Русские земли и политика католических миссий и рыцарских орденов в восточной Прибалтике в XII-XIII вв (стр. 7 )

Очередное вокняжение Владимира на псковском столе относится, скорее всего, к 1215 г.[271] По данным хроники в Ливонии у Владимира вышел конфликт с католическим священником той области, где он был судьей[272]. Тогда же в Новгороде произошла распря, вызванная уходом Мстислава в Киев и приглашением на новгородский стол Ярослава Всеволодовича – сына Всеволода Юрьевича Владимирского[273]. Вернувшемуся в Новгород Мстиславу пришлось максимально мобилизовать своих сторонников, чтобы вытеснить Ярослава. В такой ситуации Мстислав мог договориться с братом и поддержать его пребывание на псковском столе. Возможно, что к тому моменту Всеволод сам оставил псковское княжение, и город снова оказался без князя. Это облегчило возвращение Владимира. К тому же сам Владимир выступил тогда открытым противником Ливонии. В 1216 г. Владимир участвовал в Липицкой битве[274], поддержав брата в борьбе с низовскими князьями.

Вновь прибалтийскую карту Владимир попробовал разыграть во второй половине 1216 г. Используя обострение отношений между латгалами и эстами, меченосцы начали активное наступление на Уганди. Область подверглась жестокому разорению, а ее жители вынуждены были заключить мир с Ригой, и обещали креститься. Можно предположить, что Владимир, воспользовавшись тяжелым положением эстов, попытался заключить с ними антиливонский союз и закрепиться на месте разрушенного крестоносцами замка Отепя, имевшего для Пскова важное военно-стратегическое значение. Именно отсюда вела кратчайшая дорога в Псков. Но эсты в тот раз предпочли сохранить мир с Ригой. Поэтому, взяв дань и пленных, а, также разграбив деревни в южной части Уганди, псковичи вернулись домой[275].

В новгородской летописи об этом походе не говорится, как и о походе за данью в Толову в конце 1216 г. Хронист, описывая этот эпизод, не уточняет, какие «русские» пришли «по обычаю» собирать дань с Толовы. Однако когда данщиков захватили венденские рыцари, выручать их отправились послы новгородского князя. Логично предположить, что и данщики были из Новгорода, а не из Пскова[276]. Из текста хроники неясно, зачем данщики сожгли замок Беверин – центр сбора русской дани в Толове. Хотя правители Толовы перешли в 1214 г. из православия в католичество, о сопротивлении сбору русской дани или обращении латгалов за помощью к рыцарям не говорится. Встает вопрос, не был ли этот поход своего рода отместкой новгородцев Пскову за самоуправство в Уганди, а также наказанием латгалов за сотрудничество с меченосцами и участие в разорении Уганди[277].

Обратим внимание в этой связи на рассказ хрониста об ответном походе угандийцев вместе с меченосцами и войском епископа «в Руссию к Новгороду» в крещенские дни 1217 г. До Новгорода они не дошли, но перебили много народа, захватили пленных и скот. Интересно, что поход был направлен именно «к Новгороду», а не на Псков, хотя в Уганди приходили псковичи. О разорении псковских земель не говорится, и это притом, что наиболее удобный путь к Новгороду проходил вблизи Пскова. Вероятно, сил у ливонцев было не так много, чтобы решиться напасть на Псков в присутствии князя и его дружины. Скорее, они предпочли или пройти по льду замерзшего залива Теплого озера, либо обойти с севера Чудское озеро и перейти через р. Нарову. Возможно, этот набег не был столь разрушительным, как его описывает хронист. Новгородская летопись о данном нападении не упоминает.

Мстислава, как считает , в это время в Новгороде не было – он опять ушел на юг, оставив вместо себя своего сына Василия. Руководство же ответным походом в Ливонию взял на себя Владимир Псковский. Он предложил новгородцам объединить усилия для большого наступления на Ливонию. Судя по летописи, новгородцы первоначально не собирались присоединяться к Владимиру, а отправились на Шелонь против появившихся там литовцев, но, не догнав их, повернули в Эстонию[278]. По словам хрониста, русские разослали гонцов в Северную и Западную Эстонию, созывая эстов в совместный поход[279]. Русские и эсты встретились около Отепя, но не смогли взять восстановленный замок, поэтому согласились на заключение мира[280]. Естественен вопрос: действительно ли русские не могли взять Отепя? Или же князь Владимир предпочел использовать ситуацию, чтобы добиться от рыцарей соглашение на разграничение сфер влияния в Восточной Эстонии. Сомнительно, чтобы ливонцы отказались от южной части Уганди – от только что отстроенного замка Отепя. Однако псковичи могли претендовать на северную часть этой области с замком Тарту (Юрьев, нем. – Дерпт). Кроме того, псковичи хотели получить права на небольшую область Вайгу к северу от Уганди, жители которой также платили дань Новгороду. Наконец, Владимир, очевидно, потребовал и сохранение права Пскова на дань с латгалов, а также вполне вероятно, что в условия мира входило прекратить военные действия крестоносцев против Пскова. Не ясно, какая роль при всем этом отводилась Новгороду, но в отсутствие князя Мстислава Мстиславича новгородцы вряд ли могли повлиять на условия мира.

