Русские земли и политика католических миссий и рыцарских орденов в восточной Прибалтике в XII-XIII вв (стр. 10 )

Согласно сообщению хрониста, клином были построены только братья-рыцари. Из-за быстроты наступления русских войск орден мог использовать только рыцарей, постоянно живших на территории Эстонии. Причем часть рыцарей сражалась в то время с куршами. Поэтому правы исследователи, которые полагали, что «свинья», выставленная на Чудском озере, соответствовала меньшей – «гончей» хоругви и могла насчитывать вместе с командиром 35 рыцарей[439].

По словам летописца, немцы пали в битве, а чудь (эсты) побежала и была преследуема на протяжении семи верст, вплоть до западного берега озера[440]. Потери немцев составили 400 человек убитыми и 50 пленными, а чуде «паде… бещисла»[441]. Среди захваченных в плен были, вероятно, не только орденские братья, но и вассалы епископа Дерптского.

Основным западным источником о Ледовом побоище является Старшая ливонская Рифмованная хроника. В ней сообщается, что немецкое войско состояло из орденских братьев и мужей дерптского епископства. В хронике сообщается о том, что каждого немца атаковало, чуть ли не по 60 русских, что по справедливому замечанию комментаторов является чисто условным обозначением в численном превосходстве, встречающемся и в других местах повествования. Часть дерптцев в ходе сражения покинула поле битвы, а потерпевшие поражения рыцари потеряли 20 братьев убитыми и 6 пленными[442].

Сообщения именно этих двух источников и служат основной причиной существующих разногласий. Отечественные историки полагают, что данные о потерях немцев, содержащиеся в Новгородской первой летописи, позволяют утверждать, что сражение явилось крупной победой русского оружия, а сведения Рифмованной хроники считают заниженными. Феннел, напротив, полагает, что даже если немецкий автор и преуменьшил потери своей стороны, то это не идет ни в какое сравнение с преувеличением русского летописца. По его мнению, 450 немецких воинов, упомянутых им, никак не могли быть орденскими братьями, поскольку общее число ливонских рыцарей не превышало тогда 100 человек.

предполагал, что в Ледовом побоище с ливонской стороны участвовало меньше воинов, чем в битве при Раквере 1268 г., в которой, по сведениям СРХ, ливонцев было до 18 тыс. [443]. По мнению , русское и ливонское войска насчитывали примерно по 15 тыс. воинов[444]. Но численное равенство войск вызывает здесь большое сомнение. полагал, что ливонцев было 10-12 тыс. человек, которым противостояло 15-17 тыс. русское войско [445]. Численность в 15-17 тыс. сопоставима с теми силами, которые, по сведению «Хроники Ливонии», были у русских в ливонском походе 1218 г. Но в Чудской битве их было уже меньше. Предполагаемое 15-17 тысячное войско превышало все население Новгорода, включая грудных младенцев обоего пола[446]. Не гадая о размерах ливонского войска, отметим, что на Чудском озере оно было существенно меньше, чем то, которое брало Изборск и осаждало Псков, тогда как русское войско, скорее всего, имело численный перевес над немцами. Хотя отдельные историки ( ) считают, что рыцарское войско не превышало тысячи человек[447]. Новгородцы же при всем желании не могли мобилизовать более 5 тысяч человек, а в реальности много меньше (подавляющее большинство из них не было профессиональным воинами)[448].

Однако, по справедливому замечанию , новгородский летописец вовсе не настаивал на том, что все 450 немцев – рыцари[449]. Помимо них, в состав войска входили оруженосцы (знатные воины, еще не посвященные в сан рыцари), кнехты и просто рядовые воины. Кроме того, Феннел забывает об отсутствии подсчетов убитых среди чуди. Впрочем, как считает , это не должно удивлять. Победы над чудью, еще недавно платившей дань Руси, были для новгородцев не внове. Иное дело немцы – сравнительно новый, значительно более опасный, а, следовательно, и престижный соперник. Очевидно, что, пытаясь определить значимость битвы на Чудском озере по потерям немцев, Феннел полностью следует в этом вопросе точке зрения автора Рифмованной хроники, для которого существенно значим только урон, нанесенный рыцарскому составу войска. Однако доверять ливонскому хронисту в точности определения величины этого урона также нельзя. Дело в том, что исследователями давно подмечен факт написания стихов, повествующих о битве «как бы с тартуской колокольни». В таком случае, в анналах этого епископства, которыми пользовался автор Рифмованной хроники, не могло содержаться точных данных о потерях в сражении, поле которого дерптцы покинули досрочно. Пашуто даже выдвинул гипотезу о том, что отраженные в хронике потери есть ни что иное, как потери вассалов дерптского епископа.

