Русские земли и политика католических миссий и рыцарских орденов в восточной Прибалтике в XII-XIII вв (стр. 9 )

Таким образом, ни датчане, ни Ливонский орден летом 1238 г. не были готовы к наступлению на русские земли. И вряд ли столь опытный и трезвый политик, коим был легат Вильгельм Моденский, стал бы поднимать вопрос о планах скорейшего совместного выступления против Руси. К тому же нет ни одного документа папской курии рубежа 30-40-х гг., который призывал бы и давал разрешение на крестовый поход против новгородской Руси.

полагал, что указанием на существование единого плана наступления крестоносцев может служить практически одновременное появление шведов в низовьях Невы и ливонского войска под Изборском[367]. Это доказательство принимает и . Однако с учетом даты падения Изборска, называемой псковским летописцем 16 сентября[368], разница между этими походами составляет два месяца, что говорит не в пользу их одновременности. Чтобы сгладить это несоответствие, рассуждал о том, что ливонское войско должно было выйти из Дорпата (Дерпта, Тарту) не позже 1 сентября, а сбор крестоносцев в Ливонии начался еще до Невской битвы, примерно тогда же, когда и сбор шведов для похода на Неву. На этом основании он делал вывод, что оба похода были запланированы на одно время, но немцы несколько задержались[369]. Но даже если допустить, что шведы, отправившиеся к русским берегам не позже конца июня, собирались в поход значительно быстрее ливонцев, без объяснения возможной причины столь длительной задержки предположение остается бездоказательным.

ссылался на то, что при отсутствии постоянной связи между руководителями нападающих сторон о точном совпадении в датах не могло быть и речи[370]. Тем не менее, источники свидетельствуют о том, что существовал опыт совместных выступлений, когда для сбора войск в назначенном заранее месте встречи предусматривался очень небольшой промежуток времени. Встречу приурочивали к определенной дате, чаще к какому-либо религиозному празднику. При этом задержка одного из союзников больше чем на десять дней – две недели уже была чревата провалом операции: либо противник успевал собраться с силами, либо начиналась дезорганизация в бездействующем войске, и даже после подхода ожидаемых отрядов планируемое наступление оказывалось невыполним. Так что более точно скоординировать сроки совместного наступления шведов и ливонцев, если бы таковое существовало, было для них вполне допустимо.

Другой аргумент в пользу совместного выступления, приводимый , состоял в том, что для координации действий со шведами ливонцы пошли на Изборск в теплое время года, а не зимой, как было для них привычнее[371]. Однако история покорения Восточной Прибалтики показывает, что крестоносцы совершали как зимние, так и летние (весенние, осенние – если не было распутицы и слякоти) военные экспедиции.

Примерное же совпадение по срокам (в 1240 – начале 1241 г.) походов в новгородские пределы сразу нескольких католических государей было вызвано двумя взаимосвязанными обстоятельствами: слухами о разорении Руси монголо-татарами, что позволяло надеяться на легкую победу, и опасениями быть обойденными соперниками, также претендующими на новгородские и псковские земли[372].

Первыми в поход выступили шведы, которые попытались закрепиться на берегах Невы. Наиболее ранние сведения о Невской битве сохранились в Новгородской Первой летописи и в «».

Думается, нет необходимости приводить подробности хрестоматийно известного всем хода самой Невской битвы, но стоит остановиться на наиболее спорных вопросах этого события.

В историографии до последнего времени не оспаривалось положение о большом по численности шведском войске, пришедшем на Неву[373]. Вместе с тем скандинавские источники об это походе ничего не сообщают. Данный факт пытались объяснить как тем, что поход не был организован официальными шведскими властями[374], так и тем, что шведское войско было малочисленным, а само мероприятие оказалось малозначимым [375]. Отсутствие конкретных указаний не позволяет сделать определенный вывод о численности шведского войска. Возможные его размеры можно представить, сравнив с данными о других походах через Финский залив на Неву и Ладогу. Так, в 1164 г. на Ладоге появился шведский флот численностью в «полушестьдесят», т. е. 55 шнек[376], которые могли вместить несколько более 2 тыс. воинов, т. е. в шведской шнеке помещалось 40 человек[377]. Однако позже в экспедиции шведов в устье Невы в 1300 г., когда была построена крепость Ландскруна («Венец земли»), участвовало только 1100 человек. Причем данное войско также нельзя считать малочисленным, ибо, согласно «Хронике Эрика», в «ледунг вошли лучшие лодки и корабли» [378].

