Русские земли и политика католических миссий и рыцарских орденов в восточной Прибалтике в XII-XIII вв (стр. 3 )

Нельзя правильно оценить уровень развития прибалтийских наро­дов без учета значения торговли. Экспортными были продукты рыболов­ства, охоты и бортничества, а также янтарь и живой товар – рабы[85]. Выво­зом отсюда товаров за­нимались как ино­земные (скандинавские, русские) купцы, так и представи­тели коренных народов. Про­грессу торговли спо­собствовало уже само геогра­фическое положение района. Исследо­вание результатов раскопок привело к за­ключению, что уже с рубежа I-II тыс. н. э. в нижнем и среднем течении реки находились поселения, активно участвовавшие в торго­вом обмене между Запа­дом и Востоком. Эти поселения, основанные ли­вами, земгалами и латгалами, располага­лись в наиболее стратегически значимых местах. Жители их не только обслуживали эти центры, но и сами принимали участие в транзитной торговле. Важными для тран­зитной торговли были два таких поселка в ни­зовьях Даугавы, при впадении в нее р. Ридзене, на месте которых в 1201 г. была заложена Рига. В устье Ридзене находилась естественная удобная гавань, при­нимавшая морские корабли. Археологами в этих по­селках открыты усадьбы – комплексы жилых и хо­зяйственных построек, обнесенных частоколом, уличные деревянные на­стилы, подобные известным в древнерусских го­родах.

О складывании местного купечества в X–XII вв. свидетельствуют данные ар­хеологических исследований. Среди импортируемых товаров помимо про­дуктов пер­вой необходимости (соль и др.) были оружие, юве­лирные (в том числе золотые и сереб­ряные) изделия, дорогие ткани и дру­гие предметы рос­коши, которые пользовались большим спросом в соци­альных верхах местного общества. Археологически доказано, что уже к началу X в. внешнеторговый обмен народов Латвии (особенно с Русью и Скандинавией) становится посто­янным. Это свидетельствует о высоком уровне торго­вых сношений Прибалтики с соседями.

Для истории торговых связей и денежного обращения раннефеодаль­ной Латвии представляют интерес работы Т. Берги, в сфере внимания ко­торой – монеты (всего бо­лее 700) с археологических памятников Латвии X–XII вв. Со­поставление места и вре­мени чеканки монет с районами на­ходки, типом и да­тировкой памятника позволило автору выявить пути проникновения монет на территорию Латвии (главным из кото­рых была Даугава) и периоды наиболее интенсивного их поступления из определен­ной страны (в X в. – арабские, с конца века – византийские и западно­европейские). Важно наблюдение автора о поступлении серебряных монет в Латвию вплоть до XII в., несмотря на начав­шийся в Западной Европе кризис монетного обращения. Хотя опре­деленная часть монет употребля­лась в качестве подвесок в ожерелья, подавляющее большинство их ис­пользовалось по прямому назначению[86].

Вместе с тем спрос населения в основном удовлетворялся произво­ди­мыми в ре­гионе товарами ремесленного производства, необходимыми как для ведения хозяйства, так и для военных целей (предметы вооруже­ния). Об уровне металлургического и куз­нечного производства свидетель­ствуют данные о зна­комстве здешних мастеров с про­изводством стали, об изготовлении комбини­рованных изделий: железных с наварен­ными стальными пластинами. Тщательный анализ археоло­гических данных, связанных с желе­зоделательным производством, позволил заключить, что по уровню тех­ники добычи железа Прибал­тика той поры не ус­тупала Руси и Силезии[87].

Активно развивалось и ювелирное производство: в большом количе­стве произ­водились украшения из бронзы (в том числе – инкрустирован­ные сереб­ряными пла­стинами) и предметы из янтаря. Зафиксирован им­порт сырья (в ча­стности, медных пластин) для местного ювелирного про­изводства с Готланда[88]. Важным элементом скан­динавского влияния явля­ются характерные в то время для ливов «черепаховид­ные» фибулы, про­образом которых были скандинав­ские женские украшения. Со сто­роны Руси отметим адаптированные ливами в качестве украшений так назы­ваемые подвески со знаком Рюриковичей, а, кроме того, употреблявшиеся также в основном в качестве украшений православные крестики и энкол­пионы. Таким образом, исследо­вания 70-х–80-х гг. XX в. вы­явили доста­точно высокий уровень ювелирного искусства и вносят существен­ную по­правку в высказанное в 60-х годах мнение о том, что в ран­несредневеко­вой Прибалтике местное ювелирное мастерство еще не возникло[89].