В этой связи сообщение Хроники Тевтонского ордена, написанной в третьей четверти XV в., о 70 рыцарях, погибших в Ледовом побоище и предшествовавшем ему взятии Пскова, уже перестают выглядеть чересчур неправдоподобными. Считается, что источником разделов Хроники Тевтонского ордена до 1290 г. послужила Рифмованная хроника.

Трудно подозревать в предвзятости автора анналов, который исправил цифру, содержавшуюся в протографе списка. Остается только сожалеть, что он не выделил или не мог выделить, потери рыцарей в Ледовом побоище отдельно от общих потерь кампании гг., а также не оговорил, какое количество среди них составляли вассалы дерптского епископа. Таким образом, численный урон в 70 орденских братьев хотя и не совсем верен, но очень близок к истинному. Еще одним обстоятельством с перечисленными выше оговорками, позволяющим доверять этой цифре, является то, что магистр ливонского ордена (ландмейстер тевтонского) Дитрих фон Грюнингем руководил в это время боевыми действиями против куршей и литовцев вдали от места рассматриваемых событий.

В связи с этим трудно не согласиться с мнением Феннела о том, что значительная часть орденских рыцарей должна была тогда находиться с ним там, но именно значительная, а не бóльшая, как полагает исследователь. Возглавлял же крестоносцев вероятно вице-магистр ордена Андреас фон Вельвен. Таким образом, все выше рассматриваемое позволяет полагать, что в Ледовом побоище могло участвовать не менее 50 рыцарей Ордена[450], потери которого убитыми, ранеными и пленными составили около 2/3 состава.

Подводя итог, можно заключить, что согласиться с крайне заниженной оценкой Феннелом величины воинских сил, противостоящих друг другу в Ледовом побоище, вряд ли возможно. Однако сражение на льду Чудского озера, несмотря на участие в нем суздальских полков, приведенных братом Александра Невского – князем Андреем, конечно, не имело общерусского значения. Это сражение было важным этапом в истории псковской земли и отчасти Новгородской, которая в случае оккупации первой получила бы сильного и очень агрессивного соседа. Вопрос о значении этой битвы долгое время носил политический характер. Сражение раздували до «космических» эйзенштейновских масштабов, низводили до пограничной стычки (Дж. Феннел) или вовсе отвергали его историчность (П. фон Рорбах). В последнее время историки, отрешившись от политической трактовки вопроса, на основании анализа всех известных источников о Ледовом побоище представили вполне, как кажется, реалистичную картину случившегося.

Авторы, старающиеся развенчать представление о войне с Орденом 1240–1242 гг. как о серьёзном противостоянии и о победе Александра на Чудском озере как о событии, остановившем орденскую экспансию[451], ссылаются на то, что столкновение с крестоносцами были и до, и после рассматриваемого события. Но нужно заметить, что ни прежде, ни в последствии ливонские войска не вторгались так глубоко на русскую территорию. Следует иметь ввиду, что захват Пскова стал единственным в практике русско-ливонских отношений и этих результатов за последующие два с половиной столетия противостояния повторить им уже больше не удалось. Хотя в Житии Александра, призванном прославить князя, и наблюдается естественное для этого жанра стремление к гиперболизации, оценка войны с Орденом начала 40-х гг. как события экстраординарного была совершенно правомерна.

После победы русских на Чудском озере ливонцы запросили мира. По до­говору 1242 г. ливонцы отказывались от претензий на «Водь, Лугу, Пльсковъ, Лотыголу». Судя по тем территориям, от которых обещали «от­казаться» ли­вонцы, в мирных пере­говорах, помимо послов Ливонского ордена, дерптского епископа и вассалов Дании, должны были участво­вать представители рижского епископа и, возможно, епископа Вик-Эзель­ского. Важной статьей договора было соглашение об обмене заложниками, по которому в Псков должны были вернуться находившиеся в плену сы­новья псковских бояр. Этот договор не­сколько веков являлся основным документом в русско-ливонских отношениях. Поражение Ордена вызвало волну восстаний против немецкого господ­ства в Прибалтике[452], активизировалось также и сопротивление Литвы ливонцам. Сло­жилась ситуация, поставившая под угрозу сущест­вование Ордена.

