Логика Добра (стр. 28 )

Способность образования максимальных изображений в Dw-экранах можно связать с порядком на w-сущностях. В общем случае, чем более «крупные» и определенные изображения дает w-сущность в w-экранах, тем «крупнее» сама w-сущность. В этом смысле w-ктойности – это просто достаточно «большие» w-сущности. Отсюда же мы видим и относительность понятия «сознание». То, что выступает как w-ктойность в одной онтологии, может оказаться w-чтойностью в другой онтологии с более «мощными» онтологическими экранами. Вот почему важно при определении сознания фиксировать конкретную онтологию и ее тип онтологических экранов.

Пытаясь выразить экранную теорию сознания более операционально, можно заметить, что должна существовать некоторая теория преобразований изображений онтологических экранов, наиболее ярко проявляющаяся во взаимопереходах между локальными и максимальными изображениями одной сущности. Для обозначения таких экранных преобразований я обычно использовал в ряде своих прежних публикаций термин R-преобразования (от relativе – относительный, или от reception - восприятие), понимая под R-преобразованиями обобщенные релятивистские (или рецептивные) преобразования. R-преобразованиям должен соответствовать и свой вид симметрии или инвариантности. w-чтойности не сохраняются в таких преобразованиях по отношению к Dw-экранам, w-ктойности, наоборот, продолжают быть в этих преобразованиях, лишь проявляясь разными изображениями. В таком виде w-ктойности (сознание) могут быть охарактеризованы как R-инвариантные w-сущности, обладающие новым видом симметрии, который отсутствует у w-чтойностей (вещей). Исследование этого типа симметрии представляет из себя уже более конретную математическую задачу.

В предложенной экранной модели сознания мы можем проследить соответствия с рядом философских концепций сознания.

Декарт: идея дуализма тела и души, когда тело локально в пространство, а идеальная субстанция не обладает пространственными определениями. Переинтерпретируя эти идеи в рамках экранной модели, можно сказать и так, что роль онтологического экрана здесь играет пространство, протяженность связана с наличием пространственных границ, т. е. с локальными изображениями в рамках экрана. Душа определяется Декартом как непространственная сущность, т. е. не имеющая пространственных определений-границ, не образующая локальных изображений в онтологическом экране. res extensa – это чтойность, res cogitans – ктойность. Но, в отличие от Декарта, в экранной модели может быть выражена координация между телом и душой.

Спиноза: модусы протяженные – чтойности, модусы мыслящие – ктойности, параллелизм этих модусов как выражение их координации в третьем состоянии, теория психофизического параллелизма.

Лейбниц: у каждой монады свой онтологический экран, изолированный от остальных экранов, разная степень проявленности монад как разная степень дифференцированности изображений в онтологических экранах.

Наконец, стоит отметить, что все указанные конструкции можно пытаться выражать в рамках походящей Проективно-Модальной 7-Онтологии (см. Приложение 3) с некоторым предикатом

Mod12347(a, b,E,¯,w) – “а есть изображение сущности b в экране Е с проектором ¯ в онтологии w”.

Приложение 10. Логика координаций

В логике всеединства очень развита интуиция того, что существуют некоторые координированные системы смыслов, в которых каждый из элементов этой системы отсылает к другим элементам. Например, когда мы говорим «целое», то мы предполагаем, что есть и некоторые «части», являющиеся частями целого. Когда мыслится в математике функция f, то всегда подразумевается, что у этой функции есть своя область определения A = dom(f) и своя область значения B = rng(f), так что функция каждому элементу из области определения ставит в соответствие какой-то элемент из области значения. Поэтому функцию и записывают обычно в виде f : A®B. В таком виде понятие функции оказывается элементом скоординированной более полной смысловой системы, в которой каждый элемент тем или иным образом отсылает к другим элементам, предполагает их заданность. Такие скоординированные системы смыслов я буду далее называть координациями.