О степени развития гончарного производства можно судить по доми­ни­рованию на значительной части региона уже с начала XI в. гончарной кера­мики. Уже с первой половины XI в. в некоторых районах, например, у даугав­ских ливов, лепная керамика изготовлялась только в ритуальных целях. Появ­ление же примитивного круга датиру­ется X в. Эти заключения также корректи­руют прежние выводы о постепенном рас­пространении гончарного круга в Прибалтике из восточных районов в западные лишь в XI в.[90]

На основании комплексного изучения источников исследователи су­дят о ста­новлении в регионе классового (раннефеодального) общества, на­чиная с се­р. – втор. пол. X в. Чрезвычайно продуктивным в этой связи явля­ется комплексное археологическое изучение упоминаемых в древнейших пись­менных источниках укреп­ленных центров областей и принадлежащей им ок­руги. В это время появляются хо­рошо укрепленные городища-замки. Вокруг них складываются поселения, жители ко­торых помимо сельского хозяйства за­нимались ремеслом и торговлей. Однако археоло­гически поселения у городищ изучены много хуже, чем горо­дища, поэтому решить вопрос о том, носили ли они преимущественно ре­месленный или сельскохозяйствен­ный характер, пока невозможно.

Социальная стратификация общества хорошо фиксируется также архео­логами по материалам погребальных памятников. В настоящее время принята точка зрения Я. Зутиса о том, что во главе княжеств и дру­гих крупных государ­ственных образований стояли «князья» и «вожди», главами областей были «старейшины», «старейшины ок­руги». К предста­вителям местной знати отно­сились также «благородные», «лучшие люди», «богатые», «знатные», извест­ные по письменным источникам. Бесправ­ными в политическом отношении были так называемые «калпы», рабо­тавшие в хозяйствах земледельцев или как патриархальные рабы (среди них были и военнопленные), или как зависимые люди, наделенные участ­ком земли. Последние образовывали категорию частно­зависимого населе­ния раннефеодального общества[91].

Социально-политическое развитие общества шло неодинаковыми тем­пами в разных районах региона. Кроме того, к концу XII в. наметилось движе­ние в направле­нии нескольких форм раннефеодальных государст­венных обра­зований. У латгалов среднего течения Западной Двины в ста­дии становления находились два раннефеодальных княжества: Кукенойс (Кокнесе) и Герцике (Ерсика), вассальные Полоцку. В том же направле­нии, хотя и с некоторым от­ставанием, двигались северные латгалы из об­ластей Талава и Адзеле. Черты раннефеодальных монархий усматрива­ются и в развитии других народов ре­гиона (ливы, латгалы, земгалы). Только у куршей в приморских областях, а также у эстов в западных зем­лях по берегу Балтийского моря и на острове Саа­ремаа складывались предпосылки для образования феодальных республик[92].

Сказанное нельзя не учитывать при объяснении избирательности в дейст­виях крестоносцев. Но подчеркнем и еще одну важную особенность начального этапа вторжения: сведениями о народах, заселявших Восточ­ную Прибалтику, крестоносцы практически не располагали. По выражению Дж. К. Райта, «в эпоху крестовых походов Восточная и Се­веро-Восточная Европа представлялась жителям Запада столь же туман­ным краем, как Центральная Азия…»[93].

1.2 ВЗАИМООТНОШЕНИЯ НАРОДОВ ВОСТОЧНОЙ

ПРИБАЛТИКИ И РУСИ В X-XII вв.

С рубежа I–II тыс. развитие восточноприбалтийских наро­дов шло в условиях установления в регионе политического господства Древней Руси, распростра­нявшегося из трех центров. Письменные источ­ники (русские лето­писи) сообщают о походах за данью из Киева в земли литовцев и ятвягов уже с кон. X в.

С 30-х гг. XI в. начинается продвижение русских дружин из Новго­рода в районы Восточной и Южной Эстонии. К концу XII в. новгородцы собирали дань с большей части Эстонии (за исключением, вероятно, за­падных областей и островов), а также с областей северных латгалов – То­лова (совр. лат. Талавы), Очела (Адзеле) и Имеры. Расширение сферы даннического интереса Руси в се­верных районах Восточной Прибалтики было продолжением процесса посте­пенной колонизации финских народов к востоку от р. Нарвы и Чудского озера. Это направление колонизации было вполне естественно, ибо Псков и Новгород стремились обеспечить себе более прямой водный и сухопутный путь через Юрьев. Заморская торговля всегда занимала видное место в хозяйственной жизни этих горо­дов, поэтому они использовали свое политическое и военной влияние или господство в Эстонии в первую очередь для того, чтобы обеспе­чить себе наиболее благоприятные условия в торговых сношениях с Готландом, Да­нией и Любеком.