Неожиданное возвращение Мстислава в Новгород расстроило планы псковского князя. Новгородцы схватили зятя Владимира – Теодориха, который был среди осажденных и теперь направлялся в Псков для подтверждения мира, и отказались признать условия договора[281]. Кроме того, по словам хрониста, они «сговорились с эстами, обдумывая способы, как бы раздавить тевтонов и уничтожить ливонскую церковь»[282].

Но Мстислава Удалого все больше притягивала Галицкая Русь. Вероятно, еще до конца 1217 г. после внезапной смерти Василия он отправился бороться за Галицкое княжение. Причем, не будучи уверенным в успехе, Мстислав хотел до поры до времени сохранить за собой новгородский стол. Горожане на вече уговаривали его остаться и в конце концов потребовали от него окончательного решения: либо он остается, либо уходит совсем[283]. Троицкая же летопись сообщает, что новгородцы сами изгнали его из Новгорода[284]. Это не исключено, так как частые отлучки князя в условиях напряженной внешней обстановки не могли устроить горожан.

После ухода Мстислава новгородцы призвали на княжение Святослава, сына киевского князя Мстислава-Бориса Романовича. Вероятно, именно он пообещал послам эстов придти им на помощь вместе с князем Владимиром Псковским и другими князьями, о чем упоминает хронист Генрих[285]. Не ясно, намеревались ли псковичи на самом деле идти на помощь эстам, так как обещание Святослава вообще не было выполнено. В Новгороде началась распря между жителями разных концов города, окончившаяся жестокой битвой. На вече Святослав потребовал сменить посадника Твердислава, которого считал зачинщиком беспорядков. Горожане отказались, что накалило отношения между ними и князем. И хотя до открытой ссоры дело не дошло, Мстислав Романович предложил вместо Святослава другого своего сына – Всеволода, когда-то княжившего в Пскове[286].

Пока новгородцы занимались своими внутренними делами, эстам пришлось в одиночку противостоять крупным силам ливонцев, которые сумели нанести им серьезное поражение, опустошить значительные районы страны и восстановить контроль над южными, центральными и западными областями Эстонии. Епископ Альберт отправившись в Германию за очередным пополнением крестоносцев, не смог вовремя вернуться, поскольку датчане заперли его корабли в любекской гавани[287]. Это давало надежду на победу над оставшимися в Ливонии рыцарями. Хотя эсты, понесшие большие потери в начале года, не были в тот момент в состоянии поддержать новгородско-псковское наступление. Лишь как всегда активны были сааремаасцы, а позже подошло войско из северной области Харьюмаа[288].

Поход в Ливонию исследователи относят к осени 1218 г.[289] Во главе войска были новгородский князь Всеволод, Владимир Псковский и его сын Ярослав. Кроме княжеских дружин, в войске были и отряды ополченцев из всех частей Новгородского государства. Хронист Генрих повествует о разорении областей Имеры и Идумеи в Северной Латвии и об осаде орденского замка Венден (лат. – Цесис, рус. – Кесь).

Не овладев этими замками и понеся существенные потери, новгородцы и псковичи отступили в Уганди, а затем вернулись в Псков, где нашли город частично разрушенным литовцами[290]. Не исключено, кстати, что именно известие о появлении литовцев заставило русское войско уйти из Ливонии.