Оценили и рыцари-католики силу Александра Ярославича и заключили 1 октября 1243 г. соглашение о новом союзе между епископами Риги, Тарту, Эзеля и Тевтонским орденом в Ливонии о взаимной защите и помощи, но уже без идеи и призыва воевать Русь.

Однако отказ ливонцев от захвата Пскова имел лишь временный ха­рак­тер. Это отчётливо проявилось пять лет спустя.

Пока на Севере Руси шла война с Орденом, на Юге разворачивались трагические события. В конце 1240 г. войско Батыя вторгалось в Южную Русь, захватило Переяславль, Чернигов, Киев, Галич, Владимир-Волынский, множество других городов. Разорив южнорусские земли, Батый двинулся в Центральную Европу. Были опустошены Венгрия, Польша. Монгольские войска достигли Чехии и берегов Адриатики. Лишь в конце 1242 г. Батый возвратился в Поволжье. Здесь образовался западный улус Монгольской империи – т. н. Золотая Орда. На правах завоевателей монголы стали навязывать русским князьям свой сюзеренитет. Первым был вызван в ставку Батыя в 1243 г. отец Александра, великий князь владимирский Ярослав Всеволодич, сильнейший на тот момент из русских князей, не воевавший с татарами (во время их похода на Северо-Восточную Русь он находился в Киеве, а во время похода на Южную Русь – во Владимире). Батый признал Ярослава «старейшим» из русских князей, подтвердив его права на Владимир и на Киев. Но Золотая Орда была пока что частью огромной империи, простёршейся от Карпат до Тихого океана. И Ярослав был вынужден в 1246 г. отправиться в Монголию, в столицу великого хана – Каракорум – для утверждения.

30 сентября 1246 г. в далёкой Монголии умер Ярослав Всеволодич, отец Александра. Он был отравлен матерью великого монгольского хана Гуюка Туракиной, враждебно настроенной к Батыю, чьим ставленником в глазах каракорумского двора являлся Ярослав. После этого Туракина направила к Александру посла с требованием явиться в Каракорум. Но Александр отказался.

В 1247 г. великим князем владимирским стал Святослав Всеволодич, младший брат Ярослава (в соответствии с древнерусской традицией наследование княжеской власти, по которой братьям отдавалось предпочтение перед сыновьями). Александру, согласно проведённому перераспределению столов, досталась в Северо-Восточной Руси Тверь (при этом он сохранил новгородское княжение). Но в конце того же года князь вместе с братом Андреем отправился к Батыю. Очевидно, Ярославичи апеллировали к акту ханского пожалования их отцу, который давал сыновьям преимущественные перед дядей права на великое княжение владимирское (позднее на него претендовали только потомки Ярослава Всеволодича). От Батыя оба направились в Каракорум, откуда вернулись на Русь лишь в конце 1249 г.

Пока Александр пребывал в степях, в его адрес римским папой Иннокентием IV были направлены два послания.

В 1247 г. посол римского папы Плано Карпини сообщал в Рим о желании Великого князя , с которым тот встречался в ставке Великого хана Гуюка в Каракоруме, принять католичество. О том, что Ярослав согласился принять католичество, известно, только из данного послания папы. Проверить же справедливость этого утверждения было невозможно, ибо Ярослава тогда уже не было в живых. Исследователи относятся к данному сообщению, как правило, с доверием[453]. Отметим, однако, следующее. Хотя Иннокентий IV ссылается на Плани Карпини, последний в своем сочинении не дает даже намека на то, что князь Ярослав в разговорах с ним изъявил желание перейти в лоно католической церкви. Странно, что он умолчал о таком важном факте, хотя не забыл упомянуть о встречах по поручению папы с князем Даниилом Романовичем Галицким и его братом, князем Васильком. Не преминул он, и рассказать о беседе с православными священниками Галицко-Волынской Руси, во время которой не только зачитал грамоту к ним Иннокентия IV, но и от своего собственного имени увещевал их «вернуться к единству святой матери церкви»[454]. Думается, что Ярослав в разговоре с Плано Карпини дал лишь «согласие на переговоры с курией». Именно к такой осторожной формулировке склонился по мере исследования темы . Причем согласие князя могло касаться не столько перемены веры, сколько вопроса о совместных действиях против монгольской угрозы. Думается, что, докладывая папе о результатах дипломатической миссии, Плано Карпини преувеличивал свою заслугу в обращении Ярослава к католической вере. Тем более, что письменного подтверждения намерений князя не было, а разговоры проходили только в присутствии переводчика из свиты князя. В записках же для потомков Плано Карпини постарался избежать прямых указаний на свою теологическую победу над русским князем на тот случай, если вдруг обнаружится это преувеличение[455]. Тем не менее, папа Иннокентий IV повелел Альберту Зуэрбееру[456] отправить посольство к сыну Ярослава – Александру Невскому с предложением принять духовное покровительство Римской церкви, а также военную помощь в борьбе с монголами. В своем послании к князю от 01.01.01 г. папа настаивал, чтобы тот последовал примеру отца и просил, в случае татарского наступления, извещать о нем «братьев Тевтонского ордена, в Ливонии пребывающих, дабы, как только это (известие)… дойдет до нашего сведения, мы могли безотлагательно поразмыслить, каким образом с помощью Божией сим татарам мужественное сопротивление оказать»[457]. Причем, призывая к союзу против монголов, Иннокентий IV отводил Александру Ярославичу лишь роль разведчика, оставляя за собой разработку стратегии и тактики военных действий. Последнее предполагало введение войск католических государств на территорию Руси.