В этом походе кроме шведов участвовали норвежцы, финны, емь (тавасты). В исторической литературе высказывались сомнения по поводу состава шведского войска. Так, и Дж. Линд полагали, что в походе не могли участвовать «мурмане» (норвежцы), которые были тогда во враждебных отношениях со шведами. Линд считает, что упоминание о норвежцах было добавлено в первоначальный текст летописи только в 20-30-х гг. XIV в., когда Швецией и Норвегией управлял один король. сомневался также в том, что в походе 1240 г. участвовали представители народа емь. Они вряд ли стали бы помогать шведам после подавления в середине 30-х гг. восстания против Швеции [379]. Однако этот довод представляется малоубедительным. Во-первых, после признания емью власти Швеции они должны были выполнять т. н. «кровавую десятину». Во-вторых, отношения их (по крайней мере, части этого народа) с Новгородским государством были весьма напряженными, что выражалось в обмене военными походами, последний из которых – неудачное нападение флота еми на Ладогу, имело место в 1228 г.[380]. выдвинул предположение, что сумь и емь особых военных отрядов не составляли, а были, возможно, рабочей силой, которая должна была возвести крепость[381].

Личность «князя» или «короля» (по «Житию»), возглавившего шведское войско, остается неясной. В гг. королем Швеции был Эрик Эриксон Лепсе («Картавый»). Но, как полагают исследователи, войско возглавил не сам король, а его ярл, что больше соответствует «князю» Синодального списка. Вместе с тем в историографии нет единогласия по поводу того, кто командовал шведским войском. По сложившемуся еще с XIX в. мнению, ярлом был Биргер Магнуссон – зять короля. Эту точку зрения, опираясь на т. н. «Рукописание Магнуса, короля Свейского», помещенное в ряде поздних русских летописей под 1347 или 1348 г.[382], разделяли многие представители русской историографии XIX–XX вв., начиная с , а также некоторые финские историки, например, Я. Галлен[383]. К ней в настоящее время склоняется и Дж. Линд[384]. Но в отечественной историографии последних десятилетий принято считать, что командиром шведов был Ульф Фаси – двоюродный брат Биргера[385].

Укажем также на то, что нет полной уверенности в характере шведского похода. Идея о том, что этот поход можно считать крестовым, была выдвинута еще в XIX веке. Те исследователи, которые считали его крестовым, ссылались на участие в нем «пискупов», полагая, что в обычном походе нескольким епископам делать нечего[386]. Все же следует согласиться с замечанием о том, что данное мнение, при очень большой его вероятности, остается гипотетичным ввиду недостатка сведений в источниках[387]. Имена епископов, участвовавших в походе, в источниках не упоминаются. Финский историк XIX в. Г. Рейн предполагал, что в походе участвовал епископ Финляндский Томас. Так же считал и некоторые другие исследователи[388]. С этим мнением не согласен , отметивший, что личное присутствие Томаса в походе не подтверждается источниками[389]. Показательно в этой связи, что в «» об иерархах католической церкви в составе шведского войска вообще не говорится, хотя, учитывая результат битвы, упоминание агиографом о духовном лице в стане потерпевшего поражение противника лишний раз могло бы подчеркнуть преимущество православной церкви. Присутствие же при шведском войске одного епископа известно и в тех случаях, которые трудно связать с крестоносцами[390]. Вполне вероятно поэтому, что сообщение о епископах в Синодальном списке – позднее добавление, отсутствовавшее в первоисточнике рассказа о Невской битве.

В большинстве исторических исследований задержка в устье Ижоры объясняется необходимостью для шведов отдохнуть после тяжелого перехода через Финский залив и перед дальнейшим продвижением вглубь Новгородской земли. Думается, однако, что причину задержки следует искать в том, что шведы планировали построить в устье р. Ижоры опорный пункт для дальнейшего распространения своего влияния в среде местного финноязычного населения[391]. Аналогичные попытки, судя по источникам, до начала XIV в. шведы предпринимали еще дважды: в 1256 г. и в 1300 г., построив крепость Ландскруну в дельте Невы [392].

