим и анафору, и хиазм, и градацию, и деривационный повтор, и антанаклазу, и гомеотелевт, и эллипсис, и парцелляцию, и фигуру умолчания. А из тропов встречаются и метонимия (в том числе синекдоха), и литота, и гипербола. Ограничимся немногими, но выразительными примерами:

Антанаклаза. Сколько верующих среди верующих? (Зоя, 4 кл.).

Градация. Как там Тебе живётся: хорошо, средне, плохо или хреново? (Алла, 4 кл.).

Хиазм. Говорят, что человек возвращается на землю в виде кого-то. Сделай, пожалуйста, так, чтобы я вернулся на землю в виде моей собаки, а она в виде меня, и мы опять будем вместе (Алёша, 4 кл.).

Фигура умолчания. На прошлой неделе к нам в класс пришёл новенький. Он такой … такой …Так что до прошлой недели все мои дни жизни не засчитывай (Оксана, 3 кл.).

Гипербола. Я с ней два года ходил в садик, целых полгода учился в первом классе, и вот однажды она мне заявила: «Мы с тобой разные человеки». Ты представляешь, я хуже, чем умер (Аркадий, 2 кл.).

Подведём теперь некоторые итоги. Мы постарались установить, на какой стадии и в каком соотношении риторические приёмы возникают в речи. Выяснилось, что тропы появляются в речи уже с двух лет. Синтаксические фигуры намного уступают им в частотности, и это легко объяснимо: ведь они связаны с усложнением структуры фразы, что для этого возраста нехарактерно. У младших школьников, письменную речь которых мы анализировали, соотношение меняется, синтаксические фигуры проявляют не меньшую активность, чем тропы. Симптоматическая статистика позволяет конкретизировать, какие именно тропы и фигуры преобладают. Среди тропов, как и следовало ожидать, это метафора и персонификация, среди синтаксических фигур — антитеза и повтор.

Наши выводы, сделанные на основании анализа сравнительно небольшого материала, носят предварительный характер. Можно однако утверждать, что в стихийной детской риторике побудительной причиной, запускающей с двухлетнего возраста риторические механизмы, является потребность освоить систему языка, которая заставляет ребёнка перебрасывать ассоциативные мостики от одного понятия к другому.

Тропеическое отражение окружающего часто сочетается у ребёнка на ранней стадии овладения языком с тягой к сотворению новых слов-окказионализмов, не противоречащих системе, но противоречащих норме.

В речи дошкольников тропы выступают скорее как способ интерпретации действительности, а не как средство экспрессивного выражения мыслей и чувств. Синтаксические фигуры на ранней стадии овладения языком в большинстве случаев служат рамкой для тропа, оттеняют его, усиливают его звучание. В письменной речи младших школьников удельный вес обеих частей риторического арсенала, как мы установили, примерно уравновешивается. Они вступают в разные конвергенции и несомненно повышают экспрессивность минимальных текстов, в которые включены.

Использованная литература

1. Первая русская «Риторика»: из истории риторической мысли. М. 1989.

2. Тропы на ранней стадии онтогенеза // Риторика → Лингвистика 6. Смоленск, 2005.

3. Формирование образности речи старших дошкольников в процессе обучения родному языку. АКД. М., 1991.

4. Функции метафоры в детской речи // Детская речь как предмет лингвистического исследования. СПб, 2004.

5. Представления о фигурах речи в русских риториках XII – начала XVIII в. Петрозаводск, 2002.

6. «Риторика» Лами в истории французской филологии. М., 2002.

7. Ueding G., Steinbrink B. Grundriß der Rhetorik. Geschichte. Technik. Methode. 4. Auflage. Stuttgart-Weimar, 2005.

,

Предметные отвлечённые фразеологизмы как одно из средств выразительности речи

Для создания образности и эмоциональности речи служит фразеология русского языка. Фразеологизмы вообще, а предметные отвлеченные в частности помогают немногими словами сказать многое. Стилистическое использование эмоционально-экспрессивных фразеологизмов определяется своеобразием отношения между семантикой фразеологизма и значением его компонентов.