Папскую буллу, очевидно, успели доставить Александру, пока он находился в ставке Батыя в низовьях Волги. Новгородский князь дал ответ, текст которого до нас не дошёл, но, судя по содержанию следующего послания папы (от 01.01.01 г.), ответ этот был уклончив или даже в основном положителен в отношении принятия покровительства римской церкви[458]. По-видимому, находясь в неопределённом положении при дворе Батыя, князь хотел сохранить возможность выбора в зависимости от результатов своей поездки. Во втором послании Иннокентий IV давал положительный ответ на предложение Александра построить в Пскове католический собор и просил принять своего посла – архиепископа Прусского. Но булла не успела дойти до адресата – тот был уже на пути в Каракорум.

Само по себе строительство католической церкви в пра­вославном городе не было чем-то необычным. Эти церкви предназначались для торго­вых людей, прибывших из стран Западной Европы. Такие культовые сооружения были в средневековом Смоленске и Новгороде на Готском дворе[459]. Разговор же о собор­ном храме указывает на то, что Псков рассматри­вался как предполагаемый центр некой административной тер­ритории католической церкви.

Зная о дальнейшей политике князя Александра трудно поверить, чтобы он дал подобное согласие послам католических иерархов. Но если верно пред­положить о том, что послы застали Александра в ставке хана Бату на пути в Каракорум, то дальнейшая судьба князя и его отношения с великим ханом то­гда не были ясны. После убийства отца Александр дол­жен был предусматри­вать разные варианты своей политики с Мон­голь­ской империей, в том числе и не исключать союз с Западом. Поэтому он мог дать весьма уклончивый ответ относительно своих конфессиональных планов, но разре­шить строительство культового сооружения для духовных нужд попадавших в Псков католиков. Альберт же, стремившийся вместе с епископом Дерптским и рыцарями Ли­вон­ского ордена утвердить свое господство в Псковской земле, решил заранее зару­читься согласием папы на создание здесь епархии, входившей в его архи­епископство. Поэтому и результаты переговоров его послов с русским князем были представлены папе в преувеличенном виде. К тому же в такой ситуации было легче, в случае необхо­димости, получить разрешение на крестовый поход в Новго­родское государство для защиты якобы существующей там католиче­ской общины.

Поводом для создания Псковского епископства могли быть какие-то доходившие до Риги и Рима сведения о принятии католичества некоторыми псковичами во время недавней оккупации города, а, кроме того, состоявшаяся передача князем Ярославом Владимировичем своих владений в дар епископу Дерпта. Образование же епископства стало бы побудительным мотивом для папы, чтобы объявить крестовый поход для защиты новой паствы от татар. Таким путем архиепископ Альберт, учитывая неудачный опыт событий гг., хотел с санкции папы получить большое войско, чтобы закрепиться в Псковской земле. Поэтому архиепископ торопился воспользоваться отсутствием князя Александра на Руси (был в Орде), чтобы попытаться снова захватить Псков.

Новая правительница Огуль-Гамиш (вдова Гуюка) признала (в 1249 г.) Александра «старейшим» среди русских князей. Александр предпочёл не ехать в далёкий Киев, сильно пострадавший от татарского разгрома в 1240 г., и продолжал княжить в Новгороде. Тем временем, к нему явились послы от папы за окончательным ответом на предложение о переходе в католичество. Князь ответил решительным отказом.