Первое упоминание об Очеле относится к 1111 г. Поход туда князя Мстислава с новгородцами совпадает по времени с возобновлением насту­пле­ния из Новгорода на юго-восточные районы обитания эстов. Можно предполо­жить, что с того времени начинается более или менее регулярный сбор дани с Очелы. Вероятно, тогда же в данническую зависимость от Нов­города попадает и Толова. Под 1179 г. известно о разорении Очелы новгородцами во главе с князем Мстиславом Ростисла­вичем. При этом нужно учитывать то, что латгалы находились в весьма враждебных отноше­ниях с соседними эстами. Вполне возможно, что Псков выступал опреде­ленным гарантом как внутренней, так и внешней стабильности в Толове и Очеле. Для псковичей же привлекательным, помимо дани, должно было быть то, что через эти земли проходил основной путь, соединявший Псков с устьем Даугавы[94]. Обоюдный интерес, думается, спо­собствовал установлению более или менее прочных связей между Псковом и северо-латгальской знатью.

Народы из районов бассейна Западной Двины (Даугавы) попали в данни­ческую зависимость от Полоцка примерно в середине XI в. в годы правления князя Всеслава Брячиславича (1044–1064)[95]. , а позже и ­сеев справедливо связывали распространение полоцкой дани на северо-за­пад с тем, что со второй половины XI в. расширение влияния Полоцка на север и восток вплотную столкнулось с противодей­ствием других русских княжеств[96]. Эти годы считаются временем накопле­ния сил Всеслава, активно включивше­гося затем в общерусские междоусо­бицы. Логично предположить, что, собира­ясь начать длительную борьбу с Новгородом, Псковом и Киевом, Всеслав по­старался закрепить за Полоц­ком земли по Западной Двине, тем более что со второй четверти XI в. ак­тивизируется политика Киева и Новгорода в западном и северо-западном направлениях: с 1030 по 1060 г. летопись зафиксировала во­семь походов киевлян, новгородцев и псковичей на ятвягов, литву, голядь, эс­тов и емь[97]. Таким образом, у полоцкого князя были веские причины торопиться включить земли ливов, земгалов, куршей и латгалов в сферу своего влия­ния, пока его соперники не сделали этого с юга и севера.

В последующие почти 40 лет (вплоть до смерти Всеслава в 1101 г.), когда полоцкий князь был всецело поглощен русскими делами, сбор дани с народов Латвии мог не всегда осуществляться регулярно, а порой и пре­кращаться. По­сле смерти Всеслава его сыновья пытаются подтвердить или, если надо, восста­новить данническую зависимость этих народов от Полоцка. Однако попытка включить в сферу даннических интересов По­лоцка земгалов закончилась не­удачно. В 1106 г. земгалы разбили дружины сыновей полоцкого князя Всеслава и практически освободились от рус­ской дани[98].

На протяжении всего XII в. история ливов довольно тесно связана с Ру­сью, хотя надо признать справедливым мнение, что русские князья не вмеши­вались во внутреннюю жизнь зависимых от них народов, лишь бы те платили им дань[99]. Нахождение же самого Полоцка на западно-двин­ском пути можно счи­тать одной из основных причин борьбы за влияние в княжестве в XII в. ме­жду смоленскими и черниговскими князь­ями, ибо победитель получал ряд важ­ных преимуществ и торгового, и военно-стра­тегического характера. Периоди­чески военные отряды ливов использова­лись Полоцком при решении внутри­русских дел. Так, согласно сообщению Ипатьевской летописи, в походе 1180 г. киевских и черниговских князей против Давида Смоленского участвовал «Все­слав с полочаны, с ними же бяхоуть и Либь…»[100].

В начале XII в. летописец называл русскими данниками также и куршей (корсь)[101]. Но это – единственное упоминание, и из него не ясно, кому именно – Киеву или Полоцку – курши платили дань.

Возможности для упрочения политического влияния Древней Руси были более реальными в тех частях региона, где оно могло подкрепляться интере­сами местной знати. У народов Восточной Прибалтики, где процесс становле­ния классового общества проходил более быстрыми темпами, сильнее сказыва­лись социальные противоречия. Это заставляло еще не окрепшие политические верхи общества искать поддержку своей власти на стороне. Кроме того, шла борьба за власть между разными народами региона, что часто приводило к воо­руженным столкновениям. Все назван­ные обстоятельства вынуждали местную аристократию мириться с зави­симостью от Руси и рассматривать опору на рус­ские княжества и земли как гарантию внутренней и внешней стабильности в подвластных этой власти землях.