В январе 1219 г. пограничные районы Псковской земли были разорены латгалами, мстившими за причиненный им ущерб во время недавнего похода[291]. Таким образом, наступление в Ливонии и на этот раз имело для Пскова больше отрицательных последствий, что вновь могло склонить псковских бояр к решению восстановить нарушенный мир с Ригой, заключенный в 1217 г.[292]

Между тем, как кажется, рижский епископ и Орден меченосцев не были едины в планах, относительно Пскова. В споре между ними за обладание эстонскими землями римский папа в большей мере благоволил к Ордену. Это стимулировало венденских меченосцев к более активным действиям на границе с Русью. Рыцари старались столкнуть латгалов и эстов с псковичами, создать такую ситуацию, при которой Псков выступил бы нарушителем договора, а затем под предлогом защиты местных народов начать большое наступление на псковские земли. Следуя данной тактике, меченосцы подтолкнули латгалов к очередному нападению на окрестности Пскова, на что псковичи ответили столь же разорительным походом[293]. В Новгороде в это время происходил очередной конфликт между князем и посадником, едва не дошедший до вооруженного столкновения. Поэтому рассчитывать на быструю помощь новгородцев псковичам не приходилось. Их спасло то, что рыцарям не удалось склонить латгалов и эстов к большой войне против русских.

Более гибко и осторожно действовал епископ Альберт. Поскольку католическая церковь начала завоевания в Прибалтике под предлогом защиты всех христиан от язычников, епископ должен был внешне поддерживать свое реноме. Кроме того, ему не нужны были лишние вложения и в связи с территориальными спорами внутри Ливонии. С 1219 г. в регионе появился новый серьезный соперник в лице датчан, активно поведших наступление за овладение не только Эстонией, но и всей Ливонией[294]. Когда же епископ обратился за помощью к римскому папе и германскому императору, то ему отказали и предложили «держаться мира и дружбы с датчанами и русскими, пока в самой Ливонии позиции церкви не окрепнут»[295]. После этого Альберт послал послов для заключения мира с Новгородом[296].

Попытка установить мир с Новгородом была связана с обострившейся борьбой за Ливонию между самими крестоносцами. Согласно принятому в историографии мнению, высадка датских войск в Северной Эстонии последовала за просьбой рижского епископа Альберта к королю Вальдемару II помочь ливонской церкви против наступления русских войск. Обращение епископа к Дании – одной из сильнейших военных держав Европы, приводится историками в качестве доказательства критического положения крестоносцев в Восточной Прибалтике после начала активных действий русских войск в союзе с эстонцами. Правда, при этом признают, что датчане также претендовали на господство в регионе[297].

Думается, что значительно больше на вступление Дании в войну повлияла расстановка политических сил в Европе. Источники свидетельствуют о том, что уже с первого десятилетия предстоятельства епископа Альберта Римская курия пыталась ограничить единовластие его в регионе, поскольку это бы затруднило прямой контроль папства в данном регионе, противоречило намерениям создать здесь владение, подчиненное непосредственно папе. Уже с гг. папы проводят политику, направленную на ограничение единоличной власти рижского епископа: поддерживают территориальные претензии меченосцев, стремятся выделить Эстонию в отдельный от Ливонии объект христианизации. При этом в 1211 г. папа Иннокентий III даровал епископу Альберту право избирать и посвящать в сан других епископов, а в 1217 г. папа Гонорий III разрешил Альберту основывать новые епископства в Ливонии, хотя обычно эти права являлись прерогативой архиепископов. В 1214 г. появилась папская булла, из которой следовало, что Рижская церковь якобы никогда не была подчинена какой-либо митрополии. Это настроило против Альберта архиепископа Бременского, который начал чинить ему препятствия при наборе крестоносцев для Ливонии. К 1215 г. ситуация для рижского епископа осложнилась еще и конфликтом между папой и германским императором – сюзереном Альберта.

Естественным выходом для Альберта было просить у короля Вальдемара II санкцию на отправку крестоносцев из Любека, который официально с 1202 г. находился под контролем Дании, или из какого-либо другого порта, контролируемого датчанами. Платой за это с благословения Римской курии и стало, очевидно, согласие Альберта на прибытие датских войск в Ливонию.

Хроника Ливонии первоначально создавалась как своеобразный отчет об утверждении христианской веры в Прибалтике к приезду папского легата Вильгельма Моденского. Вряд ли в таком труде было уместно открыто упоминать о разногласиях между главой католического мира и рижским епископом, а также Альбертом и бременским архиепископом. Усиление акцента на угрозе со стороны Новгорода и Пскова позволило хронисту избежать других объяснений вступления Дании в войну. Кроме того, это давало лишний раз оправдание военным действиям крестоносцев, провозгласивших себя защитниками всего христианского мира, против православных христиан.