Нам неизвестен также маршрут продвижения русского войска. Следует согласиться с мнением , что новгородские отряды двигались к устью Ижоры не по Волхову через Ладогу, а сухопутной дорогой. Ладожский же отряд шел отдельно, а соединение русского войска произошло недалеко от места битвы [393]. Однако считает, что участие ладожан в битве объясняется тем, что князь сначала пошел к Ладоге, поскольку считал, что целью шведов является Ладога, как это уже было в 1164 г. Не обнаружив шведов у Ладоги, Александр двинулся на запад, к устью Невы, усилив свое войско отрядом ладожан. Мысль, будто ладожане соединились с Александром где-то по пути к шведскому лагерю, представляется нереальной, поскольку в таком случае ладожанам и новгородцам необходимо было постоянно сноситься между собой, договариваясь о месте и времени встречи, и тратить на это дни, за которые можно было собрать не ладожан, а самих новгородцев[394].

Путанные данные приведены и об общих потерях русских. Указанное число погибших: «20 мужь или мне» (20 человек или менее) представляется заниженным, даже если принять в расчет, что русское войско могло насчитывать всего несколько сот человек [395], а шведы были застигнуты врасплох. Но и это сообщение летописца противоречит следующему далее замечанию, что все новгородцы и ладожане «придоша здрави». По мнению , наибольшие потери в русском войске понесла дружина князя Александра Ярославича [396].

Один из крупнейших специалистов по истории средневековой Руси профессор Оксфордского университета Дж. Феннел основываясь на количестве павших с русской стороны, писал, что Невская битва была заурядным сражением и победа в ней Александра была «мелкой»[397].

Упоминание о малой, т. е. численно небольшой, дружине не означает, что против шведов выступила только дружина самого князя. Князь «укрепил» («нача крепить») свою дружину, вероятно, за счет новгородских гридней – военных отрядов Новгорода, постоянно находившихся на казарменном (или полуказарменном) положении. Кроме них, как следует из дальнейшего рассказа, в войске Александра были и знатные новгородские бояре. По общему же количеству русское войско, по мнению историков, не было многочисленным и уступало шведам[398]. Это подтверждается и сетованием автора «Жития» на то, что князь Александр не имел времени, чтобы сообщить о нападении шведов отцу во Владимир и дождаться от него подкрепления. , правда, приводит конкретные цифры: всего до 1300 человек из Новгорода и 150 конных воинов из Ладоги[399]. Но убедительные основания для этих данных отсутствуют.

Весть о появлении шведов в устье Невы сообщил Александру старейшина ижорской земли Пелгусий, который являлся представителем ижорской феодальной землевладельческой знати [400].

В служебные обязанности Пелгусия в пользу Новгорода входила охрана торговых судов от нападения разбойников в многочисленных рукавах дельты Невы, а, кроме того – предупреждение властей Новгорода в случае появления вблизи берега кораблей с вражескими отрядами. Как кажется, «оба пути», которые стерег Пелгусий, это морской путь – участок побережья до устья Невы, и речной – от устья Невы вверх по течению реки. Таким образом, Пелгусий узнал о подходе шведских кораблей еще до того, как те вошли в Неву, и сразу же послал гонца в Новгород. Поэтому русское войско смогло появиться у места стоянки раньше, чем рассчитывали шведы.

Из текста жития можно сделать вывод о том, что шведы, помимо основного лагеря в устье Ижоры, устроили, по крайней мере, еще один лагерь, выдвинув его по пути предполагаемого подхода русского войска и укрепив рвом. Этот передовой отряд (или отряды) должен был не только задержать русское войско, но и вести наблюдение за подходом русских – по суше и по реке. Разведав расположение этих лагерей, Пелгусий мог тайно провести новгородцев в обход передового стана к основной части шведского войска. Если же русские появились раньше, чем их ждали, то шведы, очевидно, не успели закончить необходимые работы по укреплению лагерей.