После смерти отца в 1246 г., когда Александр стал сильнейшим князем в Северной Руси, он действительно стал перед выбором: поддерживать мирные отношения с Ордой, признавая верховный сюзеренитет ханов над Русью (уже признанный к этому времени всеми значительными князьями как Северной, так и Южной Руси) и противостоять Ордену, либо начать сопротивление татарам, заключив союз с Орденом и стоящим за ним религиозным главой католической Европы – папой (перспектива войны на два фронта князю, должна была казаться неприемлемой, и вполне справедливо). Александр колебался до возвращения из поездки в Каракорум и твёрдо выбрал первый вариант только в 1250 г. Чем было обусловлено решение князя?

Разумеется, следует учитывать общее настороженное отношение к католичеству и личный опыт Александра, которому в гг., в возрасте двадцати лет, пришлось отражать наступление на Новгородскую землю немецких крестоносцев, поддерживаемых Римом. Но эти факторы действовали и в 1248 г., тем не менее, тогда ответ князя на послание папы был иным. Следовательно, чашу весов против предложения папы склонило нечто, проявившееся позже. Можно предполагать, что свое воздействие оказали четыре фактора:

1) В ходе своей двухгодичной поездки по степям ( гг.) Александр смог, с одной стороны, убедиться в военной мощи монгольской империи, а с другой – понять, что монголо-татары не претендуют на непосредственный захват русских земель, довольствуясь признанием вассалитета и данью, а также отличаются веротерпимостью и не собираются посягать на православную веру. Это должно было выгодно отличать их в глазах князя от крестоносцев, действия которых характеризовались непосредственным захватом территории и насильственным обращением населения в католичество.

2) После возвращения Александра на Русь в конце 1249 г. к нему должны были дойти сведения о том, что сближение с Римом сильнейшего князя Южной Руси Даниила Романовича Галицкого оказалось бесполезным для дела обороны от татар: обещанный папой антитатарский крестовый поход не состоялся.

3) В 1249 г. фактический правитель Швеции ярл Биргер начал окончательное завоевание земли еми (Центральная Финляндия), причем сделано было это с благословения папского легата. Земля еми издревле входила в сферу влияния Новгорода, и Александр имел основания расценить происшедшее как недружественный по отношению к нему акт со стороны курии.

4) Упоминание в булле от 01.01.01 г. возможности учреждения в Пскове католической епископской кафедры неизбежно должно было вызвать у Александра отрицательные эмоции, т. к. ранее епископия была учреждена в захваченном немцами Юрьеве, и поэтому предложение об утверждении таковой в Пскове ассоциировалось с аннексионистскими устремлениями Ордена.

Следовательно, решение князя прекратить контакты с Иннокентием IV было связано с осознанием бесперспективности сближения с Римом для противостояния Орде и с явными проявлениями своекорыстных мотивов в политике папы.

В отличие от Александра Ярославича, Даниил Галицкий, хотя и получил ярлык на свое княжение из рук Батыя в 1246 г. и назывался «мирником» его, т. е. союзником, но не всегда выполнял свои «союзнические обязательства» и противостоял, например, воеводе Куремсе, внуку Джучи, правнуку Чингисхана.

Думается, он готов был возглавить антиордынскую коалицию, а потому готов был идти на уступки Западу. Насколько же была двуличной по отношению к нему политика Иннокентия IV свидетельствует письмо папы от 1246 г. к венгерскому королю Беле IV по поводу наметившегося брачного союза королевны Констанции и Льва Даниловича. В письме говорилось, что «браком с восточными государями он (т. е. венгерский король Бела IV – А. Г.) оскверняет чистоту христианской веры»[460]. Когда же чуть забрезжила чисто гипотетическая возможность церковной унии (Даниил Романович согласился обсудить этот вопрос в обмен за помощь против монголо-татар), отношение его к галицкому князю резко меняется. Вместо же помощи в Галицко-Волынское княжество в 1249 г. приезжает епископ Войцех (Адальберт), назначенный папой в русские архиепископы[461]. прогоняет его из своей земли. Папа же старается сгладить инцидент обещанием королевской короны и своего покровительства Даниилу. После заверений папского легата Опизо Мессанского в скорой помощи папы против татар, Даниил Романович Галицкий принял в 1253 г. в Дорогочине (который, кстати сказать, освободил в 1238 г. от крестоносцев-тамплиеров) от папских послов королевскую корону[462]. Однако, помощи против монголо-татар так и не дождался! Очевидно, что папские интересы не распространялись далее введения унии на православных землях с подчинением церкви папе.