Каким же образом проходил сбор дани?

Выплата дани происходила, скорее всего, ежегодно. По крайней мере, на таких условиях рижский епископ согласился в 1210 г. выплачивать По­лоцку дань за ливов[102]. Ар­нольд Любекский, осведомленный о положении дел в Прибал­тике, говорит в своей хронике, что полоцкий князь собирал дань с ливов «время от вре­мени»[103]. Дань собиралась «с плуга», как было принято на Руси уже в X в.[104] Надо полагать, что сбор дани осуществлялся традицион­ным на Руси обра­зом, т. е. в определенных местах ее принимали местные власти и под кон­тролем русских данщиков доставляли в опорные пункты русского управления[105]. Местами сбора дани были замки старейшин окру­гов. Владельцы же замков принимали дань, оставляя себе часть доходов и тем самым, включаясь в рас­пределение государственных доходов Древней Руси. Вполне вероятно, что к концу XII в., когда уже практически сложи­лись два крупных территориально-политических объединения ливов – об­ласти на Даугаве и Гауе, дань из округов поступала в центры этих об­лас­тей (в начале XIII в. – в замки Гольм и Турайда), а оттуда доставлялась в Кокнесе – ближайший к землям ливов центр вассаль­ного Полоцку лат­гальского княжества. Каких-либо свидетельств того, что опорные пункты русской власти были в самой Либии, у нас нет. Весьма воз­можно, что сбор дани производился по погостам. Отметим в этой связи, что в латышском языке имеется слово pagasts, явно происходящее от русского «по­гост».

В каком же размере выплачивалась дань?

Из-за отсутствия источни­ков нет возможности определить различные статьи и повинности, вхо­дившие в состав дани, уплачиваемой видимо в основ­ном натурой. Так, в 1198 г. ливы разбитые крестоносцами вынуждены были да­вать священни­кам на «содержание каждому меру хлеба с плуга»[106]. Считается, что первоначально установленный крестоносцами налог, очевидно, соответст­вовал принятому здесь зерновому налогу, выплачиваемому в качестве дани По­лоцку. По-видимому, так же одной из главных статей дани были меха. На осно­вании разрозненных данных, встречающихся в летописях, можно лишь догады­ваться, что дань, уплачиваемая деньгами или сереб­ром, была также распро­страненным явлением. Так, в 50-е гг. XI в. новго­родский князь Изяслав Яросла­вич наложил на население эстонской земли Сакала (сосолы) дань в размере 2 тыс. гривен ежегодно. Позднее, в 1210 г. новго­родские войска взяли с эстов 400 марок ногат[107]. Здесь соединены еди­ницы русской и немецкой денежно-весовых систем. Марка ногат – веро­ятно, марка в серебряных моне­тах. 1 серебряная мо­нета равнялась по весу 1 новгородской гривне и составляла 200 г серебра[108]. Таким образом, новгородцы взяли с эстов 4 кг серебра. Очевидно, запасы серебра в Эстонии накапливались не только в результате морских набегов, но имели своим источником также торговлю.

Подобные взаимоотношения с Русью выработались у ливов, латгалов, воз­можно, у жителей некоторых восточнолитовских областей. В таких по­литиче­ских условиях сложились вассальные Полоцку раннефеодальные латгальские княжества Кукенойс и Герцике, что, однако, не дает основа­ния считать их рус­скими государственными обра­зованиями[109].

В историографии до сих пор нет единого мнения по поводу происхо­жде­ния правителей этих княжеств[110]. Разумеется, данный вопрос не явля­ется опреде­ляющим при изучении латгальской государственности, но без его решения представление о политической ситуации на Даугаве на рубеже XII–XIII вв. не может быть полным. Так правитель ранне­феодального княжества на Западной Двине Кукенойс Ветсеке (также: Ви­есцека, Весцека) считался еще в XIX в., как в немецко-прибалтийской, так и в русской исторической литературе (мнение, разделяе­мое также некоторыми ла­тышскими исследователями), русским князем из по­лоцкой или смолен­ской княжеских династий. Тем более что в Новгородской ле­тописи он упо­минается под именем Вячко. Согласно другому мнению (в основ­ном – в работах латышских историков – А. Швабе и др.), Ветсеке происходил из латгальской феодализирующейся знати. Его имя с латышского языка пе­ре­водится как «Старший», «Старшой».