У каждой координации есть множество некоторых элементов – элементов координации, вовлеченных в эту координацию, и у каждой координации есть некоторое свое качество, реализуемое на элементах координации. Необходимость, кроме элементов, выделять еще и качество координации, связана с тем, что на одном и том же множестве элементов в общем случае могут образоваться разные по качеству координации. Выделяя эти две составляющие координации, любую координацию можно записать в виде (Х1,...,Хn)aС – координация качества a с элементами Х1,...,Хn. Например, приведенную выше в качестве примера функциональную координацию можно было бы записать в виде (f, A,B)funcC – функциональная координация из функции f, ее области определения А и области значения В.

Проблема состоит в том, что координации – это некоторые структурированные целые на своих элементах, в связи с чем возникает вопрос, можно ли построить некоторую логику таких целых – логику координаций?

Ниже я привожу некоторые первоначальные соображения о возможной логике координаций.

В первую очередь для выражения отношения координации и ее элементов можно использовать некоторую разновидность Проективно-Модальной 7-Онтологии с предикатами Mod(a, b,c, f,d, h,coord(a)) – «a есть мода координации b в модели c с проектором f, модулем d, сюръектором h и спецификатором coord(a)» (спецификатор coord(a) определяет все аргументы как составляющие модальной онтологии на координациях качества a), в которой координации должны выступать как модусы, их элементы – как моды этих модусов. Предположим также, что с координацией (Х1,...,Хn)aС связан некоторый n-местный предикат Рa - такой, что формула Рa(Х1,...,Хn) означает утверждение элементов Х1,...,Хn как соответствующих элементов координации (Х1,...,Хn)aС. Предикат Рa я буду еще называть предикатным статусом координации (Х1,...,Хn)aС.

Итак, если дана координация (Х1,...,Хn)aС, то Xi - элемент этой координации и мода модуса (Х1,...,Хn)aС. Но если Х - мода координации (Х1,...,Хn)aС, то это еще не значит, что Х - элемент этой координации. Следовательно, элементы координации - это некоторые, но не все, моды этой координации как модуса. Возникает вопрос - какие именно это моды?

Пусть Îaiс - отношение “быть i-тым элементом a-координации”. Тогда, например, выражение

Xi Îaiс (Х1,...,Хn)aС

означает, что Xi является i-тым элементом координации (Х1,...,Хn)aС, что верно.

Пусть Рa - предикатный статус координации (Х1,...,Хn)aС. Тогда можем предположить следующую равносильность:

X Îaiс (Х1,...,Хn)aС º [lXi Рa(Х1,...,Хn)] (X) Ù Mod127(X,(Х1,...,Хn)aС, coord(a)),

где l - лямбда-оператор, Mod(a, b,c, f,d, h,coord(a)) – предикат из координационной 7-Онтологии, в которой координации рассматриваются в качестве модусов.

Точнее говоря, в формуле Îaiс (Х1,...,Хn)aС определяется одноместный предикат «быть i-тым элементом предикации (Х1,...,Хn)aС», и этот предикат равносилен одноместному предикату lXi Рa(Х1,...,Хn) Ù lуMod127(у,(Х1,...,Хn)aС, coord(a)).

С этой точки зрения, по-видимому, вряд ли пока можно говорить об универсальной содержательной логике двуместного предиката Îiс.

Можно ли теперь развить логику этого предиката, используя указанную равносильность?

Интересно, что предикат Mod(a, b,c, f,d, h,b) 7-Онтологии также может быть рассмотрен как предикатный статус некоторой координации. Обозначим эту координацию через (a, b,c, f,d, h,b)ModC. Тогда, например, предикат «быть 2-тым элементом координации (a, b,c, f,d, h,b)ModC» - это одноместный предикат

lbMod(a, b,c, f,d, h,b) Ù lуMod127(у, (a, b,c, f,d, h,b)ModC, coord(Mod)).

Как же теперь можно было бы ответить на вопрос о логике координаций?

Как видим, логика координаций должна предполагать:

1. Построение некоторой координационной 7-Онтологии с предикатом Mod(a, b,c, f,d, h,coord(a)).

2. Использование некоторого терма (Х1,...,Хn)aС и n-местного предиката Рa.

3. Задание некоторой аксиоматики на предикат Рa, выражающей смысл терма (Х1,...,Хn)aС как специфической координации.

4. Условие Mod27((Х1,...,Хn)aС, coord(a)), т. е. выражение модусности координации в координационной 7-Онтологии.