Так же неоднозначно трактуется фраза «Жития» о том, что Александр «самому королю възложи печать на лице острымь своим копиемь». По мнению , во время битвы состоялся поединок князя с Ульфом Фаси, во время которого шведский предводитель был ранен в лицо[401]. согласен с тем, что имел место поединок князя со шведским предводителем. Кроме того, как считает исследователь, автор «Жития» намекает здесь на обычай древних римлян ставить знак собственности – клеймо на лицо своего раба, и тем самым дает читателю понять, что предводитель «римлян» попал в положение раба[402]. Это замечание представляется, однако, сомнительным. Во-первых, маловероятно, чтобы агиограф знал подобные тонкости в обычаях рабовладельческого Рима. Кроме того, «римлянами» он называет католиков, духовных подданных Римской курии, ничего общего не имевших с древними римлянами. считает, что слова «възложи печать на лице» надо понимать в иносказательном смысле. «Лицо» – здесь: передовая линия шведского войска, а «печать на лице» – урон, нанесенный русскими конными копейщиками шведскому войску[403]. Думается все же, что агиограф подразумевает поединок шведского командующего с русским князем. Причем это сообщение могло иметь легендарный характер. Сюжет о поединке предводителей или двух знатных воинов, предваряющем столкновение в битве вражеских войск, нередок в средневековой литературе. В данном случае автор «Жития» как бы продолжает развивать идею о рыцарском поединке как проявлении «Божьего суда», который должен показать правоту победившего.

В источниках нет четкого указания на то, на каком берегу р. Ижоры был лагерь шведов. В историографии встречаются предположения как относительно правого[404], так и левого берега[405]. Если верна мысль о том, что шведы собирались строить укрепление, то предпочтительнее первое мнение. Поскольку именно на правом берегу позже возник существующий до сих пор населенный пункт Усть-Ижора, можно предположить, что это место больше подходит для строительства укрепления. Убитые же на левом берегу Ижоры шведы – это, вероятно, команды, отправившиеся для сбора фуража и продовольствия, а, может быть, и заготовки бревен для строительства крепости. Внезапно напасть на них могли ижорские отряды, которыми командовал Пелгусий. Очевидно, информаторы автора «Жития» не знали об отсутствующих в лагере шведах, поэтому обнаружение большого числа убитых врагов в стороне от места сражения было объяснено помощью ангелов.

считает, что перебитые шведы на противоположном берегу Ижоры, скорее всего пали в бою с местными племенами, которые, судя по всему, и были реальными победителями в Невском сражении. Дружина же новгородского князя оказалась для них, видимо, лишь подспорьем…[406].

Можно согласиться с в том, что шведский десант не ставил перед собой задачи по организации полной экономической блокады Руси и захвату берегов Финского залива, как это утверждали советские авторы[407]. Сил для этого было явно маловато. Даже уточнение планов врага в Новгородской первой летописи («хотяче всприяти Ладогу, просто же реку и Новъгородъ и всю область Новгородьскую») по мнению выглядит некоторым преувеличением[408].

По меткому замечанию авторы, стремящиеся представить Невскую битву как незначительное столкновение, не учитывают того, что в планы шведов входило строительство в Ижорской земле в стратегически важном месте такой же опорной крепости, какие строили они в землях суоми и еми-тавастов. Между тем, ранее шведы не предпринимали попыток крепостного строительства на Неве, а следующую сделают только шестьдесят лет спустя, в 1300 г.[409]

Таким образом, причисление шведского похода на Неву в 1240 г. к «крестовым» в свете известных источников представляется недостаточно убедительным. Тем более сомнительно считать его составной частью общего наступления крестоносцев.

Поход ливонцев, закончившийся захватом Пскова в сентябре 1240 г., также сложно считать этапом реализации плана совместного наступления. Старшая Рифмованная хроника, подробно повествующая об этом событии, называет инициатором похода дерптского епископа Германа, который призвал на помощь Ливонский орден и вассалов датского короля. Однако по мере продолжения рассказа хронист – апологет Ливонского ордена – основную заслугу в успехе предприятия приписывает братьям-рыцарям, забывая об остальных его участниках[410]. Вместе с тем вызывает сомнение, что Орден мог послать в этот поход большой отряд, поскольку значительные силы были оттянуты на подавление восстаний эстов и куршей. То, что сведения хроники не слишком точны, очевидно, хотя бы из упоминания в ней в связи с данными событиями магистра Германа Балка, который на самом деле умер в марте 1239 г[411].