Высадившиеся в 1219 г. на севере Эстонии датчане почти сразу заявили о своих правах не только на еще не покоренные земли эстов, но и на всю Эстонию. Первой из эстонских областей оказавшаяся под властью датчан после их высадки являлась Ревельская область. Здесь на месте разрушенного датчанами эстонского замка Линданисе в сер. XIII в. был построен новый замок под названием Ревель. Эсты же замок и складывавшийся вокруг него город так и продолжали называть «Датским городом» (Taanilinna, затем – Tallinn). Кроме того, прибывший с датским войском архиепископ Лундский Андрей претендовал на духовную власть над всей Эстонией[298]. Когда же вместо убитого в 1219 г. епископа Теодориха[299] в епископы Эстонские был посвящен Герман, датский король несколько лет не выпускал его корабль из Германии в Ливонию, требуя, чтобы тот перешел под покровительство Дании и лундского архиепископа[300]. О серьезности противостояния ливонцев и датчан в регионе свидетельствуют попытка (окончившаяся неудачно) датского короля посадить своего судью в Риге в 1221 г. и причисление хронистом датчан к врагам ливонской церкви вместе с русскими и язычниками[301]. Кроме того, закрыв выход из любекской гавани для кораблей крестоносцев весной 1221 г., датский король вынудил епископа Альберта дать предварительное согласие на переход всей Ливонии и Эстонии под власть датчан. Правда, с оговоркой, что это соглашение в Ливонии должны будут одобрить прелаты Ливонской церкви и старейшины, как местных народов, так и здешней немецкой общины[302].

В таких условиях враждебные отношения с русскими могли еще больше усугубить ситуацию. Посольство епископа отправилось в Новгород, вероятно, в начале лета 1220 г.

Однако мирная инициатива епископа была расценена в Новгороде как слабость крестоносцев. Новгородцы мир не приняли. Напротив, и псковичи расторгли свой договор с Ригой, после чего в конце лета 1221 г. началось русско-литовское наступление на Ливонию. На помощь новгородцам пришел с Низа князь Святослав Всеволодович[303]. Тем не менее, основная цель похода – захват Вендена, не была достигнута. Судя по хронике, русские и литовцы не сумели подойти к Вендену одновременно. Князья же не решились ни напасть, ни начать осаду замка без литовцев, хотя, по сведениям Генриха, сил у рыцарей было мало[304]. Вместо этого русское войско две недели ждало союзников, грабя окрестных латгалов, и к приходу литовцев было уже сильно деморализовано. Поэтому вместо длительной осады замка без особой надежды на успех союзники отправились разорять соседнюю область ливов Торейду. Подошедшие из Риги на помощь венденцам крестоносцы нанесли удар нагруженному добычей литовскому войску. Затем был разбит и один из русских отрядов, после чего русское войско предпочло вернуться домой[305].

Результат похода не устроил новгородское боярство, а также, надо полагать, и псковичей, не без основания опасавшихся ответного нападения на псковские земли. Кстати говоря, псковичи из тех же соображений могли вернуться на Русь раньше остальных, как только стало ясно, что штурма Вендена не будет, и не участвовали в разграблении ливских деревень. Вся вина за неудачу была возложена на новгородского князя Всеволода, который тайно бежал из Новгорода[306].

Ответный поход на Русь ливов, эстов, латгалов вместе с меченосцами и отрядами епископа состоялся зимой 1221/1222 г.[307], но все же создается впечатление, что в тот раз основной удар ливонского войска был направлен именно на новгородские владения. Псков нападавшие не тронули, но дошли почти до Новгорода, грабя по дороге деревни и церкви. Очевидно, что нападать на Псков в присутствии князя и дружины они не планировали. Вместе с тем, они прошли вблизи города и псковичи, судя по хронике, не пытались их задержать. Создается впечатление, что епископ и меченосцы сумели договориться с Псковом о пропуске их через псковские владения. Вслед за тем эсты из Уганди и Сакалы перешли по льду Нарову и разграбили область води и Ингрию (Ингерманландию), входившие в состав Новгородской земли[308].