5. Использование определения

X Îaiс (Х1,...,Хn)aС º [lXi Рa(Х1,...,Хn)] (X) Ù Mod127(X,(Х1,...,Хn)aС, coord(­­a)),

вводящего символ «Îaiс» как часть выражения «Îaiс (Х1,...,Хn)aС».

Рассмотрим, например, с этой точки зрения построение логики модальной координации (a, b,c, f,d, h,b)ModC.

Здесь получим:

1. Некоторую координационную 7-Онтологию с предикатом Mod(a, b,c, f,d, h,coord(Mod)).

2. Терм (a, b,c, f,d, h,b)ModC и 7-местный предикат Mod(a, b,c, f,d, h,b).

3. Модальную аксиоматику на предикат Mod(a, b,c, f,d, h,b), выражающую смысл терма (a, b,c, f,d, h,b)ModC как модальной координации.

4. Условие Mod27((a, b,c, f,d, h,b)ModC, coord(Mod)), т. е. выражение модусности координации в координационной 7-Онтологии.

5. Определение

X ÎModiс (Х1,...,Х7)ModC º [lXiMod(Х1,...,Х7)](X) Ù Mod127(X, (Х1,...,Х7)ModC, coord(Mod)),

вводящего символ «ÎModiс» как часть выражения «ÎModiс (Х1,...,Х7)ModC».

Теперь более точно может быть выражен тот факт, что 7-Онтология через модальный 7-предикат Mod(a, b,c, f,d, h,b) описывает модальную координацию (a, b,c, f,d, h,b)ModC, и с этой точки зрения предстает как одна из координационных логик. В то же время следует отметить, что модальная координация имеет некоторый приоритет перед всеми остальными координациями, поскольку для любой координации (Х1,...,Хn)aС должна быть воспроизведена координационная 7-Онтология с предикатом Mod(a, b,c, f,d, h,coord(a)), в которой координация (Х1,...,Хn)aС является модусом, а ее элементы – модами этой координации.

Важнейшим свойством координаций является их способность расширения – любая координация может быть представлена как под-координация более обширной координации, включающей в себя первую координацию как свою часть. Например, рассмотренная выше функциональная координация (f, A,B)funcC может быть расширена до более подробной и обширной координации (f, A,B, а,b)funcC, где а – элемент из области определения А (аргумент функции f), b – элемент из области значения В (значение функции f). Расширяясь, все координации устремляются к некоторому пределу – максимальной координации всей системы смыслов, в которой оказываются в конечном итоге скоординированными любые два смысла. В русской философии всеединства предполагается, что в конечном итоге вся система смыслов представляет из себя одну Абсолютную Координацию, в которой можно выделять множество все более мелких координаций – вплоть до отдельных понятий. С этой точки зрения любая философская система может быть дополнительно оценена в том плане, насколько адекватно она воспроизводит в своих положениях систему смысловых координаций языка и мышления. Философия всеединства есть лишь попытка наиболее адекватно выражать многоуровневую систему Абсолютной Координации категорий и смыслов.

Приложение 11. Российская Декларация Синтеза

В приведенном ниже тексте я впервые попытался выразить социально-политические выводы философии всеединства на современном этапе развития русского общества и культуры. Получился некоторый философско-политический документ, который, тем не менее, сохраняет и достаточно научный характер изложения. Такой документ замысливался мной как некоторое возможное программное положение всех положительно-синтетических сил современной России. Такой текст является для меня логическим продолжением идей «Оправдания Добра» Владимира Соловьева и достойным завершением посвященной ему «Логики Добра».