Более вероятно, что в походе на Псков в 1240 г. участвовали только братья-рыцари из Вильянди (Феллина), а также вассалы из соседних с Дерптским епископом владений Ордена, т. е. силы, которые обычно поддерживали войско епископа в нападениях на русские земли. Кроме того, считает, что в войске присутствовали крестоносцы, незадолго до этого прибывшие в Ливонию, которые рассчитывали получить за участие в походе ленные владения как на вновь завоеванных русских землях, так и в самой Ливонии (включая Эстонию). На вознаграждение в виде земельных пожалований рассчитывали и лица из вспомогательных служб (кнехты). Как правило, они получали лены не более 1-3 гаков. Среди таких мелких держателей выслуженных ленов могли быть и представители коренных народов Ливонии. Небольшие лены за участие в походах могли получать и командиры пеших отрядов, состоявшие из местных жителей[412].

Командовал орденским войском, скорее, не магистр, а вильяндский командор, который реально был главой Ордена в эстонской части Ливонии[413]. Правда в русской летописи фрагмент, относящийся к захвату крестоносцами Изборска и Пскова в 1240 г., сообщает, что во главе ливонского войска стоял князь Ярослав Владимирович[414]. Однако сомнительно, чтобы князь стоял во главе всего ливонского войска. Думается, в сложившейся ситуации для летописца было важнее рассказать о действиях одиозного князя, чем вспоминать о дерптском епископе или магистре Ливонского ордена. К тому же русский князь со своей дружиной должны были в большей мере, чем остальные нападавшие, запомниться и жителям Изборска, пережившим это событие.

Выступившее на защиту Изборска псковское войско было разгромлено, его воевода Гаврила Гориславич пал в бою. По сообщению всех трех псковских летописей, потери русской стороны в битве под Изборском составили 600 человек. В новгородских летописях эти данные отсутствуют. СРХ сообщает о 800 убитых[415].

Кроме того, летопись сообщает о взятии в качестве заложников сыновей знатных псковичей. Учитывая, что среди псковских бояр были как сторонники, так и противники князя Ярослава и союза с ливонцами, захват заложников должен был существенно повлиять на окончательное решение псковичей сдать город ливонцам. Содержание в плену молодых псковских бояр гарантировало также остававшихся в Пскове ливонцев – немногочисленный отряд (по замечанию автора СРХ) от истребления псковичами[416]. В Пскове были посажены два немецких фогта, очевидно один из которых был представителем епископа, а второй магистра. Их поддерживала часть псковского населения во главе с боярином Твердилой Иванковичем. Но было и много недовольных установившимся немецким господством. Часть их вместе с семьями бежала в Новгород.

Загадкой остается судьба князя Ярослава. Как мы упоминали, он назван среди руководителей крестоносного войска под Изборском, но затем князь на несколько лет исчезает со страниц летописи. Последний раз он упоминается в летописи под 1245 г. во главе новоторжского отряда, отражавшего нападение литовцев на южные районы Новгородского государства. Где же был Ярослав во время сдачи Пскова, ведь согласно летописи, Ярослав не был в Пскове, а потому не мог его сдать? Ливонская хроника, рассказывающая об этих событиях, говорит о некоем князе Герпольте, который передал власть в Пскове немецким судьям-фогтам. В других источниках русский князь Герпольт не упоминается. , вслед за Х. Кельхом и некоторыми другими немецко-прибалтийскими авторами, переводит имя «Gêrpolt» как «Ярополк» и считает его княжеским наместником[417]. Согласно летописи, Псков сдавали бояре, а не князь. Именно поэтому П. фон Остен-Сакен счел, что под именем Герпольт следует понимать посадника Твердилу Иванковича. же предполагал, что им мог быть псковский воевода Гаврила Гориславич[418]. Сомнительно, однако, чтобы имена Твердила или Гаврила могли быть переданы по-немецки как «Герпольт». К тому же в СРХ он назван «королем», т. е. князем, а не фогтом или военным предводителем. Более вероятным, поэтому, представляется мнение и , что князь Герпольт – это Ярослав Владимирович, сын князя Псковского Владимира Мстиславича[419], известный в источниках как Герцеслав (Gerceslawe – ГЛ, XXII, 4) и Гереслав. Вполне вероятно, что Ярослав вынужден был согласиться и на то, чтобы признать себя вассалом епископа Дерпта.

Правда, «Герпольт» с бóльшим основанием можно перевести как «Ярополк», а не «Ярослав». Не исключено, что ошибка в имени произошла в предполагаемых Дерптских анналах, которыми пользовался автор СРХ. Вместе с тем вполне допустимо, что Герпольтом-Ярополком звали сына Ярослава от его первой жены, ливонской немки, убившего свою мачеху.