Последняя попытка создать эстонско-русский военный союз относится к 1223 г. В январе того года восставшие эсты изгнали крестоносцев. Вместе с тем, сил самих эстов было недостаточно, чтобы противостоять крестоносцам, привлекавшим в качестве вспомогательной силы ливов и латгалов. К тому же эстам предстояло сражаться не только против епископа и Ордена, но и против датчан. По просьбе эстов новгородцы и псковичи послали свои отряды для усиления гарнизонов Тарту, Вильянди и др. эстонских крепостей[309]. В частности, в Дерпте княжить стал Виесцеке (Вячко), который вероятно после 1208 г. находился на службе у князя или у самого города. Вероятно Дерпт (Тарту, Юрьев) был вновь признан эстами как центр новгородского господства в Эстонии. Судя по всему, в Новгороде надеялись, что удастся договориться с местными нобилями и создать здесь вассальное Новгородскому государству княжество. Однако силы Новгородцев оказались отвлечены нападением литовцев на Торопец. Затем князь Ярослав, сменивший на новгородском столе своего племянника – Всеволода, уходил к брату во Владимир. За это время крестоносцы начали наступление в Сакале, заняли Вильянди и казнили бывших там русских воинов[310].

Владимир Псковский в этот раз не стал брать на себя командование новгородско-псковским войском. Но не ясно, придерживался ли при этом Владимир каких-то договоренностей с Ригой или же считал, что для результативных действий сил недостаточно. Лишь только после возвращения Ярослава объединенное русское войско выступило в Ливонию. К этому времени Сакала уже вновь была завоевана крестоносцами. В такой ситуации князья, видимо, решили, что проще сначала нанести удар по численно более слабому противнику – датчанам.

Осенью 1223 г. новгородско-псковское войско вместе с союзными эстами осадило занятую датчанами крепость Линданисе (Таллин, рус. Колывань). Но взять укрепление не удалось, и князья со своими дружинами вернулись на Русь[311]. Основная причина ухода русских, вероятно, заключалась в том, что из-за затянувшейся осады в войске началось разложение. Тем более что воины, пришедшие из Владимиро-Суздальской Руси и не ощущавшие реальной опасности со стороны Ливонии, были настроены на получение легкой добычи, а не на длительную войну[312]. Не исключено также, что русские опасались подхода тевтонов из Ливонии и удара их в тыл русским позициям. Правда, когда русско-эстонское войско осаждало датский замок, тевтоны не спешили на помощь, предоставляя датчанам тратить собственные силы.

После же ухода русского войска они выступили в качестве спасителей датчан, освободив захваченные восставшими эстами замки в земле Харьюмаа и вернув их во владение Дании. За это благодарные датчане согласились с тем, чтобы рижане вернули себе в полном объеме светскую и духовную власть в землях Вирумаа и Ярвамаа (Гервен). Такая уступчивость датчан была связана также с событиями, происходившими в это время в Дании. После того как король Дании Вальдемар II был взят в мае 1223 г. в плен графом Генрихом Шверинским[313], влияние Дании и архиепископа Лундского в регионе ослабло. Епископ Альберт и его брат – епископ Эстонский Герман воспользовались этим обстоятельством для закрепления своих позиций в Эстонии. В июле 1224 г. между ними был произведен раздел Эстонии, по которому треть ее отходила Альберту, а две трети – Герману. Доля Ордена составляла половину от части Германа, что в целом соответствовало установленным папой принципам раздела земель между церковью и Орденом (2:1).

В августе 1224 г. после длительного сопротивления пал замок Тарту, обороняемый русско-эстонским гарнизоном, во главе которого стоял бывший латгальский князь Ветсеке (Вячко в новгородской летописи)[314]. По сообщению хроники на помощь ему шло войско из Новгородской Руси, которое впрочем, опоздало. Задержка новгородского войска могла произойти из-за того, что ко времени начала осады города в Новгороде не было князя. ушел из Новгорода в конце 1223 или 1224 г. Преемник же Ярослава – князь Всеволод Юрьевич, за которым новгородцы посылали послов к его отцу – великому князю Владимирскому Юрию Всеволодовичу, возможно, еще не успел прийти в Новгород. Не исключено, что возникли и сложности со сбором войска в Новгородской земле после не слишком удачного похода к Колывани (Таллину), результатами которого особенно были недовольны псковичи. Рушане же (жители Старой Руссы) были вынуждены отражать нападение литовцев[315].