1. Синтез в истории

В мировой истории можно выделить три основных периода – родовой, национальный и всемирный. На каждом этапе истории существует некоторая максимальная общность людей, выражающая в себе предел достигнутого в это время социального синтеза. На первом этапе максимальное социальное единство выражает себя в семье и роде, на втором – в национальном государстве, на третьем – человечестве в целом. В истории существует некоторая мера синтеза, которая постепенно возрастает с ходом истории. Эта мера не обязательно представляет из себя нравственный синтез, но в первую очередь синтез социальный, обеспечивающий лишь тот количественный максимум единства, на который способны люди в этот исторический период. Каким же качеством будет наполнено это единство – это относительно независимая проблема. Нация может сплотиться как для решения нравственных, так и для достижения преступных целей. Сегодня история находится в переходе от множества социальных единств национальных государств к планетарному единству всего человечества в целом. Это некоторое время исторического выбора, когда на многие годы вперед определяется тот или иной сценарий третьего – всемирного - этапа человеческой истории. Тем большая ответственность ложится на всех влиятельных людей нашего времени. Тем яснее должны отдавать себе отчет в происходящем все люди доброй воли. Только их сплочение может стать условием формирования более свободного и светлого образа новой истории.

2. Формула современного синтеза

Если современность – это переход от национальных государств к планетарной общности людей, то здесь существует и достаточно общая формула такого перехода. Каждое национальное государство представляет из себя некоторую историческую целостность со всей полнотой условий своего существования. Как в живом организме есть основные системы жизнеобеспечения и развития, так в составе любого национального государства всегда присутствует набор основных систем общественного бытия – религия, искусство, наука, политика, и т. д. С переходом на новый уровень социального единства все социальные системы могут быть разделены на три вида:

1) сугубо национальные, исчезающие в наднациональном периоде истории. Таковы, например, национальное государство как некоторый высший субъект международных отношений.

2) общечеловеческие социальные системы, существующие на протяжении всей мировой истории. Это, например, религия, искусство, наука. Такие системы лишь реорганизуют способ своего существования, переходя с национального уровня на общечеловеческий.

3) сугубо наднациональные системы, которые лишь впервые могут появиться на третьем этапе истории. Таковы межнациональные политические, экономические или научные социальные институты, например, Организация Объединенных Наций (ООН).

С точки зрения этих трех видов социальных систем современный период истории может быть представлен как следующая формула синтеза:

- происходит исчезновение сугубо национальных социальных систем (синтез как исчезновение анализа – синтез1)

- осуществляется реорганизация общечеловеческих систем (синтез синтезов – синтез2)

- впервые возникают сугубо наднациональные системы (синтез как новое качество - синтез3)

Все протекающие в современной истории события – симптомы этих трех основных процессов или их сочетаний, осложненные факторами реальной истории. Например, в холодной войне на самом деле победила не капиталистическая экономика, но одна синтетическая экономика (западная) одержала победу над другой синтетической экономикой (советской). Как западная, так и советская экономика в первой половине 20-го века (времена НЭПа в СССР и великая депрессия на Западе) вынуждены были для обеспечения своей жизнеспособности перейти к более синтетическим экономическим моделям, так или иначе сочетающим в себе элементы чистого капитализма и социализма. Это проявления синтеза3. В то же время западные страны, победившие экономически в холодной войне, в большей степени могли оставаться приверженными идеологии анализа, чем побежденные страны социалистического лагеря. С другой стороны, такую же повышенную приверженность старому в России мог составить «комплекс побежденных». Возможно, в некоторых кругах Америки и России эта тенденция внутренней приверженности прошлому могла быть особенно сильной, формируя опасность проведения более тесного и жесткого, «однополярного», образа синтеза. Здесь мы, наоборот, имеем пример проблемы как недостаточного проявления синтеза3.

Процесс реорганизации общечеловеческих социальных систем (синтез2) может быть схематично изображен в следующей форме (см. рис.22).

Если, например, А1, А2 – наука в первом и втором национальном государстве, В1, В2 – полиция первого и второго государства, С1, С2 – преступность первого и второго государства, то с переходом на наднациональный уровень истории, каждая из национальных форм может реорганизоваться таким образом, чтобы стать частью соответствующей мировой формы: национальные науки начинают входить в состав мировой науки (А), национальные полиции – в состав Интерпола (В), национальные преступные группировки – в состав мировой преступности (С), формируя международную мафию и современный терроризм. Нечто подобное, по-видимому, существовало во времена перехода родовых отношений в национально-государственные, но, конечно, на своем уровне синтеза.

В осуществлении указанной формулы синтеза могут возникать разного рода конфликты.