Формирование основ государственности в Кукенойсе было ускорено в результате тесных контактов с Полоцкой землей. Археологически не подтвер­ждается высказанное еще в XIX в. в историографии (И. Сапунов, Ф. Балодис и др.) предположение о том, что замок Кукенойс был основан русскими как фор­пост русской торговли и политического господства на Западной Двине. Архео­логические находки свидетельствуют о том, что из­начально здесь было поселе­ние местных жителей – латгалов. Городище располагалось на высоком берегу Западной Двины у впадения в нее поро­жистой реки Кокны (Персы) в 338 км от Полоцка. Название «Кукенойс», возможно, имеет финноязычное происхожде­ние, усвоенное от соседних ли­вов, и означает поселение на высокой скале над водопадом. В конце XII – начале XIII в. зафиксированы следы пребывания в замке также и русских, в том числе найдены вещи, которые могли принадле­жать пред­ставите­лям русской княжеской администрации. Население же по­сада состояло только из латгалов и этнически близких им селов.

Такие же споры вызывает правитель Герцике (Герцеке) Виссевалде (также: Висцевалде, Виссевалдус) вассал князя Полоцка. В русских источ­никах он не упоминается. В исторической литературе XIX в. существовало мнение о том, что это русский князь Всеволод из рода полоцких или смо­ленских князей. Согласно другому мнению, князь происходил из латгаль­ской феодализирую­щейся знати. Его имя соответст­вует латышскому имени «Висвалдис», что означает «владеющий всем» и является аналогом русскому «Всеволод».

Владением этого князя, как было уже сказано выше, является замок Гер­цике (совр. латыш. – Ерсика), который располагался на правом, высо­ком, бе­регу в среднем течении Западной Двины. Согласно принятому в на­учной лите­ратуре мнению, центр княжества, город и замок, находился на месте нынешнего городища около хутора Шлосберг. В русских документах замок не упомина­ется. В историографии существует мнение, сложившееся еще в XIX в., что за­мок Герцике был построен как опорный пункт рус­ского господства и русской торговый центр в среднем течении Западной Двины в VIII–IX вв. Однако, судя по данным многолетних археологиче­ских раскопок, поселение на высоком холме над Двиной возникло еще в период раннего металла (II тыс. до н. э. – I в. н. э.). Жителями его были балты, а также, в ранние периоды, вероятно, прибал­тийские финны. Следы постоянного пребывания здесь русского населения не обнаружены. К рубежу XII–XIII вв. это был хорошо укрепленный замок с большим тор­гово-ремесленным поселением – посадом. С трех сторон городище имело крутые склоны, а с напольной стороны было защищено дугообразным ва­лом. Выявлены мощные деревянные укрепления. Площадь укрепленного по­селения составляла 7500 кв. м. За валами находилась обширная неукре­пленная часть. Поселение было тесно застроено бревенчатыми сру­бами с печами-ка­менками[111]. Подавляющее большинство населения составляли латгалы.

Формирование государственности в Герцике происходило по мере соци­ального и политического развития местного латгальского общества, но под сильным влиянием Древней Руси. К началу крестоносного завоева­ния Восточ­ной Прибалтики Герцике – раннефеодальное княжество, вас­сальное Полоцку. Но в первые годы XIII в., оставаясь данником Полоцка, княжество было больше связано с литовцами. Княжество занимало об­ширную территорию к северу от Западной Двины, а также небольшие рай­оны на южном берегу реки, состояло из пяти округов, три из которых к приходу крестоносцев были православными. Однако счи­тает, что в начале XIII века Ерсикское княжество состояло из девяти рай­онов – это замковые округа Аутине, Цесвайне, Алене, Цердене (Гердене), Негесте, Марциена, Лепене, Асоте и Бебернине. Локализа­ция этих округов показывает, что территория княжества в очертании составляла треуголь­ник, ориентированный с северо-запада на юго-восток с площадью ок. 6000 кв. км[112]. Анализ письменных источников показывает, что в начале XIII в. зависимость всех перечисленных замков от центра княжества была неоди­нако­вой. В наибольшей зависимости находились замковые округа к вос­току от реки Айвиексте, а земли к западу (Ау­тине, Цесвайне и др.), бывшие в свое время в вассальной зависимости от Ерсике, в начале XIII в. были сравнительно само­стоятельны и заключали союзы с другими правите­лями[113].

