Логика Добра (стр. 12 )

С точки зрения развиваемой Соловьевым первично-экстенсивной модели нравственного прогресса становится понятным, почему так ценит Соловьев не просто нравственность, но всякую возможность ее общественного выражения. Ведь только такие формы общественного закрепления нравственности выступают для него во многом как единственные реальные силы нравственного прогресса. Такое экстенсивно-обусловленное прирастание нравственности Соловьев называет также «организованной нравственностью» (С.339).

Пусть для каждой степени лично-общественной жизни характерна своя величина нравственности h и свой объем минимальной нравственности V: h1 и V1 - для первой (родовой) степени, h2 и V2 - для второй (национально-государственной) степени, h3 и V3 - для третьей («всемирной») степени. Здесь я предполагаю, что hmini+1 > hmini и Vi+1 > Vi, т. е. растут и минимумы и объемы этих минимумов нравственности. В родовой форме лично-общественной жизни (Gen) средний уровень Мh1 и минимальный уровень hmin1 нравственных определений достаточно низки для того, чтобы они могли реализовать себя «легко и свободно – без всякой истории» (С.339). Достижение hmin2 и V2 на национально-государственной стадии истории требует уже много веков. Наконец, достижение hmin3 и V3 на уровне «всемирного» этапа истории потребует, по мнению Соловьева, огромного времени (см. С.339).

Автономия, чистота нравственной воли должна, по мнению Соловьева, пониматься не только как индивидуальная воля, но и как согласование индивидуальной и собирательной воли на почве добра. При такой трактовке автономность воли выступит как в том числе и снятие ограничений индивидуальной воли (см. С.340). При этом, однако, сами общественные формы бытия должны быть нравственны: «Степень подчинения лица обществу должна соответствовать степени подчинения самого общества нравственному добру» (С.341). Если общественные институты рассматривать как возможный вид социальных субъектов-водителей, то этот принцип можно проинтерпретировать так, что степень подчинения ведомого субъекта социальному субъекту-водителю должна соответствовать степени подчинения самого социального субъекта-водителя абсолютному субъекту.

§ 4. Нравственный базис как достоинство субъекта

В Главе 13 «Нравственная норма общественности» Соловьев пытается преодолеть и крайности «социального реализма», который, в противоположность «моральному субъективизму», стремится абсолютизировать социальные институты и подчинить нравственность социальным интересам. Убеждение Соловьева выражается в том, что общественное бытие как таковое, вне нравственности, еще не отличает нас от общественных животных. Корень такого отличия человека от животных лежит не в общественной природе человека, но в его нравственном достоинстве, выражающемся в невозможности рассмотрения человека как только средства для каких-либо целей. Можно, как полагает Соловьев, использовать как средство только те или иные проявления человека, результаты его деятельности, но не его самого. Вслед за Кантом Соловьев начинает утверждать, что вообще единственной нравственной нормой может стать «принцип человеческого достоинства» (С.347), или «безусловное значение каждого лица» (С.347).

Здесь мы сталкиваемся как бы с эквивалентной формулировкой нравственных принципов: эти принципы могут быть равносильно выражены как через нравственный базис, так и через «принцип человеческого достоинства». Отсюда вытекает важность последнего принципа – как некоторого равного по своей общности и значимости нравственному базису. Проанализируем, в связи с этим, «принцип достоинства» более подробно.

Достоинство человека, как утверждают Соловьев и Кант, выражается в отношении к человеку как к цели. Потеря достоинства – использование человека как только средства для некоторой внешней для него цели. Таким образом, основными категориями здесь выступают категории «средство» и «цель». В общем случае средство, например, палка, используемая для того чтобы достать некоторый предмет, выступает как нечто условное, как своего рода результат выражения того способа, который в данной субъектной онтологии Sk = <Uk, Bk, yk> позволяет субъекту Sk перейти от начального положения дел u к некоторому конечному положению дел u’, где yk(u’)>yk(u). В этом случае финальное положение дел u’ выступает как выражение цели, а отрезок деятельности Х[u, u’] вместе с его причинными факторами Х – как средство достижения этой цели. В качестве самой цели здесь, по-видимому, выступает тот или иной k-й вид Закона Субъектности (SLawk), характерный для данного субъекта и конкретно реализующий себя в субъектной онтологии Sk относительно начального положения дел u в финальном положении дел u’ (это последнее я буду называть экстенсионалом цели). В общем случае возможны также различные отрезки [u, u’]i, i=1,…,n, ведущие к экстенсионалу цели u’, и субъект на основе тех или иных y*-функций в метаонтологии может отобрать из этих путей какой-то наиболее оптимальный. Как я уже говорил выше, при описании модели «благоразумного эвдемонизма», здесь имеется случай движения метасубъекта Sk* = <Uk*,Bk*,yk*> по «глобальной карте», в которой отдельными положениями дел оказываются отрезки [u, u’]i первичной онтологии. Следовательно, категориальное обеспечение понятий «цель-средство» предполагает активное взаимодействие двух субъектных онтологий – первичной онтологии Sk и надстроенной над ней метаонтологии Sk*. Выбор какой-либо деятельности [u, u’]i0 как средства достижения экстенсионала цели u’ выражает достижение именно на этом отрезке деятельности максимального значения метастепеней себя yk*.