На Руси были хорошо осведомлены, как проявили себя «цивилизованные европейцы» – французы, немцы, и итальянцы в православной Византии. И когда папа Иннокентий IV предложил в одном из своих посланий Александру Невскому принять его «защиту» и признать «римскую церковь матерью», и оказывать покорность «римскому первосвященнику и апостольскому престолу», за что Александу Ярославичу обещано «среди других католических государей оказать... особое почтение и всегда проявлять особое старание об умножении его славы»[463], Александр Ярославич ответил решительным отказом.

Таким образом, мы приходим к следующим выводам. Долгое время, считавшееся в отечественной историографии мнение о том, что непосредственным организатором крестоносного наступления на русские земли в гг. являлся римский папа, требует серьезного пересмотра. Сражения происходившие в этот период важны как мифы, которые легли в основу нашего национального самосознания. После слияния Ордена меченосцев с Тевтонским Орденом, более сильным и лучше организованным военно-политическим образованием, Орденское государство в Восточной Прибалтике стало серьезным политическим соперником Руси . Александр Ярославич Невский, как известно, ориентировался в своей внешней политике на союз с Востоком против Запада. Политика Пскова, традиционно ориентировавшегося на союз с Западом, расценивалась князем Александром как измена. Кроме этого, требует серьезного пересмотра вопрос, связанный с единым наступлением войск западных держав в 40-х гг. ХШ века.

Наиболее интересным представляются послания римских пап во второй половине 40-х гг. ХШ в., которые предстают как попытки по проникновению католической веры путем предложения русским князьям организации крестового похода против монголо-татар в обмен на принятия католичества.

3.2 РУССКО-ЛИВОНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ ДО КОНЦА XIII В.

После Ледового побоища на русско-ливонской границе наступил кратковременный период затишья.

В 1253 г. русская летопись сообщает о нападении крестоносцев на Псков[464]. В ли­вонских источниках об этом походе сведений нет, по-видимому, войско крестоносцев было не слишком большим. Нельзя с уверенностью сказать, из какой именно части Эстонии приходили рыцари: коротким путем из Дерптского епи­скопства, подойдя к Пскову с юга (мимо Изборска), или из Северо-Восточной Эстонии вдоль восточного бе­рега Чудского озера. Об этом пути можно говорить на том основа­нии, что ответный поход новгородцев последовал не в Дерптское епископство, а за Нарву. Причем туда же, судя по всему, пошли затем псковичи вместе с ка­релами. Ма­ловероятно, чтобы карелы решили отправиться в поход против Дерптского епископ­ства, весьма далекого от их территорий, тогда как удар по району за Нарвой был весьма важен для части карельской знати, стремившейся предотвратить проникнове­ние в их землю католических проповедников из Северо-Восточной Эстонии, обещав­шим местным ноби­лям, недовольным политикой новгородских князей и бояр, под­держку в том случае, если они примут «латинскую веру». Ответом же на их деятель­ность был поход карельского отряда за р. Нарву в 1253 г.

Убедившись, что новгородцы в данный момент сильны, ливонские ры­цари предложили по­мириться без заключения мира формально, на что псковичи и новгородцы согласились. По договору 1253 г. ливонцы, вероятно, отказались в очередной раз от своих претензий на псковское наследство. В снаряжении двух посольств – отдельно в Новгород и отдельно в Псков, подчиненный Новгороду, заключалась дипломатическая хитрость. Этим как бы подчёркивалась политическая самостоятельность Пскова и равенство Пскова и Новгорода в глазах европейских правителей. В Ливонии внимательно следили за отношениями между Новгородом и Псковом и, заметив назревание очередной распри, постарались использовать ситуацию в свою пользу.

Обострение же отношений между Псковом и Новгородом проявилось в зафиксированных летописью новых попытках псковичей посадить на княжеский стол своего князя. Но эти попытки достаточно быстро пресекались Александром Ярославичем и подконтрольной ему администрацией Новгорода. Только в 1266 г. псковичи сумели реализовать свои намерения, посадив на княжеский стол литовского князя Даумантаса – Довмонта правившего в Пскове 33 года[465]. Осуществление плана псковичей в 1266 г. поддержали, вопреки желанию князя, и новгородцы, быстро осознавшие, что вокняжение Довмонта положительно сказывается на защите южных рубежей Новгородского государства от нападений литовцев.