После падения Тарту не только псковичи, но и новгородцы пошли на заключение мира с Ригой. Хронист сообщает, что «послов просить о мире» прислали «русские из Новгорода и Пскова»[316]. Из текста не ясно, выступали ли Новгород и Псков равноправными участниками этих переговоров. Отметим все же, что Новгород стоит на первом месте в используемой хронистом фразе. Кроме того, говоря о подтверждении в 1225 г. заключенных договоренностей легатом римского папы, хронист Генрих упоминает конкретно лишь послов «русских из Новгорода». Псков же только подразумевается среди «других городов»[317]. В рассказах о совместных походах новгородский король ставится Генрихом перед псковским и именуется, в отличие от Владимира, «великим». Даже там, где речь идет о походе, возглавляемом псковским князем, сказано о «новгородцах», с которыми «был и король Псковский Владимир со своими горожанами». Таким образом, политический приоритет Новгорода по отношению к Пскову для хрониста и стоящего за ним окружения рижского епископа очевиден.

Условием мира 1224 г. было признание за Новгородом и Псковом права на сбор дани в Толове и, видимо, Адзеле[318]. При этом русские отказались от политических притязаний на эти земли, а также, надо полагать, и от всех прав на эстонские области. В том же году Толова и Адзеле были поделены между рижским епископом и меченосцами. В результате в непосредственной близости от Пскова оказались хорошо организованные и вооруженные политические структуры, представлявшие более серьезную опасность, чем прежде эсты. Помимо изменения военно-стратегической ситуации для Пскова в Восточной Прибалтике изменились и экономические возможности псковского купечества. Основные права в торговле в северной части Восточноприбалтийского региона получили немецкие купцы, которые, впрочем, были заинтересованы в торговых контактах в русских городах.

Важным для нашего рассмотрения проблемы взаимодействия между русскими и крестоносцами является, также послание папы Гонория III от г.[319] Учитывая неприятности, которые доставляли нападения язычников-литовцев на русские земли, папа стремился привлечь русских князей к совместной войне против них. Предположение подтверждается тем, что данное обращение появилось незадолго до приезда в Ливонию папского легата Вильгельма Моденского, который также вел переговоры с послами Новгорода и Пскова[320]. Грамота могла быть своеобразным программным документом для переговоров. Однако справедливо считает, что вероятно круг адресатов был шире. Не следует забывать, что в Западной Европе было известно о поражении русских войск при р. Калке в 1223 г. и о шоке на Руси от этого поражения. Вполне возможно, что в Риме рассчитывали использовать ситуацию, чтобы привлечь русских к военным действиям против язычников в Прибалтике в обмен на обещание помощи в предстоящих столкновениях с татаро-монголами.

В непосредственной связи с этим посланием следует рассматривать и послание папы Гонория III королям Руси датируемое 17 января 1227 г.[321] Эта грамота неоднократно привлекала внимание исследователей, как декларативностью и неопределенностью адресата, так и угрожающим тоном. По мнению некоторых ученых, послание было рассчитано, в первую очередь, на отклик в Северо-Западной Руси и явилось следующим шагом папства (после послания от 01.01.2001 г.) в убеждении новгородцев и псковичей принять католичество. полагал, что этот документ – еще одна попытка Гонория III помочь крестоносцам в Прибалтике в их борьбе с Русью и православием. Грамота основывается на вымышленном утверждении папы о, якобы, высказанном согласии русских князей принять католичество[322].

Представляется справедливым предположение исследователей[323] о том, что данная грамота была написана по результатам отчета легата Вильгельма Моденского о встрече с послами Новгорода и Пскова в Риге в 1225 г.[324]

Как кажется, грамота отразила диссонанс в отношении к поражению русских на р. Калке в самой Руси и в Западной Европе в последующие за этим событием годы. В первое время после битвы, когда ожидалось продолжение наступления монголов на Русь, послы русских князей действительно могли вести переговоры о возможных совместных действиях с силами ливонских епископов и меченосцев. Судя по тексту грамоты, первые русские посольства должны были передать информацию о предварительных переговорах своим князьям и затем снова прибыть в Ригу, чтобы разработать план совместных военных акций. Для крестоносцев это было важно, так как предстояла тяжелая война с эстами Эзеля (Сааремаа), требовавшая концентрации больших сил. Знаменательно, что обращение папы было написано за несколько дней до похода крестоносцев на Эзель, начавшегося после дня Фабиана и Себастиана, т. е. после 20 января[325]. Очевидно, в Риге до последнего момента надеялись на привлечение русских дружин. Не исключено, что в переговорах с русскими в качестве одного из условий совместных действий ставился вопрос о поездке папского легата с дипломатической миссией на Русь, и послы обещали довести до сведения своих государей. Сомнительно, чтобы Вильгельм Моденский, умный и опытный дипломат, рассчитывал на скорое согласие русских сменить веру. Но сам факт возможного посещения легатом Руси давал надежду на то, что удастся активизировать здесь деятельность католических миссионеров.