Отношение к субъекту как к цели – это и есть отношение к субъекту как к субъекту, как к носителю характерного для него Закона, Принципа его субъектности SLawk. Наоборот, отношение к субъекту как к средству выступит как низведение его до только внешних, операциональных, выражений его активности, реализующих иной, чужеродный ему, Закон Субъектности SLawm. Такой системой смыслов предполагается возможность реализации сквозь телесность субъекта различных субъектных Законов, Принципов, что выражалось мной выше в идее разных субъектов-водителей, способных овладевать одним ведомым субъектом. Следовательно, среди всех субъектов-водителей есть более и менее сродные ведомому субъекту, его Принципу (последний также можно рассматривать как Личного субъекта-водителя, выражение Высшего Я, Монады данного субъекта). Утверждение равносильности нравственного базиса и принципа достоинства теперь может быть проинтерпретировано как нетривиальное утверждение о наибольшем сродстве для каждого ведомого субъекта (или для его Монады) именно субъекта-водителя пути добра S¥(t). Этот субъект-водитель удивителен тем свойством, что одновременно с универсальностью Закона Добра он выражает собою подлинный Принцип Индивидуальности каждого ведомого субъекта, его личный Закон Субъектности, характерный только для этого субъекта. Поэтому-то выход из-под водительства субъекта Добра оказывается одновременно и потерей достоинства, потерей водительствующей роли в жизни субъекта Его Самого, превращением его в орудие-средство для осуществления чуждых ему принципов водительства.

Наряду с безусловным достоинством субъекта (его Монадой как персональным субъектом-водителем в моей интерпретации), Соловьев рассматривает также понятие «условного достоинства» - достоинства как результата принадлежности известному гражданскому союзу (см. С.352). Такое достоинство можно проинтерпретировать как результат водительства субъекта некоторым социальным макросубъектом («гражданским союзом»), который лишь частично совместим с подлинным достоинством личности, его За границами области тождества этих двух принципов водительства вполне может возникнуть ситуация отрицания достоинства личности при выхождении ее за пределы сферы бытия данного социального субъекта. Соловьев, тем не менее, склонен отдавать дань должного и такого рода «условным достоинствам», рассматривая их как ступени истории на пути к постепенному расширению границ условного. В качестве примеров такой лестницы роста «условного достоинства» он рассматривает этапы принадлежности личности таким «гражданским союзам», как античное общество, римская империя, иудаистская и христианская религиозная община. Свою лепту в рост достоинства личности вносят также и «условное достоинство» в семье, хотя и в рамках которой, но может быть реально достигнута высокая степень приближения человека к нравственному базису (см. С.355). Наконец, нравственные определения Соловьев видит и в экономике. Последняя должна обеспечивать каждому человеку минимальное материальное благосостояние, которое также необходимо для поддержания достойного человеческого существования.