О конфликте интересов между духовными и светскими государями из-за новгородских владений, сопровождавшемся жалобами в Рим, а также об изменениях в намеченных планах из-за непредвиденных обстоятельств свидетельствуют и события гг. От этого времени сохранилось два послания римских пап направленные к архиепископу Рижскому[466]. В этих документах дается разрешение учредить епископство в финноязычных землях Новгородской земли. Бережков датирует эти события 1256/1257 мартовским годом[467]. Появление же шведов в пределах Новгородского государства следует датировать весной 1256 г. Летопись называет вместе выступившего со шведами также некоего «Дидмана». Его обычно отождествляют с Теодорихом (Дитрихом, Тидериком) фон Кивелем и считают, что его отряды вместе со шведами вторглись в пределы Новгородского государства[468]. Это сообщение вроде бы подтверждается упоминанием Н1Л под 1294 г. о строительстве неким «Титмановичем» «отия городка» на восточном берегу р. Нарвы[469]. «Отий городок» указанные авторы интерпретировали как «отчий». Они же полагали, что Титманович восстановил городок, который построил в 1256 г. его отец. Такое отождествление, однако, как считает , вряд ли правомерно. Хотя Дидман (Титман, Тидеман) и Тидерик (Дидрих, Дитрих) – разные формы имени Теодорих, на Руси они известны как самостоятельные имена[470]. Предполагать, что летописец их просто спутал, нет основания. Вместе с тем Тидеман фон Кивель известен на исторической арене в более позднее время и, судя по возрасту, мог быть сыном Теодориха. В конце 80-х гг. ХШ в. он участвовал в грабеже торговых судов у берегов Северо-Восточной Эстонии и у устья Нарвы и, безусловно, должен был быть известен в Новгороде. В ливонских документах самого начала XIV в. упоминается также Отто фон Кивель, очевидно, сын Тидемана, т. е. Титманович, который, вероятнее всего, и построил в 1294 г. городок, названный его именем (Отенбург, а не «отчий городок»), и имел в Новгороде такую же дурную репутацию, как и его отец[471]. Учитывая приведенные обстоятельства, можно предположить, что первоначально в статье было имя «Тидерик» или «Дидрих», скорректированное летописцем начала XIV в., в соответствии со статьей 1294 г., на более знакомое ему «Дидман».

Вызывает сомнение то обстоятельство, что Кивель со своими отрядами появился вместе со шведами на восточном берегу Нарвы. Датчане и ливонские рыцари к концу 1255 г. не были готовы к походу в Новгородское государство. В ливонских документах вообще нет упоминаний о таком походе в конце 50-х гг. Вместе с тем известно, что как раз во второй половине 50-х гг. обустраивается крепость Нарва на западном берегу реки, примерно напротив того места, где шведы собирались построить свой городок. Иначе говоря, немецкие рыцари Северной Эстонии вообще могли не переходить тогда через Нарву, а укреплялись на своей территории, готовясь к серьезному наступлению. Косвенно о том, что в Новгороде первоначально имели неверную информацию о составе вторгшихся крестоносцев, свидетельствует и внезапное решение князя Александра отправиться не «на Чудь», т. е. в Эстонию, а в Южную Финляндию – «на Емь». Таким образом, точно мы можем говорить лишь о том, что в пределах Новгородского государства в 1256 г. были шведы и финны.

Однако шведы внезапно отступили: «побегоша за море». объяснял внезапный уход шведов тем, что их испугал широкий размах приготовлений новгородцев для защиты своей земли, а также ожидаемый приход войск Александра из Владимиро-Суздальской Руси. Кроме того, шведы не были, якобы, уверены в надежности финских отрядов[472]. Кажется, однако, странным, что шведы, намереваясь закрепиться в новгородских владениях, не рассчитывали на активный отпор с русской стороны и на возвращение в Новгород князя Александра, а вместо того, чтобы использовать время до прихода русских сил для закрепления на берегу Нарвы, они спешно ретировались. Думается, что причину неожиданного ухода шведов следует искать в высказываемом недовольстве их активностью на восточном берегу Нарвы со стороны ливонцев, уже считавших эти земли своими. Вероятно, реакция была более резкой, чем могли ожидать шведы. Опасаясь, что в случае наступления русских войск ливонцы не окажут им поддержки, шведы предпочли уйти. Кроме того, Швеции нежелательно было обострение отношений с датским королем – сеньором северо-эстонских феодалов, и Тевтонским орденом, филиалом которого был Ливонский орден.