Предметные отвлеченные фразеологизмы особенно богаты и разнообразны по своему составу, обладают большими стилистическими возможностями, обусловленными внутренними свойствами, которые и составляют специфику анализируемых фразеологических единиц.

Категория отвлеченности основывается на характере значения грамматически главного компонента, который может быть, прежде всего, сам отвлеченным (ирония судьбы, положение дел), с показателем отвлеченности (сведение счетов, нанесение ударов) или качественно преобразовавшим бывшее конкретное значение существительного, ставшего грамматически главным компонентом (кривое зеркало, яблоко раздора).

Особого внимания заслуживают предметные отвлеченные фразеологизмы, оценочность которых обусловлена их происхождением

Так, во фразеологизме ахиллесова пята значение пята – задняя часть ступни – утрачивается благодаря прилагательному, которое указывает на определенную ситуацию: Ахиллес – в греческой мифологии один из героев Троянской войны, сын Фемиды, которая, стремясь сделать сына неуязвимым, окунала его в воды подземной реки Стикс, держа за пятку, которая оставалась уязвимой. Ядро лексического значения утратилось, и актуализировалась сема, которая стала ядром фразеологического значения со значением отвлеченности – несовершенство, слабость. Новое фразеологическое значение обнаруживается в новом контексте.

Ахиллесовой пятой конституции 20 февраля было отсутствие законов, обеспечивающих строгое соблюдение наказания должностных лиц за их нарушения (А. Сафронов).

Предметные отвлеченные фразеологизмы, восходящие к античной мифологии, довольно разнообразны. Каждый такой фразеологизм вызывает определенные ассоциации, связанные с образами героев античности, чем обусловлена их смысловая экспрессивность. Предметные отвлеченные фразеологизмы, образованные на основе античных мифов и легенд, служат средством передачи авторской иронии.

Предметные отвлеченные фразеологизмы могут обозначать эмоциональное состояние человека: выпускание пара – ΄попытка уменьшения недовольства′, потирание рук – ΄выражение удовлетворённости.

Особый интерес представляют предметные отвлеченные фразеологизмы, которые проявляют способность вступать в омонимические отношения с терминологическими сочетаниями. Картинность фразеологизмов, обусловленная наглядностью омонимичных терминологических сочетаний, становится зримой при сопоставлении прямого и переносного значений. Терминологические словосочетания связаны с системой терминов той или иной науки, техники, области производства, обладают аналитическим специальным значением, сохраняют свою семантическую самостоятельность. Сопоставительный анализ терминологических словосочетаний и омонимичных фразеологизмов позволяет сделать следующий вывод: терминологические словосочетания являются базой пополнения предметных отвлеченных фразеологизмов.

Так, терминологическое сочетание передний край (военный термин) обозначает следующие понятия: «условная линия, соединяющая ближайшие к противнику огневые средства обороняющихся подразделений». Фразеологизм передний край – ′авангард, передовые позиции′ относится к классу предметных, в своей семантической структуре содержит категориальную сему «предметность», субкатегориальную сему «отвлеченность».

Весь день перед наступлением Василий Иванович провёл на переднем крае1 (Д. Жуков). …раскройте хотя бы «Лезвие бритвы» Ефремова - да это же несколько значительных диссертационных работ переднего края2 (Д. Биленкин).

Предметные отвлеченные фразеологизмы, омонимичные терминологическим словосочетаниям, утрачивают признаки последних. Они характеризуются новыми собственными признаками. К их числу относятся цельность наименования, утрата компонентами лексической и грамматической самостоятельности; оценочность.

Синонимические ряды морфологически изменяемых фразеологизмов являются одноструктурными (первый план – крупный план) и разноструктурными (всякая всячина – то да се). Внешней синонимией охвачено 100% предметных отвлеченных фразеологизмов, внутренней – 45%.