§ 5. Национальная теофания добра

Начиная с Главы 14 «Национальный вопрос с нравственной точки зрения», Соловьев переходит непосредственно к рассмотрению воплощения «собирательного добра» в тех или иных сферах общественной жизни. Как возможен общественный характер добра, так же возможно и «собирательное зло». Соловьев выделяет три основных вида такого «собирательного зла» в истории. Это: 1) «собирательное зло» в отношениях между разными народами (проблема преодоления этого зла выражается в так называемом «национальном вопросе»), 2) в отношениях между обществом и преступниками («уголовный вопрос»), и 3) между классами («социально-экономический вопрос»). За каждой из этих сфер стоит своя «собирательная воля» (см. С.357), позволяющая говорить об этой сфере как о некотором социальном субъекте. Как под разным водительством могут находиться отдельные люди, так же могут водительствоваться разными субъектами-водителями и разные общества и сферы общества. Следовательно, последние являют собою пример социальных ведомых субъектов (которые, впрочем, для человека вполне могут оказаться и субъектами-водителями). В Главах 14-16 Соловьев последовательно рассматривает эти три вопроса. Глава 14 посвящена национальному вопросу.

В решении национального вопроса обычно присутствуют две крайности: 1) национализм, абсолютизирующий «народные деления», и 2) космополитизм, полностью отвергающий различия наций и народов (формулы национализма и космополитизма см. на С.358). Национализм явно или неявно предполагает следующее утверждение: «Любовь к своему народу с необходимостью влечет равнодушие и вражду к чужому народу». В основе космополитизма лежит не менее замечательное утверждение: «Равное нравственное отношение ко всем людям с необходимостью влечет полное равнодушие к их национальности». Соловьев отвергает необходимость и первой и второй импликации. Замечу, что каждая из импликаций построена по единой схеме «P É N» - положительное (Р) влечет отрицательное (N). Соловьев принимает положительные посылки этих импликаций, отвергая их негативные заключения (РÙùN).

Опровергая утверждение национализма, Соловьев рассуждает следующим образом.

Подлинная любовь У к Х предполагает, что У желает доставить Х все блага – как нравственные, так и материальные. Нравственные блага безусловны, они проникают в средства своего достижения (например, нельзя украсть нравственное достоинство, награбить справедливость). Материальные блага условны, они допускают и дурные средства для своего приобретения («деньги не пахнут»). В любви к Х должны желаться материальные блага только под условием нравственных средств их приобретения, т. е. при условии подчинения материальных благ нравственным. Однако в «любви» к своему народу национализм допускает все средства, полагая благо своего народа абсолютным. Но на деле, считает Соловьев, это унижает народ до уровня его обогащения только низшими, материальными, благами. Национализм – это служение не народу, но народному эгоизму.

Анализируя этот фрагмент рассуждений, можно пытаться проинтерпретировать его с точки зрения состояния нравственного базиса, чего сам Соловьев не делает явно. Пусть N = <UN, BN, yN> - нация-народ как некоторый социальный макросубъект со своей социальной онтологией, телесностью и y-функцией. Национализм подменяет водительство субъектом Добра S¥ водительством национальным субъектом N. В рамках такого водительства возникает свой вариант «национального базиса» basi¯N. Легче всего понять здесь второй элемент базиса bas2¯N: в качестве подобных для подсубъектов N могут выступать только другие его подсубъекты. Следовательно, вторая иерархическая y-функция y2 будет подменена здесь характеристической функцией принадлежности (cN), где

y2(S1,S2) = 1 если только если S1 ~О S2 и cN(S1) = 1 и cN(S2) = 1,

и cN(S) = 1 означает, что S является подсубъектом субъекта N. Но аналогично, по-видимому, изменятся условия и на два остальных элемента нравственного базиса. Сфера субъектных активностей будет сужена условием принадлежности множеству подсубъектов субъекта N.

Абсолютизацию субъекта N можно выразить и как переход к условиям модели этого субъекта в некотором субъектном ментальном многообразии со всеединством. В этом случае все субъекты S должны будут браться как свои моды S¯N. При такой абсолютизации субъект N начнет экранировать собою абсолютного субъекта: (N = SА)¯N, следовательно, и все иные субъекты должны будут определяться только в рамках все тех же подсубъектов субъекта N. Например, если S не является подсубъектом N, то ему будет отказано в полноценном бытии, т. к. мода S¯N окажется в этом случае равной нулю. Будет обнуляться все то, что выходит за границы национального субъекта. Таким образом, национальный базис basi¯N подобен при такой трактовке историческим формам базиса basi¯G и basi¯St. Более того, национализм можно рассматривать, по-видимому, как реакцию национально-государственной (basi¯St) стадии развития. Коль скоро национализм приобретает отрицательные характеристики, речь должна идти о переходном этапе истории от национально-государственной к «всемирной» стадии развития. До тех пор национализм прогрессивен.