1) Конфликты неравновесия, когда формирование одних наднациональных систем, например, международной преступности, может опережать развитие компенсирующих их других наднациональных систем, например, сил мировой полиции. В связи с этим может происходить нарастание напряженности в мире.

2) Еще одним глобальным источником такой напряженности является приведение в неизбежное взаимодействие ранее относительно замкнутых и самодостаточных национальных систем, например, европейского и арабского мира (конфликты взаимодействия). Но и такого рода конфликты – симптомы растущего наднационального синтеза, пускай и в форме конфликта, но заставляющего двигаться к наднациональному взаимодействию ранее отдаленные друг от друга части планеты. Современные конфликты взаимодействия отличаются от национальных войн тем же, чем конфликты родов на родовом этапе истории отличались от кланово-родовых конфликтов в период образования национальных государств. В первых конфликтах каждая из сторон преследовала цель победить другой род и самой остаться родом. В национально-государственном строительстве настоящая победа одного рода над другим могла быть достигнута лишь в том случае, если сам принцип рода был побеждаем в этой борьбе, и победоносный род служил надродовой национальной идее. Так и в современных конфликтах национальных государств глубинным мотивом все более начинает выступать победа вообще над национальным принципом истории, и только нации с такой идеологией в конечном итоге способны получить поддержку самой истории.

3) Инволютивные конфликты – выражающие реакцию национального этапа истории, его инерцию и сопротивление новому образу истории. Это столкновение старых и новых исторических сил, например, сторонников холодной войны и ее противников.

4) Сценарные конфликты, т. е. конфликты разных сценариев будущего, например, борьба антиглобалистов, не приемлющих, возможно, не вообще синтеза, но того слишком агрессивного образа синтеза, который связан, по их мнению, с деятельностью международных корпораций.

Новый период истории выражает себя в замыслах и целях отдельных личностей, ощущающих в себе новый синтез и желающих его так или иначе реализовать. В каждом из нас протекает борьба нового и старого, переход к новому синтезу, и его конфликты - как в микрокосме - воспроизводят себя в духовно-душевной структуре каждого современного человека.

Рождается новый – общепланетарный – образ гражданина. Феномен гражданского общества содержит в себе, по-видимому, как универсальную, так и эпохальную составляющие. Первая составляющая выражает момент построения социального синтеза в большей мере на началах ненасилия и нравственности, выражая не столько количественную меру, сколько качество синтеза. Во втором смысле идея гражданского общества должна будет по-новому проявить себя на этапе наднациональной истории, сравнительно с национальным образом гражданского общества и гражданина. Здесь борятся, по-видимому, две тенденции: 1) тенденции растворения человека в еще большем, чем национальное государство, целом. 2) тенденция воспроизведения в отдельной личности общепланетарного уровня истории. От преобладания той или иной тенденции будет во многом зависеть качество наднационального периода истории.

3. Две Евразии

Россия находится посередине между Европой и Азией, представляя собой наибольшую евразийскую национально-государственную целостность. Такое срединное географическое положение России приводит и к срединному типу человека и культуры, что неоднократно отмечалось многими мыслителями. Медиальность российской культуры может быть прослежена даже во внешних ее формах, например, в архитектуре. Если на Западе преобладает угол, на Востоке – плавная дуга, то в России более архетипичен, по-видимому, контур макова, сочетающий в себе дугу и острие угла (см. рис. 23).

Угол несет в себе прерывность, скачкообразный переход от одного качества-стороны к другому качеству-стороне. В таком типе отношения качеств выражено ослабление их целого, господство элементов над их объемлющим единством. Наоборот, в плавной закругленной дуге господствует непрерывность, растворенность бесконечно малых частей-сторон в объемлющем их целом. Евразийский маков, с этой точки зрения, сочетает в себе прерывность и непрерывность, представляя из себя как бы непрерывность 2-го порядка, переходящую от непрерывности к прерывности, и обратно.

Подобный же ряд мы можем наблюдать в пропорциях отношения вертикальных и горизонтальных размеров (см. рис. 24).