Более сложными были отношения Руси с другими народами Восточ­ной Прибалтики. Новгородцам, судя по всему, не удалось достичь взаимо­понима­ния с эстонской социальной верхушкой. В 1030 г. русские дружины заняли эс­тонское укрепление на месте современного Тарту и построили русскую кре­пость Юрьев. Именно к этому периоду относится третий строительный период, когда насыпь вала, была укреплена толстым слоем глины и обновлены дере­вянные сооружения на ней. ПВЛ по этому поводу сооб­щает: «… иде Ярослав на чюдь, и победи я, и по­стави градъ Юрьев» [114]. Однако эстонские археологи полагают, что в Юрьеве (Тарту) до похода князя Ярослава существовало местное ремесленное и торговое поселение, которое постепенно эволюционировало в раннесредневековый город[115]. Князь Ярослав не основал го­род, а пере­строил, усилил его, значительно расширил его культурные связи с Русью.

В 1?) – 1061 гг. новгородский князь Изяслав Ярославич пы­тался рас­пространить власть Новгорода на другие эстонские племена и взял замок Кеденпэ (Ке­дипив). Не без участия некоторых эстонских ноби­лей была уста­новлена административная власть Новгорода над восточной эстонской землей Уганди, где находились Юрьев (Тарту) и Медвежья го­лова (Отепя), и южной землей Сакала (сосолы – в русских летописях). Од­нако включение эстонских земель в данническую сферу Новгорода не при­водило к более или менее проч­ному контролю над территорией. Эта власть кончилась уже через 30 лет – после восстания сосолов, поддержанного в земле Уганди. Представители Новгорода были изгнаны в 1061 г. и из Юрь­ева, и, судя по источникам, постоянно пребы­вавших в городе представите­лей княжеской администрации больше не было. Правда, археологические находки позволяют предполагать существование в го­роде русского квар­тала – постоянно живущих здесь в XII в. русских ремеслен­ников и торгов­цев.

В 60-х и 70-х гг. XII в. Новгород и Псков были вынуждены придер­жи­ваться оборонительной политики по отношению к эстам. Походы за да­нью в Эстонию вызывали активное сопротивление эстов и ответные на­беги, в основ­ном на псковские земли и сам Псков[116].

К 70-м гг. XII в. в Европе оставался лишь один регион, где христиан­ство еще не стало господствующий религией. В восточной части Балтики – в Фин­ляндии, а также в землях древних пруссов и народов современных Латвии, Литвы и Эстонии преобла­дающим оставалось язычество. Христи­анство – как православие, так и католичество, было известно местным на­родам со второй половины XI в.

Установлению русского влияния в регионе способствовало проникнове­нию сюда православия. По замечанию , знаком­ство с пра­вославием хронологически совпадает со временем становления здесь раннефе­одальных отношений, когда формирование эксплуататор­ского класса уже дос­тигло стадии, требующей идеологического обоснова­ния власти социальных верхов над соплеменниками[117]. Судя по археологическим данным, в XII в. право­славие было распространено шире, чем католичество, но оно усваивалось почти исключительно в среде формирую­щегося класса феодалов, не затрагивая низ­ших слоев местного населения.

О существовании православных христиан в Латвии к приходу кре­стонос­цев сообщает «Хроника Ливонии» Генриха Латвийского. В первую очередь православие утвердилось в латгальских княжествах Герцике и Кукенойс. В обоих замках были православные церкви[118]. Так под 1209 г. упоминается о разоре­нии рыцарями православных церквей в Ерсике. О церквах в Кокнесе не говорится. Однако в результате археологических ра­бот на Кокнесском горо­дище были найдены остатки каменной постройки XII в. Открыты также настил пола из доломитного камня и каменные ступени, устроенные при входе в здании. По всей видимости, это было православное сакральное строе­ние. В пользу данной гипотезы го­ворит и находка недалеко от постройки фраг­мента колокола. Существова­ние церквей, естественно, предполагает и наличие православного духовен­ства. Наличие в Ерсике и Кокнесе церквей предполагает знакомство с православным вероучением, обрядами и праздниками различных слоев населения этих центров, а также приезжавших сюда жителей сельской ок­руги – можно предположить – наиболее состоятельной ее части: общинной вер­хушки и обособившихся от общины земледельцев-мызников.

В настоящее время более чем на 80 археологических памятниках Латвии встречены предметы, являющиеся атрибутами христианского культа: крестики, медальоны с изображением св. Георгия, энколпионы. Появление их связывается с проникновением на территорию Латвии пра­вославия с Руси. Правда, в мо­гильниках они встречены исключительно в женских и детских (девочек) погре­бениях в составе ожерелья по несколько одинаковых предметов сразу. Это ука­зывает на использование их в каче­стве предметов украшения, не отражавших религиозную принадлежность погребенных. О том же, по мнению Э. Мугуре­вича, говорит местное изго­товление крестиков, при котором была заимствована только форма изде­лия, а оформление соответствовало прибалтий­ским художе­ственным ка­нонам[119]. То есть, находки атрибутов культа не могут служить показа­телем реального уровня христианизации в Латвии, хотя, безус­ловно, ука­зывают на весьма широкое знакомство населения с православием.