Далее Соловьев выставляет критическую аргументацию против космополитизма.

Космополитизм следует отличать, по мнению Соловьева, от христианской позиции. Если в космополитизме проповедуется идеал «общечеловека», лишенного национальных определений, то идеалом христианства является «всечеловек», включающий в том числе национальную индивидуальность в полноту «всемирной» стадии истории (см. С.365). В христианстве разные народности рассматриваются, считает Соловьев, как разные органы единого тела человечества. Подлинное величие каждой нации состояло в истории в выражении универсальных идеалов через свои национальные формы. Национальность, возражает таким образом Соловьев космополитизму, есть одно из положительных выражений личности. Принцип любви к ближнему должен быть перенесен на уровень народов: необходимо любить все народы, как свои собственные (см. С.378). Здесь вновь Соловьев утверждает «народы как самостоятельные собирательные существа» (С.378). Состояние нравственного базиса в космополитизме вполне напоминает состояние базиса на первом и втором этапах (U1 и U2) развития «всемирного» в истории. Здесь вновь, как и в крайности национализма, произойдет абсолютизация «космополитического» социального субъекта К = <UK, BK, yK>, условием принадлежности к которому должна будет стать потеря всяких национальных особенностей субъектов.

Преодоление крайностей национализма и космополитизма возвращает нас к общим принципам нравственного логоса: воспринимать национального субъекта N как одного из положительных подсубъектов абсолютного субъекта S¥, не более (против национализма) и не менее (против космополитизма).

§ 6. Уголовный вопрос в теофании добра

В 15 Главе «Уголовный вопрос с нравственной точки зрения» Соловьев рассматривает нравственную норму отношения к уголовным преступникам.

В уголовном вопросе возникают, по мнению Соловьева, две основные проблемы: 1) как соединить любовь к преступнику с любовью к его жертве, 2) как на деле проявить любовь к преступнику в его ненормальном нравственном состоянии (см. С.380).

В идеальном случае, если субъект Z нравственен, и он видит, как У обижает Х, то Z испытывает: 1) желание защитить Х, 2) желание образумить У. В основе обоих желаний, считает Соловьев, лежит уважение к чужому достоинству, опирающееся на чувство жалости. В лице Х человеческое достоинство оскорблено, т. е. нарушен bas2, что вызывает жалость к Х. В лице У произошло падение человеческого достоинства, и это вызывает возмущение У-ом. Однако, для того чтобы негодование У-ом было нравственным, считает Соловьев, оно не должно переходить в несправедливость к У. И здесь необходимо понимать, что как Х (жертва) имеет право на защиту, так же и У (обидчик) имеет право на вразумление. В потере своего достоинства У так же должен быть жалок, как и его жертва. И Соловьев делает вывод: и Х и У требуют нравственного к себе отношения. Вот норма решения уголовного вопроса с точки зрения нравственной.

Такое положение дел далеко не общепризнано, и в уголовном вопросе, как и в национальном, так же имеются две крайности: 1) признание права только Х (жертвы) и полное отрицание нравственных прав У (обидчика) – это так называемая «доктрина отмщения», 2) признание права только ненасильственного вразумления У, т. е. практически отнятие права на защиту у Х – «доктрина словесного вразумления» преступника (см. С.382).

Далее Соловьев рассматривает эволюцию уголовного вопроса в истории, протекающую от более жестких форм доктрины отмщения к тем или иным формам и степеням ее смягчения.