Господство вертикали над горизонталью на Западе, господство горизонтали над вертикалью на Востоке, и более равновесное их отношение у евразийских народов – еще один пример некоторого гео-культурного градиента. Вертикаль (h) в этом случае выражает в большей степени внутренне-индивидуальное, личностное, начало, столь ценимое западными народами. Горизонталь (d), наоборот, в большей мере служит выражению некоторого внешнего единства, более ярко выражаемого в социальных устройствах восточных народов. Евразия должна искать определенное равновесие лично-вертикального и обще-горизонтального в формах своей цивилизации.

Можно предполагать наличие некоторых двух обширных сфер гео-культурного пространства – европейской и азиатской, и расположение России на их границе. Сфера евразийской цивилизации должна была бы лежать между этими крайними сферами (см. рис. 25).

Не раз отмечалось, что верхние слои российского общества по преимуществу тяготели к западной культуре, в то время как российские народные низы обычно выражали более восточное мирочувствие. Уже с этой точки зрения Россия должна была представлять собой некоторое своеобычное состояние народоустройства, в котором различие «верха» и «низа» одновременно оказывалось различием «запада» и «востока». В других – собственно западных или восточных – странах такого усиленного разделения между «верхом» и «низом» не наблюдалось. Оба эти деления компенсировались преобладающим единством одного типа культуры (см. рис. 26).

Вслед за можно предполагать, что предшествующая история, история родового и национально-государственного этапов, была по преимуществу историей аналитической – в том смысле, что в этой истории были в основном развиты культуры Востока и Запада, во многом противостоящие друг другу, и ослаблено было выражение медиальной – евразийской – культуры (на рисунке это показано в форме пунктирного представления евразийских целостностей). В частности, это должно было приводить к повышенному разделению «верха» и «низа» в составе российской государственности, что, по-видимому, и составляло основной русский раскол эпохи аналитической истории.

Переход к новой – общепланетарной – стадии человеческой истории может быть теперь представлен как переход к некоторой мета-культуре, объемлющей в рамках своей целостности культуры Европы, Азии и Евразии (см. рис. 27).

Поскольку евразийские культуры выражают в себе не только момент медиальности, но и момент объединения в своих формах форм западных и восточных культур, можно предполагать, что формирование мета-культуры будет также способствовать более полному проявлению евразийского типа культуры. С другой стороны, возможно и обратное влияние, когда евразийские культуры, в силу своей синтетичности, могли бы способствовать формированию разного рода синтетических тенденций мета-культуры. Мета-культура должна иметь, иными словами, повышенное сродство с евразийским типом культуры в новом – синтетическом – периоде истории.

Сегодня можно говорить о нескольких активных центрах формирования мета-культуры, о своего рода нескольких социокультурных Евразиях. Представляется, что это в первую очередь Америка и Европа. Американская цивилизация в большей степени формирует внешние – экономические, правовые, социально-политические – условия рождающейся мета-культуры. Одновременно Америка пока тяготеет к более монистическому образу мета-культуры, в которой несколько подавлены все прочие элементы многообразия, кроме центрального элемента. Европа несет в себе дух более «многополярной» мета-культуры, в составе которой достигается равноправное положение всех элементов и центров культурного целого. Что же касается географической Евразии, и особенно России как ее доминирующей части, то до сих пор наблюдается ее отставание от лидеров социокультурной Евразии. Во многом это объяснимо затруднением исторической эволюции географической Евразии в эпоху предшествовавшей аналитической истории. Задача России и евразийских народов, как представляется, состоит в преодолении этого отставания и полноправном участии в мировом синтетическом процессе. Это тем более важно, что мета-культура, как было отмечено выше, должна иметь повышенное сродство с культурой географической Евразии.

4. Феноменология русской души

Давайте теперь посмотрим на различные проявления русского национального характера и попытаемся выяснить его принципы. Начнем здесь с рассмотрения некоторых типичных проявлений русской души.

В России много странностей, и перечислять их можно бесконечно. Без претензии на какую-то систематичность, выхватим из этого многообразия первое, что попадется.