Рассмотрим синонимический ряд разные разности – всякая всячина – то (да) се.

Дед Мыкола, раскуривая цигарку, начал рассказывать ему про всякую всячину – и о звездах, и о галактиках (). Лакей Василий, приехав из Петербурга домой, в Верейский уезд, рассказывает жене и детям разные разности (). Лефорт ломаным шепотом рассказывал про то да сё, смешил и одобрял, и между балагурством вставлял дельные мысли (). Для описываемых единиц выделяется общая сема ′что-то общее, все, что угодно.′ Но во фразеологизме всякая всячина на первый план выходит сема´ разнообразие чего - либо′, во фразеологизме разные разности – сема ´разные явления′, а во фразеологизме то да се актуализируется сема ′перечисления разных событий′. Семантическая емкость данного синонимического ряда создается за счет смысловой насыщенности и эмоционально-экспрессивной окрашенности.

Предметные отвлеченные фразеологизмы образны и выступают как отражение наглядности. Они могут выражать одобрение или осуждение.

Выражение эмоционального, субъективного начала в речи, оценочность, смысловая насыщенность фразеологизма действуют постоянно, независимо от воли говорящего. Выразительность речи усиливает эффективность выступления: яркая речь вызывает интерес, поддерживает внимание, оказывает воздействие не только на разум, но и на чувства, воображение слушателей, чему и способствуют предметные отвлеченные фразеологизмы.

Использованная литература

1.  , Ашукина слова - М., Правда, 1986.

2.  Великанова -семантические и грамматические свойства предметных отвлечённых фразеологизмов – Автореф. дис. канд. филол. наук. – Челябинск, 2004 – 24 с.

3.  Михельсон мысль и речь. - М., Терра, 1984.

4.  Словарь Русского языка 4 т. - М., 1986.

5.  Чепасова в нашей речи. - Челябинск, 2000.

Французское местоимение on как проявление грамматической метафоры

Термин грамматическая метафора, или грамматический троп, вошел в научный обиход в XX в. вместе с работами Э. Оскара, и других ученых, которые развили идеи Романа Якобсона о значимости грамматических форм в художественном тексте, о способности этих форм брать на себя и активно выполнять многие стилистические функции, присущие тропам [Шендельс, Якобсон]. На сегодняшнем этапе развития филологии проблема грамматической метафоры также продолжает оставаться в центре исследовательского интереса ученых-лингвистов, а идеи, высказанные в начале века обогащаются и развиваются [Бенвенист, Береговская, Пиотровский].

Грамматическая метафора понимается нами как перенос какой-нибудь грамматической формы из одной сферы употребления в другую, сделанный в стилистических целях. В основе подобной транспозиции всегда лежит контраст. Одним из ряда существующих контрастов выступает контраст между отдельными частями одной грамматической парадигмы (чаще всего между местоимениями). В этом смысле мы говорим о грамматической синонимии, о формах, которые способны в определенном контексте подменять стандартные формы кодифицированного литературного языка, создавая ряд стилистических эффектов.

Грамматический класс местоимений не обладает грамматическим единством, это один из самых подвижных, субъективных в семантическом плане классов [Пиотровский: 91]. В силу неопределенности семантики класс местоимений относят к шифтерам. Роман Якобсон, позаимвствовавший у О. Есперсена этот термин, уточнил его, трактуя шифтеры, как класс единиц, позволяющих производить переключение высказывания на разные компоненты ситуации [Якобсон: 397]. Эмиль Бенвенист развивает эту же мысль следующим образом: “язык… создает серию “пустых” знаков, свободных от референтной соотнесенности с “реальностью”, всегда готовых к новому употреблению и становящихся “полными” знаками, как акт речи. <…> роль этих знаков заключается в том, что они служат инструментом для процесса, который можно назвать обращением языка в речь” [Бенвенист: 288].

Французское местоимение ON называют “хамелеоном”, “иллюзией реальности”, “мэтром в искусстве переодевания”, “тропом, вне к речи” (trope illocutoire) [Narjoux: 36]. Это местоимение, как никакое другое, участвует в процессе грамматической метафоризации.