Под 1243 г. летопись рассказывает о чуде на могиле жены князя Ярослава Владимировича, убитой пасынком в Медвежьей голове (т. е. Отепя) и похороненной в Пскове в монастыре св. Иоанна – усыпальнице псковских князей[420]. Исходя из текста данной статьи летописи, можно заключить, что речь идет о могиле второй жены князя Ярослава Владимировича, которая происходила, скорее всего, из знатного псковского боярского рода. В новгородских летописях имя княгини не упоминается, но в некоторых поздних источниках ее называют Евпраксией или Ефросиньей. Пока Ярослав пытался силой вернуть себе права на псковское княжение, его жена находилась в Отепя, где и была убита сыном своего мужа от первого брака. Первая же жена Ярослава, как обоснованно считают исследователи, была немкой. Их сын жил в Отепя или каком-либо другом замке Восточной Эстонии, воспитывался ливонскими родственниками в католическом духе и был настроен против православной мачехи. Что послужило причиной убийства им мачехи, неизвестно. Возможно, княгиня не скрывала отрицательного отношения к усилению ливонского присутствия в Псковской земле и тем самым оказывала нежелательное для дерптцев влияние на Ярослава. Не исключено также, что княгиня ожидала ребенка. Поэтому княжич (не без влияния ливонских родственников) решил таким образом избавиться от возможного наследника на псковский стол. Сомнительно, чтобы убийство княгини произошло тогда, когда Ярослав находился в Ливонии. Убийство, скорее всего, произошло после взятия Изборска в 1240 г. и во время осады Пскова, когда обретение Ярославом Владимировичем псковского княжения (а, следовательно, и передача его по наследству) казалось делом решенным. Известие об этой трагедии могло явиться столь сильным потрясением для князя Ярослава Владимировича, что повлияло на его намерение княжить в Пскове, опираясь на союз с Ливонией. Этим объясняется отсутствие его в Пскове во время передачи власти в городе немцам и возвращение на службу к новгородскому князю[421]. Вместо Ярослава, отказавшегося после смерти жены продолжать дальнейшую борьбу за Псков, ливонцы, захватив город, могли посадить на псковский княжеский стол его сына, который и передал управление Псковом немецким наместникам. Следовательно, была соблюдена видимость законности установления ливонской власти в Пскове. Таким образом, если наши рассуждения верны, то логичен и вывод: Герпольт, или по-русски «Ярополк», – сын Ярослава Владимировича.

Итак, детальное исследование источников свидетельствует о локальном характере каждого из двух рассмотренных походов – на Неву и на Псков. И в том, и в другом случае их организаторы и участники преследовали сугубо конкретные цели. Хотя успех этих военных экспедиций, безусловно, расширил бы на восток сферу влияния папской курии, говорить о приведении в исполнение заранее намеченного ею плана вряд ли есть основания. Хронологическая же близость обоих походов, думается, связана с тем, что слухи о разорении Батыем русских земель давали надежду на относительно легкую победу над новгородцами.

Между тем в Новгороде произошло важное событие. Рассорившись с новгородцами Александр Невский покинул город. Причины конфликта не раскрыты ни летописью, ни учеными-историками. По предложению , разлад новгородцев с Александром произошел из-за того, что князь допустил захват Пскова, не отправившись на помощь псковичам со своей дружиной, понесшей большие потери в Невской битве[422]. считал, что размолвка с новгородскими боярами произошла из-за их недовольства взимаемыми с них большими денежными суммами для подготовки к войне[423].

Новое наступление ливонских рыцарей из Северо-Восточной Эстонии в пределы Новгородского государства произошло не позже рубежа 1240/1241 г. о чем свидетельствует послание епископа Вик-Эзельского Генриха[424]. Здесь в частности сообщается о том, что под юрисдикцию Генриха попадают земли Новгородской Руси: Ватланд (Водская земля), Нуова (очевидно, район бассейна р. Невы), Ингрия (Ижорская земля), Карела (Карельская (или Корельская) земля). В пер. пол. XIII в. данные народы оставались в основном язычниками. Это отразилось и в тексте грамоты, где епископ Генрих четко отделяет их от «уже крещеной» Эстонии и православной Руси. Кроме рыцарей ордена, в акции, по всей вероятности, участвовали вассалы датской короны из Северной Эстонии, а также отряд, прибывший незадолго до того из Дании, во главе с датским принцем Абелем. Замок Копорье был построен на восточном рубеже той территории, которую крестоносцы сумели захватить. Эта граница практически совпадала с границей между областью Чудцы и Водской землей Новгородского государства.