1. Как представляется, в русском характере есть страсть достичь именно того, что кажется невозможным, и, более того, утвердить это как некоторый новый закон. Такое побуждение можно было бы выразить в формуле «Да будет невозможное необходимым!», который можно было бы назвать «русским категорическим императивом» эпохи аналитической истории. Будет необходимым не то, что возможно, а именно невозможно, немыслимо. Когда русский человек осознает нечто как невозможное и недостижимое, у него возникает некоторый зуд - несмотря ни на что, взять и достичь его, и, более того, не просто достичь, но еще и перевернуть мир так, чтобы иначе и быть не могло. У отмеченного «императива» есть две стороны – светлая и темная. Светлая сторона выражается в желании сделать законом то недостижимое, что есть некоторый высший Небесный Свет, построить Царство Божие на земле. Темная сторона, наоборот, устремляется к реализации на земле невозможной меры зла и мрака. Причем, чем невозможнее зло, тем более заворожена будет русская душа, и что-то родное зашевелится на ее дне в ответ на зло безмерное. Отсюда необъяснимое поклонение перед страшными тиранами. Они, хотя и творят зло, но одновременно творят его в таких невозможных формах, которые завораживают русскую душу и пленяют ее страстью невозможного. Доводя формулу «императива» до логической чистоты, мы могли бы дать такое его выражение: «Да будет А не-А!» - да обернется А своей противоположностью не-А.

2. Русский не любит простого действия, будь оно хорошее или плохое. Сама простота действия – это уже его большой недостаток, покрывающий все достоинства. Действие должно быть сложным, многоуровневым. Здесь, по крайней мере, должны присутствовать два уровня – внешний, более поверхностный, и внутренний, более глубокий. На внешнем уровне действие может быть и положительным и отрицательным, может быть и добром и злом. Еще лучше, когда оно одновременно и явно сталкивает в себе добро и зло, теряя свою однозначность. Но в глубине всегда в этом действии должен сиять некоторый высший положительный смысл, смысл более или менее дальнего добра.

3. Хорошо известен русский алкоголизм и своего рода сакральность водки в русской системе ценностей. Даже само слово «водка» очень напоминает «воду» - начало жизни и бытия. Приглядевшись к русскому алкоголизму, мы увидим в нем страстное желание слияния с другим. Насколько русский где-то в глубине души ощущает высокую тягу слияния с себе подобным, настолько же на поверхности ненавидит и тяготится им. Такое впечатление, что русские индивидуальные души в своем физическом воплощении представляют из себя некоторые центральные положительные заряды, густо смазанные снаружи толстой корой отрицательного заряда. В обычной жизни эти отрицательные корки создают преобладающее отталкивание всех ото всех, и лишь высвобождение из них центральных положительных ядер способно, наоборот, притянуть всех ко всем. Водка для русского и есть этот магический очиститель от отрицательной коры, высвобождающий на время иллюзию всеобщего братания (см. рис. 28).

Так алкоголь оказывается болезненной имитацией того состояния братства, о котором взыскует русская душа.

4. В русской жизни повсюду битвы, в том числе в сельском хозяйстве время от времени возникает пресловутая «битва за урожай». Хлеб нужно не просто убрать. Его нужно отвоевать у стихийных сил природы в битве. Вообще следует заметить, что русский человек по-настоящему воодушевляется только в состоянии некоторого конфликта и борьбы. В этом состоянии происходит до некоторой степени то же, что и в состоянии алкогольного опьянения – кора разделения слабеет и обнажается начало самоотречения и служения. Отсюда и эта парадоксальная формула: «Не поругаешься, не полюбишь». Конфликт есть не только и не столько внешнее отрицание, сколько глубинное притяжение и сближение душ. Агрессия продавцов к покупателям, вахтеров к посетителям, чиновников к гражданам, меня к другому порою скрывает в себе первый шаг на пути сближения: обругав, человек оказывает некоторое доверие другому и открывает путь к сближению, неожиданно меняя гнев на милость. Правда, для этого нужно суметь вынести первый напор агрессии и не сбежать с поля боя. Заметим также, как успешно развивается сейчас архетипически русское министерство – Министерство Чрезвычайных Ситуаций (МЧС). Отчасти дело в талантливом министре, но не все можно объяснить только этим. Это министерство по-настоящему родное нам. Вся русская жизнь – во многом универсум чрезвычайных ситуаций.