Все традиционные грамматики французского языка относят местоимение ON к разряду неопределенно-личных (indéfinis). Однако развитие ряда других современных направлений грамматики позволяет отказаться от некоторых застывших воззрений и расширить представление о данном языковом элементе. Жан Дюбуа назвал местоимение ON отрицанием грамматической системы французского языка (négation du système), определяя его как единицу, находящуюся на стыке между неопределенно-личными и личными местоимениями, как единицу синкретичную [ Цит. по: Narjoux: 41].

Многие современные французские языковеды единодушно признают, что попытки отнести местоимение ON только к неопределенно-личным или только к личным местоимениям оказываются бесплодными – лишь в объединении двух подходов мы сможем разобраться в истинной природе французского ON [Altani, Détrie, Muller, Narjoux, Rabatel]. В частности, Шарль Мюллер видит разницу между личными и неопределенно-личными местоимениями в изменении синтаксических отношений – личные местоимения актуализируются, всегда изменяя синтаксис фразы [Muller: 65].

Французское местоимение ON уникально по своей природе и функциям, оно есть, лишь соотносимый с неопределенно-личными формами других языков, но не равный им (см. работу [Atlani]).

За кажущейся пустотой формы местоимения ON всегда стоит некий одушевленный субъект, присутствие которого очевидно, но незримо. Древние греки называли подобные отношения эналлагой [Dubois: 189]. ON в большинстве случаев сообщает о присутствии повествователя или авторского взгляда. В этом случае on = je (“я”), где “я” есть неопределенный субъект, как видно из следующего ниже примера из Деамброзиса, где позиция преподавателя равна авторской:

Professeur issu del Instituto de Libre Enseňanza, celui-ci défendait avec ardeur les preceptes égalitaires: naissance et richesse ne prévalent en rien devant le savoir. En ces premiers jours de juillet mille neuf cent trente-six, on entrait dans une nouvelle ère. (Deambrosis. Le premier mort).

Французское местоимение ON также имеет способность примешивать к “я” повествователя или главного героя голоса других субъектов повествования. Тогда on = je + nous (я + мы), je + vous (я + вы) или je + une tierce personne (я + третье лицо). ON размывает субъект “я”, придавая ему статус множественного числа, что мы можем наблюдать в следующем примере из Брижит Жиро:

… Et ainsi, il ne vous plaît plus. Une coquille vide que vous avez aspirée. Peut-on aimer une coquille? Peut-on aimer un homme qui ne se rebelle pas?

Est-ce que ça a commencé au premier jour? Est-ce vous qui avez tué votre histoire? On dit que la fin est inscrite dans le commencement. La faute à qui alors? A celui qui a dévoré l’autre? A celui qui s’est laissé dévorer? (B. Giraud. La fin de l’histoire).

Если в первой части отрывка конвергенция ON с другими шифтерами (неопределенными артиклями une coquille, un homme) маркирует доверительные отношения с читателем, поскольку ON эквивалентно tu (ты) или vous (вы), то во второй части этого микроконтекста центральная тема “Куда ушла любовь, и кто в этом виноват?”, реализуемая цепочкой риторических вопросов, маркирует смену точки зрения, переводит читательское внимание с конкретного лица (vous, votre histoire) на неопределенный субъект (celui), тем самым снимая чью-либо вину, предельно обобщая ситуацию, перенося вечные вопросы на класс всех людей. Второе местоимение ON, употребленное здесь как неопределенно-личное, еще более усиливает обобщение. Используя терминологию Э. Бенвениста, заметим, что уровень высказывания (niveau de l’énoncé) посредством шифтеров в тексте (местоимения ON в том числе) накладывается на уровень повествования (niveau de l’énonciation) и образует “повествовательный силлепс” (syllepse énonciative) по выражению Сесиль Наржу [Narjoux: 41]. Из приведенных примеров видно, что реализация местоимения ON способствует частой смене точек зрения, не изменяя при этом отношения читателя. Подобную деперсонализацию говорящего Катрин Детри называет “соглашение с читателем” (ON de connivence, de complicité) [Détrie: 32].