Самая ранняя стадия доктрины отмщения проявляется в кровной мести на этапе родовых отношений (Gen). Позднее, с возникновением государства (St), возникает доктрина уголовного наказания преступника со стороны не жертвы и ее родственников, но государства. Обе эти стадии одинаково основаны на принципе возмездия – принципе равного воздаяния за преступление («око за око»). В основе доктрины возмездия (отмщения) лежат следующие два принципа: 1) принцип наказуемости преступления, одинаково требующий наказания для всех преступлений, 2) «специфический» принцип, «определяющий особую связь между этим преступлением и этим наказанием» (С.389). Я буду называть его принципом равного воздаяния. Этот второй принцип предполагает своего рода «ценностную алгебру»: право есть некоторый плюс (+), нарушение его – минус (-). Если произошло преступление как минус (-), то оно должно вызвать равное отрицание, т. е. такое отрицание минуса (-(-)), которое даст плюс: минус на минус равно плюс, -(-) = +. Соловьев дает этой алгебре следующую интерпретацию. Нарушение права, или ценностный минус, - это движение злой воли в человеке (преступнике), отрицающей нравственную норму. Восстановлением этого состояния может быть поэтому так же только акт воли, подавляющий первоначальный минус и утверждающий человека в правильном состоянии, выражением чего может быть только деятельное раскаяние преступника и его нравственное возрождение. Но казнь преступника – это не минус на минус, это новый минус: «здесь отрицание направлено (как и в преступлении) на нечто положительное – на жизнь человека» (С.390). Факт преступления отрицать уже нельзя, он принадлежит прошлому, над которым человек не властен, и сделанного не воротишь. Единственное, на что можно повлиять и что еще можно поправить, - это причина преступления, злая воля преступника. Таким образом, хотя ценностная алгебра имеет смысл, но она же и не выполняется, считает Соловьев, в доктрине возмездия. Здесь скорее не (-1)×(-1) = +1, но (-1)+(-1) = -2, где минус слева – преступление, минус справа – наказание, данные в своих вещественных результатах: труп жертвы и труп убийцы (см. С.390).

Со временем реальное законодательство повсеместно отходит от принципа равного воздаяния, и только у диких народов он проявляется в наибольшей степени. В современной юридической практике идея меры наказания предполагает только порядковое соответствие – более тяжелому преступлению сопоставляется и более тяжкое наказание: «так, чтобы вообще была лестница (scala) наказаний, соответствующая лестнице преступлений. Но при этом основание (а следовательно, и вершина) карательной лестницы остается неопределенным» (С.391). Соловьев приводит пример подобного упорядочивания степени тяжести преступлений:

Нечаянное убийство < Сознательное допущение убийства

невиновного

Кроме возмездия, уголовное право может привлекать и принцип устрашения, предполагая за определенные преступления особенно жестокие наказания. Здесь преступник рассматривается, считает Соловьев, как лишь средство для наведения страха на других и для охраны общественной безопасности. Это противоречит принципу нравственного достоинства, запрещающего использовать личность как только средство для достижения внешних целей.

Реально принципы возмездия и устрашения постепенно ослабевают в современных законодательствах, соединяются с элементами нравственного отношения к преступникам, но пока существует здесь некая половинчатость, простирающаяся от полного отрицания прав преступника, через их ограничение, до полного признания.

Усиливающаяся нравственная позиция в уголовном вопросе приводит к другой крайности – отрицанию идеи наказания вообще в смысле противодействия преступлениям. Допускается только словесное вразумление преступника (вновь здесь угадывается полемика Соловьева с Толстым). Соловьев полагает, что насильственное удержание от преступления преступника часто оказывается нравственно обязательным и перед лицом жертвы, и перед преступником. Удержание от преступления есть удержание возможного преступника от падения.

Насильственное действие само по себе еще не несет в себе нравственных определений. Например, если субъект Х согласен с действием А, и Х претерпевает на себе А, то А не может быть нарушением воли Х, т. е выступать как насилие над Х. Нравственное определение насильственного действия связано, считает Соловьев, с рядом привходящих нравственных условий, и если эти условия соответствуют должному, то насильственное действие будет нравственным (см. С.397). Здесь главное, противодействуя злу силой, не заражаться им самому, сохранять к носителю зла нравственное отношение (см. С.398). Соловьев пишет: «если мы этому следуем (нравственной точке зрения – В. М.), … то разум и совесть внушат нам, в какой мере и в каких формах необходимо здесь применять физическое принуждение» (С.398). В этой фразе слышится оттенок обращения к нравственной интуиции (чувству) при определении меры нравственного характера насильственного действия.

Доктрина недеяния (только словесного вразумления преступника) призывает отказаться от насилия еще и в силу того, что мы не можем знать всех последствий того или иного действия. Зло сегодня может оказаться добром завтра, и наоборот. Но тогда, заключает Соловьев, либо нам нужно знать последствия каждого действия до конца света, либо, что и есть на самом деле, у нас нет оснований воспринимать действие и его последствия в большей перспективе, чем она дана человеку по его природе. Коль скоро нам дана человеческая мера этой перспективы, то в ее рамках мы и должны оценивать действие (иначе с одинаковой вероятностью возможно, что наше действие есть одновременно и добро и зло). Это в том числе должно иметь оправдание и в рамках онтологических: онтологии с нашей перспективой должны быть согласованы с другими уровнями бытия. В нашем уровне есть момент самодостаточности, отмеренной и отведенной именно для нас. Бог, Провидение, извлекает добро и из нашего зла, а из нашего добра выводит еще большее добро. Но в первом случае, считает Соловьев, мы не участвуем сознательно в добре, и потому оно нам не принадлежит. И только во втором случае этот «род добра получается при нашем прямом и деятельном участии» (С.402). Это и значит быть помощником и орудием всеблагого Промысла.