5. Существование для русского несет в себе нечто изначально порочное. Подлинно хорошее может быть только несуществующим. Погружение в существование – путь к снижению и искажению. Этакий русский платонизм, определяющий хорошее-по-небытию и плохое-по-бытию. «Хорошо там, где нас нет». Когда мы приходим и видим, что нечто есть рядом с нами, мы не можем поверить, что это хорошее. «Нет пророка в своем отечестве» - из той же области. Каждую воплощенную русскую душу окружает этакое поле само-плохого, растущее с приближением к душе, и, следовательно, достигающее максимума в самом центре, т. е. в Я. Бесконечность плохого во мне, ненависть к самому себе как максимально своему-существующему – основа нацинального комплекса неполноценности. Отсюда постоянное желание перестать быть собой, отдалить себя от себя, что впрочем неразрешимо. Поругать себя, поругать страну, похвалить иностранцев и заморские страны, уехать из своей страны в другую и превратиться в иностранца, наконец умереть – это все выражения указанного поля. Смерть как процесс удаления в максимальное небытие резко повышает статус человека. Даже подлецы оказываются героями, умерев. Они ушли в небытие и, значит, - в хорошее.

6. Замечательны русские сказки. Об этом не раз говорилось. Главный герой в них – Иванушка-дурачок, или младший сын. Человек, занимающий низшее положение в земной официальной иерархии бытия. И вот именно он оказывается на вершине некоторой волшебной, нездешней жизни. Следовательно, есть два порядка в русском космосе – земной и небесный, и эти порядки перевернуты относительно друг друга: высшее в одном есть низшее в другом, и наоборот. Как Иванушка-дурачок достигает своих целей? Он обычно не трудится в поте лица, но получает некое волшебное средство, которое сразу и одним махом дает ему желаемое. «Да будет невозможное необходимым!» - все та же формула присутствует и здесь. Следовательно, Иванушка-дурачок – маг и чародей, он не столько меняет материю ее же средствами, сколько произносит заклинание, волшебное слово, отпирающее нездешние силы. Для владения таким словом нужна непривязанность к земному бытию, которая и достигается низшим положением героя в этом внешнем бытии. Отсюда и вообще высочайшая влиятельность литературы и слова, символа, в русской культуре. Русские – заклинатели по природе, и они ищут нужных заклинаний, т. е. слов, обладающих онтологической силой, способных перевернуть мир, превратить бытие земное в небесное.

7. Как не вспомнить здесь о русском мате ? Это язык черных заклинаний, обладающий онтологической силой уничтожения противника и противного бытия. Он сродни средствам насылания порчи и сглаза. Он «многоэтажен», вырастая в сложные многомерные словесные формулы-удары, призванные ошеломить и уничтожить противника. Мат вырастает в целый самостоятельный язык внутри русского языка – язык черных магов и «инфрафизиков» русского космоса. Он приобрел второе рождение после сталинского террора, когда вершины русской интеллигенции сошли в инфернальные слои архипелага Гулага и заговорили на языке черных магов. Вновь невозможное сделалось необходимым, и вновь русская душа заворожилась этим зрелищем.

8. Русские увлекаются. Национальной чертой является искреннее уверение собеседника в совершении некоторого дела в момент общения при столь же искреннем невыполнении обещания впоследствии. Что замечательно, здесь нет лжи. И первое, и второе совершается вполне искренне. Человек не врет, когда обещает. Он и сам верит в этот момент в свое обещание. Но человек и не изменяет своему обещанию, когда, казалось бы, его не выполняет по прошествии времени. Просто теперь он существует настолько в ином бытии, что в нем невозможно само единство мира обещания и мира выполнения. Мир обещания ведь принадлежал некоторому хорошему, а, значит, нереализуемому бытию, ведь для русской души возможно лишь хорошее-по-небытию. Что же касается мира выполнения обещания, то он, как правило, принадлежит уже скучной и бесплодной, но реальной жизни, в которой нет места хорошему. Потому каждый русский и когда обещает, и когда принимает такие обещания, где-то понимает, что это момент в некоторой мере самодостаточный, значение которого состоит лишь в совместном восхищении по поводу того образа мира, в котором было бы так хорошо, что и ты, и я сделали бы то, что обещаем.