И наконец, ON демонстрирует формальное отсутствие повествователя, маркируя нейтрализацию оппозиции человек/не-человек, и обозначает неопределенность референта. В этом случае возможны две точки зрения. Одни лингвисты считают возможным соотнести ON с местоимением третьего лица: il, elle [Joubert, Narjoux], другие отвергают всякую возможность подобной референции [Atlani, Détrie, Muller]. Нам ближе вторая точка зрения, так как мы усматриваем здесь реализацию ON как неопределенно-личного местоимения, которое несет меньшую стилистическую нагрузку в художественном тексте.

Местоимение ON находится в тесной связи с другими важными составляющими художественного текста. Чаще всего ON употребляется с так называемыми повествовательными временами (temps narratifs) – imparfait и présent, поскольку созвучно с ними по функциям, в том случае, когда они служат для выражения обобщения, абстрактной неопределенности действия, маркируют остановку действия или ситуацию вне времени и пространства. Таким образом, происходит своеобразный эффект удвоения грамматической метафоры: imparfait и présent вместо привычного passé composé и использование ON вместо je, tu, vous, и т. д.

Отсутствие прямого указания на лицо собеседника дает возможность использовать ON в различных эвфемистических оборотах (Qu’on s’en aille! Se porte-t-on mieux aujourd’hui?), как примету разговорно-бытовой речи, которое совмещается с другими его маркерами: шифтером ça, жаргонной лексикой.

Sa vie allait de nouveau me sembler inépuisable, toutes ces anecdotes, les fugues, le jazz, Saint-Germain, les femmes, l’Algérie aussi, et puis ses citations, la vie que ronge le temps, oui, tout ce dont je nourris mes livres et mes articles. Les commencements, ça irait, j’en verrai le bout... Ecoute, petit. Quant à nous on tient peut-être un best-seller il a dit subitement, commande-moi un verre. J’ai appuyé sur record, on était à la septième bière (j’ai gardé la note). <…> On n’en finit jamais de commencer de finir. Regarde ta mère. <…> Regarde ta mère <…> est-ce qu’elle aurait seulement été foutue d’imaginer comment un jour je la lui reprendrai, la main, sa putain de main? <…> Ça n’aurait peut-être pas fini comme ça, muet devant les blouses blanches… (B. Leclair. De la supériorité des fins).

Воспоминания героя о бурной жизни своей матери, о начале cобственной писательской карьеры, которые он поверяет другу (и читателю), прочитываются в сбивчивой речи рассказчика, что формально находит выражение в сложном переплетении и взаимодействии различных уровней текста: смешении различных элементов прямой и косвенной речи, различной длине фраз, концентрации шифтеров, которая то обезличивает действующих субъектов (шифтер ça), то размывает точку зрения говорящего (местоимение ON). Заметим, что во многих контекстах местоимение ON входит в состав синтаксического повтора (анафоры, эпифоры и их производных) и вместе с ним образует итеративные цепочки. Данный контекст не является исключением. Здесь ON образует эпаналепс, который несет явную архитектоническую функцию и высвечивает важные детали повествования.

Итак, реализуясь как личное местоимение в художественном тексте, ON маркирует присутствие говорящего или его отсутствие, предельно размывая референт, позволяет менять точку зрения; смешивать голоса персонажей и рассказчика, сталкивать различные уровни текста: уровень высказывания и уровень повествования. Вступая в конвергенцию с многими единицами текста (повторами, шифтерами, глагольными временами), ON умножает его экспрессивно-эмоциональные характеристики. Гетерогенная природа ON позволяет относить его к металингвистическим знакам текста. Французское местоимение ON – один из самых продуктивных шифтеров, участвующих в создании грамматической метафоры на основе контраста между членами одной грамматической парадигмы.