Подводя итог, Соловьев заключает, что противодействие преступлениям должно равно иметь в виду три равных права: 1) право жертвы на защиту, 2) право общества на безопасность, 3) право преступника на вразумление и исправление (см. С.403). Как видим, здесь появилось еще одно право – право общества на безопасность.

Лишение свободы преступника должно рассматриваться, считает Соловьев, как вспомогательное средство, требующее остановки в развитии преступной воли (см. С.403). Преступление, по мнению Соловьева, можно сравнить с болезнью. Суд призван только правильно поставить диагноз и прогноз нравственной болезни, но не предопределять жестко виды и продолжительность лечения (см. С.403). Практика условных приговоров – первое выражение этой идеи.

Таким образом, Соловьев стоит в решении уголовного вопроса на позиции своего рода теории исправления преступника. В связи с этим, он рассматривает возможные возражения против этой теории. Это: 1) исправление есть вторжение во внутренний мир личности, а общество и государство не имеют на это право. 2) преступность – врожденное свойство, которое невозможно исправить. Отвечая на эти возражения, Соловьев утверждает, что: 1) сам факт государства и общества основан на постоянном их вторжении во внутренний мир индивида. Кроме того, нравственное воздействие не должно отвергать свободу человека, 2) не все преступники таковы от природы и неисправимы. В любом частном случае, по крайней мере, степень врожденности необходимо вначале установить.

В общем случае преступление можно, во-первых, выразить как совершение некоторого (-)действия одним субъектом У по отношению к другому субъекту Х. Возникает субъектная структура У-[u, u’]X – «У есть причина (-)действия [u, u’] по отношению к субъекту Х», т. е. на отрезке [u, u’] определена yХ-функция субъекта Х, и она падает. Так как У есть причина действия [u, u’], то для самого У, согласно Закону Субъектности, это действие есть (+)действие, т. е. в нем растет yУ-функция субъекта У. Следовательно, в рамках указанного действия y-функции субъектов инвертированы, и субъект У выступает как (-)субъект для Х. Будем считать, что субъекты Х и У объективно подобны друг другу, например, являются людьми, т. е. Х~ОУ. Тогда в их отношениях, согласно Соловьеву, должен действовать bas(+2), т. е. они должны образовывать симпатических подсубъектов по отношению друг к другу. Субъект У нарушает этот принцип, исходя из антипатии при совершении действия [u, u’]. Если теперь дан некоторый третий субъект Z, который руководствуется нравственным базисом и объективно подобен субъектам Х и У, то он должен, считает Соловьев: 1) испытывать желание защитить субъекта Х, т. е. проявить сочувствие к Х, согласно bas(+2), и сделать его ценности своими, защищая Х, как Z защищал бы самого себя от (-)действия. 2) желание образумить субъекта У, т. е. так повлиять на У, чтобы он преодолел свое состояние антипатии. И вот здесь мы видим, что на деле Соловьев исходит из некоторого более сложного принципа, нежели только bas(+2). В самом деле, субъект У так же подобен субъекту Z, как и субъект Х. Однако, несмотря на это подобие, Z не должен проявлять к У сочувствие, но, более того, обязан помочь преодолению того состояния, в котором находится У. Следовательно, Z должен проявить и элемент антипатии к тому антипатическому состоянию, в котором находится У. Мы видим здесь явное проявление принятия bas(-2) Соловьевым, т. е. оправданность с этической точки зрения момента антипатического отношения к подобному себе субъекту. Важно, что субъект У наносит (-)действие субъекту Х первично, т. е. не как результат компенсации некоторого более раннего и равного (-)действия, которое было нанесено Х-ом У-ку. Если (-)действие первично, то возникает несправедливость в действиях У в отношении к Х. Тогда, по отношению к такого рода первично-антипатическим действиям, возможно, как, по-видимому, полагает Соловьев, проявление компенсаторной антипатии, т. е. проявление bas(-2). В совершении первично-антипатического действия происходит восприятие субъекта Х субъектом У как лишь средства для цели У, т. е. отвергается У-ком Закон Субъектности Х, отвергается нравственное достоинство Х. Соловьев, однако, пишет, что Z должен испытывать негодование к У, а негодование и возмущение, как будто, идут по норме bas3. В общем случае, как мне представляется, возмущение вызывается как раз моментом необоснованности в нарушении того или иного закона, принципа. Именно потому, что субъект не находит оправдания нарушению некоторой нормы, оно выглядит в его глазах как ничем не оправданное = возмутительное. В этом смысле вообще возмущение и негодование не обязательно являются признаками нарушения только bas3. Это, по-видимому, признак неоправданного нарушения любого нравственного закона. Просто в случае bas3 такого рода неоправданность заметна ярче, так как здесь идет восстание против заведомо высшего, что никогда не может быть оправдано. В случае же первично-антипатического действия момент возмущения питается именно этим элементом первичности, когда антипатия начинает цепь причин и следствий, не выступая следствием какой-то более ранней причины. Итак, в этих условиях момент антипатии к У приобретает момент долженствования, но, опять-таки, антипатия к У не должна перерасти некоторых границ, считает Соловьев. Главной целью «праведной антипатии» должно быть восстановление нравственного базиса, а не нанесение ущерба У-ку как таковому. Кроме того, можно и пожалеть субъекта У, т. к. его первичная антипатизация выразила его захваченность недолжным субъектом-водителем, и У задвинул вместе с этим принципом водительства в дальний угол принцип своего Высшего Я, свое достоинство. Впустив в себя нечто низшее, У должен стать жалким для Z в таком состоянии. Здесь момент выражения сочувствия У-ку, момент проявления bas(+2). Итак, нормой отношения Z к Х и У должны быть:

к Х (жертве) – сочувствие, жалость (норма bas(+2))

к У (преступнику) – внешняя «праведная антипатия» и внутренняя

жалость (норма bas(-2) и bas(+2))

В «доктрине отмщения» признается только жалость к жертве, а антипатия к преступнику переходит границы должного, лишаясь в том числе и жалости. В «доктрине словесного вразумления» фактически отказывается в жалости к жертве и вообще отвергается антипатия, в том числе и в должных пределах, к преступнику.

Развитие уголовного вопроса идет в направлении от «доктрины отмщения» к элементам смягчения антипатии к преступнику, например, в форме отказа от принципа равного воздаяния.

Коснусь также немного проблемы отмеченной мной выше ценностной алгебры в решении уголовного вопроса.

В общем случае, если дана субъектная онтология S = <U, B,Ey>, в рамках которой совершается действие [u, u’], то под мерой этого действия можно понимать величину mS[u, u’] = k(y(u’)-y(u)), где k>0 – есть некоторый коэффициент пропорциональности (возможно, что k=E). Пусть X = <U, BX, yX> и У = <U, BУ, yУ> - субъекты Х («жертва») и У («преступник»), о которых речь шла выше. Здесь я предполагаю, что у них одна онтология U. Если У совершает преступление как (-)действие У-[u, u’]X, то мера этого действия равна mХ[u, u’] = kХ(yХ(u’)-yХ(u)) с точки зрения субъекта Х. Перейдем здесь к некоторым социальным субъектным мерам, т. е. к мерам в рамках некоторой социальной субъектной онтологии S = <U, B,yS>. Тогда общество в лице субъекта S также измеряет это (-)действие своей социальной мерой: mS[u, u’] = kS(yS(u’)-yS(u)). Пусть в данном случае общество на стороне субъекта Х, т. е. yS-функция также падает в действии [u, u’]. Тогда мера этого действия есть величина отрицательная, что характеризует действие как преступление (недолжное для общества). Поскольку мы считаем, что действие является первично-антипатическим, по крайней мере с точки зрения общества, то отрицательная величина есть первичная в ценностной калькуляции и представляет из себя тот самый «минус преступления», о котором пишет Соловьев. Осуществляя своего рода ценностный гомеостаз, общество пытается тем или иным путем скомпенсировать этот минус. В «доктрине отмщения» в качестве такого компенсаторного действия, S-[v, v’]У, выступает некоторое (-)действие [v, v’] для субъекта У, причиной которого является общество S. У этого действия также есть своя общественная мера mS[v, v’] = kS(yS(v’)-yS(v)), которая положительна для общества (т. е. yS-функция возрастает в [v, v’], в то время как yУ-функция падает). Тогда принцип равного воздаяния в доктрине отмщения может быть выражен как равенство

mS[u, u’] + mS[v, v’] = 0,

т. е. равенство нулю суммы мер преступления [u, u’] и наказания [v, v’].