Показателем укоренения православия преимущественно в элитар­ных кру­гах местного общества является то обстоятельство, что подав­ляющее большин­ство находок предметов культа происходит с городищ – замков раннефеодаль­ной знати, а также из богатых погребений. Важным свидетельством распро­странения православия в Латвии служат данные лингвистики. Значительная часть церковной терминологии в Латвии имеет православное происхождение. В основном это термины, связанные с вероучением и православной обрядно­стью[120].

Территория наибольшего распространения православия в Латвии по ис­точникам определяется довольно четко. Это, во-первых, как уже отме­чалось выше Ерсикское и Кокнесское княжества. Очевидно, православ­ными были кня­зья Кукенойса и Герцике и их ближайшее окружение, а также некоторые горо­жане[121].

Хроника Генриха сообщает о том, что в Кокнесе и Ерсике жили рус­ские. Это подтверждается и археологическими исследованиями. Хронист называет Кокнесе «русским замком», а Ерсику – «русским городом». Ар­хеологический материал с Кокнесского городища также указывает на зна­чительное количество здесь русского населения. В Ерсике же, по данным раскопок, подавляющее большинство населения было латгальским. По-видимому, «русские» в хронике – не только этническое, но и религиозное определение. Так хронист обозначает всех православных, а всех католиков независимо от их этнической принадлеж­ности – «латинянами». Вполне допустимо, что и под «русскими» из замка Кок­несе хронист разумеет как русских по происхождению, так и право­славных лат­галов в отличие от латгалов и селов из предградья Кокнесе, среди которых пра­вославных было, видимо, весьма мало. Примечательно, что на предградье в от­личие от городища не найдено ни одного крестика.

«Хроника Ливонии» сообщает и о распространении православия в Талаве – крупном предгосударственном объединении у северных латгалов. По рас­сказу хрониста, жители области Имера (на севере Латвии) в начале 1208 г. бро­сали жребий, чтобы узнать, принять ли им христианство от рус­ских, которые «в свое время» приходили крестить их данников-латгалов в соседней земле Та­лаве, или католичество из Риги. Что скрывается за вы­ражением «в свое время», не ясно. Судя по содержанию хроники, в Талаве в начале XIII в. уже существо­вала наследственная верховная власть и скла­дывалась феодальная иерархия[122]. Логично предположить в связи с этим, что социаль­ная верхушка Талавы при­няла православие из Пскова еще до немецко-католического завоевания, скорее всего, незадолго до его начала. Но не исключено, что Талава была крещена уже после начала за­воевания. Этот акт отвечал бы намерениям Новгородской фео­дальной республики предотвратить проникновение крестоносцев в подвласт­ные русским прибалтийские земли, так как крещение означало тогда и поли­ти­ческое гос­подство. Правители же Талавы, принимая православие, воз­можно, надеялись зару­читься поддержкой русских в отражении натиска крестоносцев.

О церквах и православных священниках в Талаве известий нет. Ду­мается, что проповедь христианства проводилась русскими священни­ками, прибыв­шими сюда вместе с отрядами сборщиков дани.

Теоретически возможно, что в целях сохранения прав на свои данни­че­ские тер­ритории в ходе продвижения крестоносцев в глубь страны пско­вичи крестили и другую северолатгальскую область – Очела, и восточную пригра­ничную с Русью часть Латгалии, из­вестную в источниках как «Латигола».

Подобные примеры крещения русскими в целях закрепления поли­тиче­ского господства известны и в Эстонии, и в Восточной Финляндии, причем да­леко не всегда крещение проходило мирно. Так, в 1210 г. новго­родцы осадили эстонский замок Отепя, жители которого были данниками Новгорода, и «кре­стили некоторых из них своим крещением». Этот эпизод опровергает мнение русской историографии XIX в. об исклю­чительно мирном распространении православия. В условиях начавшейся кресто­носной агрессии в Финляндии нов­городское духовенство начинает прояв­лять большую актив­ность с целью хри­стианизации карел, которые в 1227 г. были практически полностью крещены. В XII – начале XIII в. правосла­вие начало распространяться и у финских племен еми, однако темпы его усвоения задерживались из-за встречной деятельности здесь шведского католического духовенства[123].