Однако нового наступления монголов на Русь не последовало. Поэтому изменился и настрой русских на необходимость союза с крестоносцами. В Риме же этих перемен, вероятно, не заметили. Отсюда и чрезвычайно резкий тон обращения, рассчитанный на то, что на Руси испугаются угрозы войны на два фронта. Хотя реальных возможностей для войны с Русью у крестоносцев тогда не было.

Отметим также, что данная ситуация тщетного ожидания уступок со стороны Руси и открытого недовольства Папской курии нашла отражение и в «Хронике Ливонии» в рассуждениях о божественном наказании противников Ливонской церкви, которую хранит «Матерь Божья». Она «наказала многих королей, сражавшихся против Ливонии», в том числе князей Полоцка и Новгорода, а также их вассалов – латгальских князей: «… бойтесь ее… чтите ее, Матерь Божью, умилостивляйте ее, столь жестоко мстящую врагам своим…»[326]. Хотя эти рассуждения вставлены в контекст событий гг., из содержания отрывка ясно, что он написан под впечатлением более поздних событий, ибо там упоминается и о взятии Тарту-Дерпта в 1224 г.

Реализуя тактику перманентного крестового похода, Альберту удалось менее чем за тридцать лет утвердиться во всей части Восточной Прибалтики к северу от Западной Двины (за исключением приграничных с Русью районов Восточной Латгале – Лотыголы), свести на нет политическое и существенно ослабить экономическое влияние здесь русских и закрепиться на западных рубежах Новгородского государства в непосредственной близости от Пскова.

Успеху крестоносцев в значительной мере способствовали враждебные отношения между коренными народами региона, недовольство эстов и латгалов политикой Новгорода, а также противоречия между самими русскими землями и княжествами. Все эти обстоятельства не позволили своевременно сформировать и противопоставить крестоносцам военный союз прибалтийских народов с Полоцким княжеством и Новгородским государством. Вместе с тем и успехи крестоносцев могли бы быть бόльшими, если бы на власть в регионе не претендовали одновременно рижский епископ, меченосцы и датчане. В Папской же курии поощрялось подобное многовластие, позволявшее папству выступать здесь в качестве третейского судьи, не допустить установления в регионе политической гегемонии рижского епископа и держать под контролем процесс складывания территорий ливонских феодально-духовных государств.

Граница между владениями Новгородского государства и ливонских ландесгерров, установленная договором г., несмотря на неоднократные попытки ее изменения в ту или иную сторону, в конечном итоге закрепила сохраняющийся до настоящего времени западный рубеж России в данном регионе.

2.3 НОВГОРОДСКАЯ ЗЕМЛЯ И ОРДЕН МЕЧЕНОСЦЕВ

В гг.

Новые условия требовали от Пскова еще большей, чем раньше, мобилизации сил. Но как раз в это время Псков вновь остался без князя. Владимир последний раз упоминается в источниках на рубеже г.[327] В летописном же рассказе об очередном конфликте Новгорода с псковичами в 1228 г. о князе вообще не упоминается. Скорее всего, конец правления Владимира в Пскове датируется 1226/1227 гг. То есть, он непрерывно княжил в Пскове более 10 лет, не считая трех лет до его первого ухода в Ливонию. Столь длительный срок (в Новгороде за те же годы сменилось 5 князей) позволяет говорить о том, что политическую линию, проводимую Владимиром, поддерживала бóльшая часть псковского боярства. Князю удавалось удачно лавировать, учитывая успехи крестоносцев в Прибалтике, а также изменения в настроениях социальных верхов Пскова. Непоследовательность действий Новгорода в Прибалтике, не отвечавшие безопастности Пскова, усиливали антиновгородскую партию с тенденциями к проведению самостоятельной политики, ориентируясь на союз с Орденом и рижским епископом. Особенно отчетливо последнее проявлось в следующую четверть века.

После смерти князя на псковский стол претендовал его сын – Ярослав, уже участвовавший в походах в Ливонию и одновременно состоявший в родстве с представителями новой ливонской (немецкой) знати и самим епископом Альбертом. Последнее позволяло надеяться, что удастся договориться с Ригой о ненападении крестоносцев на псковские земли. Ливонцы же рассчитывали использовать родственные связи для проникновения в Псковскую землю. Не случайно уже в 1225 г. в Отепя и его окрестностях появились ленные владения деверя Ярослава Теодориха и некоторых его родственников. Главой же нового епископства с центром в Дерпте стал еще один брат Альберта Рижского и Теодориха – Герман. Ливонской немкой была также первая жена князя Ярослава.