Соловьев, как мы видели, отвергает такой вариант решения уголовного вопроса, рассматривая эти меры с точки зрения некоторого абсолютного субъекта SА = <UА, BА, yА>, так что mSА[u, u’] < 0 и mSА[v, v’] < 0, т. е. yА-функция падает в обоих действиях, и в преступлении и в наказании, а не только в преступлении, как это происходит с точки зрения yS-функции. Минус преступления складывается с минусом наказания.

«Настоящим минусом» для преступления, считает Соловьев, является «нравственное лечение» преступника, т. е. субъекта У. Такое лечение можно проинтерпретировать как изменение субъекта, выражающееся в первую очередь в смене его системы ценностей, т. е. в изменении его yУ-функции. Это будет и воздействием на его волю FУ(u) = (EУyУ, u,u+)* - причину преступления. Моменты внешней «праведной антипатии» и внутренней жалости должны стать основными условиями такого превращения. Постепенно, с развитием уголовного законодательства, считает Соловьев, проведение принципа равного воздаяния ослабляется, и остается не чистое равенство нулю, но лишь некоторое соответствие |mS[v, v’]| = F(|mS[u, u’]|) модулей мер наказания и преступления. Функция F является строго возрастающей, но уже перестает быть тождеством.

Приведенная выше реконструкция теории преступления и наказания в любом случае предполагает возможность оценки валентности действия как положительного или отрицательного действия. Одним из возражений доктрины недеяния против возможности такой оценки являлось утверждение о зависимости знака действия от его последствий. Например, хотя действие У-[u, u’]X является (-)действием в своих пределах, но может оказаться, что у него возникнет последствие [w, w’], которое уже будет нести положительное значение или для Х или для общества S. Тогда, согласно аксиоме переноса валентности с целого на часть, и первоначальное (-)действие [u, u’] станет (+)действием, если его рассматривать как часть целого. В этом случае ни одно преступление не может быть оценено безусловно как таковое. Для этого пришлось бы проследить все его последствия, вплоть до конца света. Соловьев занимает здесь интересную позицию. Он вводит идею о некоторой «человеческой перспективе», только в рамках которой и следует рассматривать последствия действия. Обозначим через u(t) положение дел u в момент времени t. Тогда действие [u, u’] можно записать в следующей форме: [u(t1),u’(t2)], где t2>t1. Последствие [w, w’] действия [u(t1),u’(t2)] можно записать так: [w(t3),w’(t4)], где t4>t3³t2. Таким образом, положения дел в следствиях относятся к более поздним моментам времени. Тогда идея «человеческой перспективы» может быть выражена введением некоторой константы Т максимального отрезка времени, на которое могут отстоять значимые для человека последствия действий. Таким образом, должно выполняться условие: (t4 – t2) £ T, т. е. разница во времени между моментом завершения следствия и моментом завершения первоначального действия не должна превышать Т. Соловьев полагает, что константа Т имеет и онтологический статус в субъектных человеческих онтологиях, определяя окончательную валентность действий субъектов и вытекающие отсюда следствия. Для более высоких субъектов такие перспективные константы больше, максимума она достигает у Бога. Но каждому - свое. И людям отведен свой участок временной перспективы, в рамках которого имеет смысл судить и ценить их деятельность. Бог направляет дальние последствия всех действий – как человечески злых, так и добрых – к итоговой положительной валентности. В связи с этим, соответствия с итоговым целым достигают только человечески положительные действия – так согласуются человеческие и абсолютные нравственные онтологии. Хотя все действия человека в итоге получают положительное значение, но одни из них таковы уже и в человеческой перспективе (первый род добра), вторые же окажутся таковыми только в более дальних, сверхчеловеческих, перспективах (второй род добра). Но только в первом случае причиной положительной валентности действия будет и сам человек, соучаствуя в этом надчеловеческим продолжателям его активности.