В годы борьбы прибалтийских народов за независимость православ­ные миссио­неры даже, как кажется, активизировали свою деятельность в Латвии. Их проповеди, судя по документам, пользовались достаточно большим внима­нием у населения. Пра­вославие рассматривалось в мест­ной среде как своеоб­разный союзник в борьбе с Орде­ном и католической церковью. Опасаясь влия­ния православия, рижский епископ жа­ловался в Рим на русских, которые посе­ляются в Ливонии, проклинают католиче­ство, призывают коренных жителей не соблюдать католические праздники и посты, растор­гают заключенные по като­лическому обряду браки между неофитами. Здесь прямое указание на деятель­ность православных миссио­неров, ибо только духов­ные лица могли расторгать заключенные церко­вью браки. В ответной булле от 8 февраля 1222 г. папа Го­норий III предпи­сывал заставлять этих русских сле­довать католическому об­ряду в тех слу­чаях, когда он расходился с православным[124]. Кстати говоря, в гра­моте неоднократно подчеркивается мысль о направленности ее не против пра­вославия как такового, а лишь против расхождений в ритуале. Хотя ре­ально в деталях ритуала за­ключались существенные разногласия между конфессиями, содержание документа не дает оснований обвинять папу в гонении на право­славных христиан и позволяет Рим­ской курии сохранить имидж защитницы христианства в целом.

Существование русского квартала в Тарту (Юрьеве) предпола­гало и на­личие там православной церкви. Но нельзя сказать, насколько широко христи­анство могло распространиться в среде здешних эстов[125]. Судя по археологиче­ским данным, в XII в. в подавляющем большинстве язычниками оста­вались и финноязычные народы, жившие на территории новгородского государства: ка­релы, водь и ижора. Насильственное креще­ние населения даннических облас­тей не было характерно для политики Древней Руси (если для этого не было особых условий). Хронист XIII в. Генрих Латвийский, находясь, видимо, под влиянием активной мис­сио­нерской деятельности католического духовенства в Прибалтике, утвер­ждал, что у «русских королей» не было в обычае осуществ­лять крещение подвластного населения, а главным был сбор дани.

Период активной деятельности русской церкви в Ливонии был весьма не­долог. Наступление орд Батыя на русские земли, сделавшее нере­альной серьез­ную борьбу Руси за Прибалтику, постепенное упрочение по­зиций Ордена и ка­толической церкви прервали, надо думать, деятельность православных миссио­неров в крае.

Таким образом, следует признать справедливым существующее в ис­то­риогра­фии мнение о длительной традиции православия в Латвии до на­чала не­мецко-католи­ческой миссионерской деятельности.

Распространявшееся с конца XI в. как религия складывавшегося господ­ствую­щего класса православие в период завоевания края стало на­ряду с языче­ством идеоло­гической опорой национально-освободительной борьбы народов Прибалтики.

Противостояние между католичеством и православием выявилось ещё до официального раскола церквей 1054 г. Одним из традиционных направлений политики римских пап было стремление стать единственным духовным лидером всего христианского мира. Причины этих притяза­ний были как политические, так и религиозные. Католическая церковь изначально являлась единым центром, и представляла собой воплощение идеи средневекового универсализма, в которой власть папы изображалась единственной во всем христианском мире. В то же время православие представляет собой собор реально существующих автокефальных (независимых) церквей, которые стремятся сохранить существующий статус-кво.

В Западной Европе Прибалтийский регион признавался под сюзере­ните­том Руси, и это несмотря на то, что здесь большинство населения при­держива­лась языческих традиций. Для деятельности православной церкви по «искоре­нению язычества» является характерным отсутствие организа­ционных меро­приятий с целью массовой христианизации населения. Про­поведь христианства русскими православными миссионерами велась вяло и нерегулярно. Вероятно, это было связано с православной традицией, со­гласно которой русские миссио­неры не проявляли интереса к обращению в христианство соседних племен и народов, придерживающихся еще язы­ческих верований. С момента крещения славянские книжники красной нитью проводят мысль о том, что появились «новые люди» (Илларион, «Слово о Законе и Благодати») – христиане. Их-то земля и призвана стать избранной, недаром русские летописцы намеревались поведать о том, «како избьра Богъ страну нашю на последьнее время». При этом пределы избранной земли, в которой обитают люди, подлежащие спасе­нию на Страшном Суде, то сужаются, то несколько расширяются, прежде чем принять конфигурацию, которую летописец и именует Русской землей.