Осенью 1262 г. новгородцы совместно с литовцами совершили поход на Дорпат (Юрьев). Подготовка к походу для русской стороны требовала достаточно длительного времени: предполагалось собрать отряды во Владимиро-Суздальской Руси и привести их в Новгород. Кроме того, необходимо было договориться с самими новгородцами, рассорившимися с Александром в 1259 г., и собрать войска в Новгородском государстве. Как следует из Новгородской летописи, к русскому войску должен был присоединиться и литовский отряд из Полоцка[473]. Во главе войска стоял князь Дмитрий Александрович, сын князя Александра Ярославича. Впервые Александр оставил его княжить в Новгороде в начале 1260 г., когда ушел во Владимир[474]. Во время похода на Юрьев-Дорпат Дмитрию было 9 лет. Юным возрастом князя летописец объяснял и причину его изгнания из Новгорода в 1264 г.: «зане князь зело малъ бяше»[475]. Очевидно, что решение князя Александра поставить сына во главе войска было вынужденным. В «Житие» сообщается о поездке князя Александра в Орду, чтобы договориться об освобождении русского войска от похода в Иран.

Нет основания полагать, что литовцы выступили раньше намеченного в договоре с русскими срока и поэтому оказались одни под Венденом (Цесисом). Ведь, согласно Н1Л, русские войска отправились в Ливонию только осенью («в осенине») 1262 г. Сомнительно и то, что литовский поход состоялся не в начале, а осенью 1262 г., ибо известно, что в июне-июле 1262 г. литовцы воевали в Польше, а вскоре с князем Галицким Васильком, где потерпели серьезное поражение [476]. Иначе говоря, логичнее предположить, что именно русские не выступили в назначенные сроки. Наиболее вероятным объяснением представляется то, что планам князя Александра (независимо от того, пришел ли он уже в Новгород или только готовился выступить тогда со своей дружиной) помешало восстание во Владимиро-Суздальской Руси против ордынского господства. Восстание было спровоцировано очередным приездом на Русь ордынских данщиков и совпало по времени со сроками, намеченными для выступления русских войск в Ливонию[477]. Поскольку хан Берке готовился к походу в Иран, он, по-видимому, решил не устраивать карательную экспедицию на Русь, но заставить русские отряды принять участие в азиатском походе. Чтобы отговорить от этого хана, князь Александр срочно поехал в Сарай. В результате выступление русских в Ливонию оказалось сорванным[478] .

В историографии высказывалось предположение о том, что поход на Дерпт задумывался как акт давления, чтобы заставить балтийские торговые города (Любек и Висбю) при подписании торгового договора принять условия Новгорода[479]. Не ясно, однако, почему в таком случае объектом давления был выбран Дерпт. Кроме того, существуют достаточно убедительные доказательства того, что заключение этого договора предшествовало походу[480]. Думается, что, отправляя войско во главе с сыном в Ливонию, Александр преследовал следующие цели. Во-первых, так мог быть реализован потенциал большого войска, собранного для конкретных военных действий, но долгое время находившегося в бездеятельном ожидании[481]. Во-вторых, успех похода мог сгладить противоречия между Александром и новгородцами, возникшие в результате ордынской переписи и восстания 1259 г.[482] и дополненные неудобствами, которые должно было доставить горожанам длительное пребывание войск в Новгороде. В-третьих, русские, отправившись в Ливонию, хотя и с большим опозданием, все же выполнили союзнические обязательства перед Литвой. Последнее было весьма важно, поскольку обострять отношения с литовцами и подталкивать Миндаугаса к союзу с Орденом, было тогда очень нежелательно.

Неясно также, планировал ли изначально Александр нападение именно на Дерпт или же предполагал какой-то другой пункт в Ливонии, например, находившийся недалеко от Дерптского епископства орденский замок Феллин (Вильянди). Нападение на важный опорный пункт Ордена больше соответствовало бы сути антиорденского союза с литовцами. Однако богатый Дерпт был более привлекательной целью для русского войска. Так что маршрут мог быть изменен уже во время самого похода – с согласия малолетнего князя Димитрия или же игнорируя его[483].