Однако в Новгороде были против укрепления самостоятельности Пскова и использовали смерть Владимира, чтобы восстановить там в полном объеме прежнюю зависимость от новгородского князя. Конфликт между Новгородом и Псковом из-за псковского княжения, в который оказались втянутыми и ливонцы, имел место в гг. Ярослава Владимировича как продолжателя политической линии отца, должна была поддерживать большая часть псковского боярства. Но как раз их желание посадить на псковское княжение Ярослава и не устраивало правившего в из владимиро-суздальской династии Рюриковичей. Таким образом, действия переяславского князя в этот момент представляются попыткой лишить смоленских Ростиславичей их политического союзника.

В 1228 г., боясь расправы за строптивость, как уже бывало ранее за многие десятилетия новгородско-псковских раздоров[328], псковичи не пустили в город правителей Новгорода: самого князя Ярослава Всеволодовича, посадника и тысяцкого, пришедших в сопровождении дружинников. Несмотря на то, что князь объяснял свой визит вполне мирными намерениями: везли, якобы дары и овощи, псковичи в этом усомнились. Когда же стало известно, что в Новгород направляется большое войско из Владимиро-Суздальской Руси, якобы для похода на Ригу, псковичи не без основания решили, что эта акция направлена против них, и поспешили заключить оборонительный союз с Ливонией. Отказались они также и выдать новгородскому послу основных «обидчиков» князя. Тогда-то они и высказали свои обиды новгородцам за их прежние тактические просчеты в ливонской политике.

оценивая события 1228 г. утверждал, что «псковские изменники, предав русские интересы, самовольно «уступили» немецким захватчикам «права» на земли эстов, латгалов и ливов…». В этой характеристике обращают на себя внимание некоторые детали. Прежде всего, здесь отождествляются интересы великого князя и Руси. Соответственно, все действия псковичей и новгородцев, противоречащие желаниям Ярослава Всеволодовича, объявляются изменническими. усиленно подчеркивает «классовый» характер этих действий: они осуществляются, оказывается, исключительно боярами и – отчасти – купцами[329]. Данную точку зрения поддерживают и , которые считают, что действия псковичей и новгородцев в 1228 г. отражают самую мрачную сторону периода феодальной раздробленности: ослабление общерусских связей, преобладание местных, узких интересов над общенародными[330].

Совершенно по-другому освещает события 1228 г. и Шауляйскую битву блестящий знаток истории древнего Новгорода . Вот, что он пишет: «Яркую картину независимости Пскова рисуют события 1228 г. Великий и новгородский князь Ярослав Всеволодович с посадником и тысяцким отправились было в Псков, но псковичи затворились в городе и не пустили их к себе… Псковичи заключили договор о взаимопомощи с рижанами.…». Данную точку зрения разделяют также и [331].

В такой интерпретации действия псковичей никак не выглядят «изменническими». Напротив, все расхождения с «официальным» направлением «политики» великого князя здесь предстают как яркие проявления независимости Пскова – не только от Новгорода, но и от приглашенного туда на время князя-военачальника.

Также и в освещении летописца отказ псковичей выступать против Ордена вовсе не выглядит «изменой». Напротив, он очень хорошо обоснован: Псков (и, прежде всего, его «рядовые» жители) неоднократно страдал от последствий грабительских походов великого князя в земли, подданные Риги. Псковичи хорошо знали то, что было незнакомо приходившим с новгородскими князьями «с Низа» отрядам: спокойствие на границе дороже большого «полона» и «злата», захваченных у эстов. Летописец прямо пишет о том, что псковичи винили новгородцев и, в первую очередь, правивших в Новгороде князей в неправильной тактике в отношениях с прибалтийскими народами, не изменившейся в условиях крестоносного нашествия и имевшей особенно пагубные последствия для Псковской земли. Немудрено, что, спасаясь от подобного сомнительного удовольствия, псковичи готовы были заключить договор о взаимопомощи с крестоносцами. Отказывать псковичам в патриотизме только на основании их нежелания потерпеть за то, что великий князь в очередной раз изволил немцев пограбить (точнее, не их самих, а все те же прибалтийские племена), видимо, нет достаточных оснований.