Таким образом, претензии ливонцев на земли финноязычных народов Новгородской Руси значительно превышали реально захваченный ими район. Поспешное объявление о распространении своей власти на столь обширную территорию можно, как кажется, объяснить тем, что на земли по р. Неве и на Карелию претендовали также шведы и Упсальская церковь. Во время попытки их закрепиться в устье р. Ижоры и произошла знаменитая Невская битва 1240 г. Ливонцы торопились опередить шведов, первыми получив «добро» от Рима.

Псков оставался под властью ливонцев до начала 1242 г. Ни в русских, ни в ливонских источниках нет информации о том, что происходило за эти полтора года в самом Пскове. Сообщается только, что рыцари, выходя из города, нападали на Новгородские села, а также перехватывали и убивали направлявшихся к Новгороду купцов. Нападения крестоносцы могли совершать как из Копорья, так и из Пскова. Вместе с тем посланцы из Новгорода к князю Ярославу Всеволодовичу, прося о возвращении на новгородское княжение Александра, упоминали о нападениях на Лугу «Литвы, Немцев и Чуди». Упоминание о нападениях на Лугу вместе «Литвы, Немцев и Чуди» выглядит маловероятным, если только не допустить, что летописец путает Литву с латгалами. Подобная ситуация встречается и в более ранних сообщениях[425]. А если это так, то логично предположить, что на Лугу, спеша использовать ослабление Новгородского государства, напали также и отряды из Рижского епископства, во владениях которого жили и латгалы и эсты-чудь. Появление еще одного противника в пределах Новгородского государства ставило под сомнение то, что не слишком опытный князь Андрей сумеет справиться с ситуацией. Это и заставило новгородцев просить о возвращении в Новгород именно Александра Ярославича.

Возвращение Александра в Новгород произошло, вероятно, не ранее осени 1241 г. Некоторые псковичи (бояре, купцы) с семьями сумели перебраться в Новгород, но в Пскове еще оставались бывшие противники политики Ярослава. Думается, однако, что противники, и сторонники одиозного князя не были довольны хозяйничаньем рыцарей в псковских пригородах и селах, которые братья Ордена и вассалы епископа считали своими ленными владениями. Резко против ливонцев-католиков должна была быть настроена православная церковь. Псков оказался в торговой и продовольственной блокаде со стороны Руси. Подвоз продуктов, которые обычно доставляли в Псков из других районов Руси или транзитом через них (зерно, соль и т. п.), был возможен теперь только с территории Дерптского епископства. Псков, судя по всему, потерял значение как центр транзитной торговли из Руси на Запад. Все это постоянно усиливало оппозицию разных слоев города. Так что, подошедшему в марте 1242 г. к городу войску Александра Невского не стоило большого труда выгнать рыцарей из Пскова.

Показательно, что после освобождения Пскова в городе не было казней среди псковичей, в отличие, например, от казней старейшин вожан, поддерживавших рыцарей[426], после взятия Копорья в самом начале 1242 года. Александр Ярославич лишь потребовал, чтобы псковичи впредь принимали у себя наместников и других представителей администрации, присылаемых из Новгорода, что означало безоговорочное признание в Пскове верховной власти новгородского князя.

После освобождения Пскова Александр совместно с пришедшим с Низа братом Андреем вторгся в земли чуди-эстов. В связи с этим в исторической литературе делались выводы о намерениях Александра Ярославича продолжить войну на территории Дерптского епископства и захватить Дерпт[427]. Отличное мнение высказал , полагавший, что в сложной обстановке для Руси новгородский князь вряд ли планировал активное наступление на Ливонию. Более вероятно, что он хотел закрепиться на ливонских рубежах и предотвратить новое нападение на Псков. При этом он рассчитывал вызвать ливонское войско на сражение в наиболее благоприятных для себя условиях[428].

Тем временем один из русских отрядов во главе с братом посадника Домашем Твердиславичем и Кербетом столкнулся с немцами и чудью у какого-то моста. По мнению и , это сражение произошло близ р. Лутсу у совр. местечка Моосте[429].

Как справедливо полагают исследователи, Домаш и Кербет были посланы с небольшим конным отрядом в разведку[430]. Цель разведки – выяснить размеры выступившего навстречу русским ливонского войска. Не исключено, что разгром отряда Домаша дал надежду рыцарям на легкую победу надо всем войском, тем самым, ослабив их боевой настрой. После этого князь отступил на лёд Чудского озера (естественной границы между новгородскими и орденскими владениями), став «на Узмени у Воронея камени» и занял позицию у восточного берега. Русские дружины, расположившись в самом узком месте современного Теплого озера, одновременно прикрывали две дороги, одна из которых вела по льду озера в Псков, а другая – по замерзшим руслам небольших рек и по реке Шелони к Новгороду[431].

В результате комплексного исследования ученые пришли к заключению, что Вороний Камень – мыс на о. Вороний в северо-восточной части Узменя[432], недалеко от впадения в озеро р. Желчи[433]. считает, что это место, по-видимому, у о. Городец на Теплом озере[434].

Автору не хотелось бы здесь заново рассматривать все перипетии известной войны гг. Однако также как и при рассмотрении Невской битвы остановимся на наиболее спорных моментах Ледового побоища.

Место и роль Ледового побоища в истории Северо-Западной Руси оценивается исследователями крайне неоднозначно. На его оценку не раз оказывали влияние политические тенденции. Существуют прямо противоположные мнения , и [435] – с одной стороны и английского слависта Дж. Феннела и – с другой[436]. Первые настаивают на том, что победа на Чудском озере 5 апреля 1242 г. имела выдающееся значение для всей Руси и связанных с ней народов, которых она спасла от жестокого иноземного ига. Вторые, напротив, полагают, что свидетельства источников не дают основания считать это военное столкновение крупным сражением. Отечественные историки сходятся в одном – битва на Чудском озере не была обычной пограничной стычкой, хотя оценки ее в летописных текстах неоднозначны. Как это ни странно, но такие полярные точки зрения базируются на одном и том же весьма ограниченном круге источников.

Весь комплекс сведений, связанных с Ледовым побоищем, опубликован и детально проанализирован группой авторов в одноименном сборнике статей[437].

Главная достоверная информация о Ледовом побоище содержится в Новгородской Первой летописи, чья запись современна событию. Летописец, сообщая данные о войне Новгорода с Ливонским орденом в 1242 г., несколько кратких замечаний уделил и самому сражению. Военное противостояние Руси немецким рыцарям привлекло также внимание автора «», созданного в 1280-е годы, причем во многом на основании рассказов свидетелей, лично знавших или наблюдавших князя Александра Ярославича как полководца. Относительно же сражения сведения «Жития» не слишком дополняют летописные: оно почти не содержит новых фактических дополнений, зато прибавляет ряд расцвеченных, сугубо украшательских деталей. В Ипатьевской летописи, которая отразила оппозиционное Александру галицко-волынское летописание, битва не упоминается вовсе, Лаврентьевская и Псковская летописи содержат весьма скромные описания событий.

Суммируя летописные и житийные сообщения, можно констатировать, что они даже по сравнению со сведениями о Невской битве со шведами 1240 г. более лаконичны. Эти умолчания, видимо, связаны с неполной и с несвоевременной информацией о происшедшем. Мог сказаться определенный стиль летописца, который вообще часто обходил подробности военных столкновений, считая их само собой разумеющимися и вовсе не обязательными для погодных записей.

«Свиньей» русские называли широко применяемый в средневековой Европе порядок построения рыцарского войска в форме клина. Сами немцы для обозначения войсковой единицы употребляли термины «знамя», «хоругвь». Согласно порядку, существовавшему в войсках правителей германских государств, в конце XV в. было три виды хоругвей: «гончая», «Святого Георгия», «великая», которые насчитывали соответственно 400, 500 и 700 всадников. Во главе каждой хоругви находился знаменосец и построенные в пять шеренг рыцари. В каждой последующей шеренге количество воинов увеличивалось на одинаковое количество единиц. В зависимости от типа хоругви, в первой шеренге могло быть от 3 до 9 конных воинов, а в последней – от 11 до 17. Образуемый таким образом клин – это «свинья», упоминаемая в русской летописи. За клином четырехугольником, состоявшим из 33-43 шеренг, располагались лучники и слуги рыцарей. По числу воинов хоругви в XIII и XV вв. были примерно одинаковыми[438].