Русские земли и политика католических миссий и рыцарских орденов в восточной Прибалтике в XII-XIII вв (стр. 11 )

В результате этого похода русское войско в результате штурма сожгло городские укрепления, но взять сам замок не смогло.

В самом Новгороде соперничество между различными группами бо­ярства также не раз выливались в открытое недовольство против князя с Низа. Позже, в 1266 г., псковичи в пику Новгороду приняли у себя литов­ского князя Довмонта. Под 1266 г. новгородский летописец прямо пишет о том, что князь Ярослав Ярославич пришел в Новгород с «полкы низовьскыми, хотя ити на Пльсковъ на Дов­монта»[484]. Но новго­родцы и на этот раз встали на сторону псковичей и при­грозили отказать Ярославу в княжении.

В очередной раз тяжелые испытания выпали на долю Пскова в гг. и были связаны с попыткой рижского архиепископа и других правителей Ливонии учредить католическое епископство на территории Новгородского государства – сначала с центром в Копорье, а затем – в Пскове. Начало возобновления военных действий между Русью и Ливонией в Н1Л датируется 6/69) мартовским годом. Вместе с тем события, о которых рассказывается в первой половине летописной статьи, более правомерно относить еще к предшествующему году. Так, первый поход на Раквере имел место, очевидно, в конце лета или осенью 1267 г.[485] Второй же поход, начавшийся 23 января 1268 г., также в основном относится еще к 6775 г., чему соответствует и датировка похода в Псковских летописях[486]. Самым началом 6776 г. (первыми днями марта 1268 г.) датируется возвращение русских войск в Новгород[487].

Вероятно, еще в 1267 г. в Новгороде получили сведения о готовящемся большом наступлении из-за реки Нарвы в Новгородское государство. Только этим можно объяснить скоропалительный поход новгородцев в Северную Эстонию к замку Раквере (нем. Везенберг, рус. Раковор). Поход окончился неудачно для русских, но явился стимулом для более основательной подготовки к новой военной экспедиции. В Новгороде готовили осадные машины; собирали войско по всей Новгородской земле и в Северо-Восточной Руси – до 30 тыс. воинов (по сведениям Ливонской хроники).

Захват русскими замка Раквере имел бы положительные для Новгорода последствия, поскольку позволил бы установить контроль над Северо-Восточной Эстонией. Еще не было закончено строительство укреплений в Нарве, поэтому Раквере оставался наиболее мощным и стратегически важным пунктом в этой части датских владений.

Приготовления русских внушали серьёзные опасения, поэтому ливонцы, которые еще не успели подтянуть на север основные силы Ливонского Ордена, поспешили предпринять дипломатические шаги: предложили Новгороду заключить договор о ненападении. Послы Рижского архиепископа, Дерптского епископа и Ливонского Ордена обещали не оказывать поддержку североэстонским вассалам Дании во время предстоящего похода к Раквере русского войска.

Прибытие послов в Новгород следует датировать концом 1267 г. Приезд ливонских послов отражал тот факт, что приготовления новгородцев к военным действиям достигли чрезвычайно большого размаха и вызвали серьезные опасения в Ливонии, чьи силы были значительно ослаблены в результате войны с куршами и земгалами[488]. Возможно, в Риге, Дерпте и Феллине не были уверены в том, в какую именно часть Эстонии отправится русское войско. Поэтому они стремились обезопасить свои владения от наступления русских на то время, пока основные силы рыцарей Ордена не отдохнут после войны с куршами и не прибудут подкрепления крестоносцев из Германии. Не исключено также, что в Ливонии знали о разногласиях в Новгороде по вопросу о приоритетах в прибалтийской политике. Обязуясь не участвовать в войне на стороне датских вассалов, ливонцы подталкивали новгородцев к нападению в данном районе. В свою очередь, это позволяло сконцентрировать ливонские силы в Северо-Восточной Эстонии, сняв их с других опасных направлений.

Инициатива ливонцев была расценена новгородцами как проявление слабости. Поэтому вместо быстрого марш-броска к Раквере русские дружины двигались к замку почти 4 недели, грабя по дороге эстонские сёла, апофеозом чего было затопление и истребление прятавшихся в пещерах эстов. Рассказ о затоплении пещеры, где прятались «чудь», т. е. жители земли Вирумаа, свидетельствует о враждебных отношениях между коренными жителями Эстонии и новгородцами. Стремление эстов спрятаться со своим добром – «товаром» в сланцевых пещерах отражает ситуацию, обычную при появлении в Эстонии русских войск. Продвижение же русских войск по территории Эстонии тремя колоннами по трем дорогам, вероятно, должно было предотвратить возможность удара в спину со стороны эстов. По тем же причинам русские задержались на целых три дня, чтобы выгнать эстов из пещеры. При этом убивали, вероятно, прячущихся там мужчин, способных носить оружие. Причем, как пишет летописец, весь их «товар» новгородцы отдали Дмитрию, возглавлявшему низовское войско. Потеря бдительности и боеспособности русского войска способствовало и обещание рижского архиепископа, дерптского епископа и вильяндских рыцарей не мешать походу новгородцев в датские владения.

Тем не менее, 18 февраля 1268 г. недалеко от замка у р. Кеголи[489] их встретило объединенное ливонское войско, которое успело собраться за упущенное русскими время. Однако новгородцы «не умедляще ни мало… начаша ставити полкы; плесковици и сташа по правой руць, а Дмитрий и Святослав сташе по праву же выше, а по львую ста Михаилъ, новгородци же сташа … И тако бысть страшно побоище, яко же не видали ни отци, ни дьди». Немцы не выдержали натиска и по трем дорогам отступили в замок. Русские ратники преследовали их до стен на протяжении семи верст. Еще один подошедший полк немцев напал тем временем на новгородский обоз, но из-за наступившей темноты битву пришлось прекратить.

Результат битвы каждая из сторон расценивала в свою пользу. Хотя летописец, говоря об очень больших потерях отрядов из новгородской земли, противопоставлял их стойкость поведению князя Дмитрия с его войском, которых обвинял в бегстве с поля боя. В общих чертах это подтверждает и автор Ливонской Рифмованной Хроники. К тому же, как сообщает летописец, наличие обозов помешало новгородцам нанести последний удар по ливонскому войску и позволило рыцарям ночью уйти [490].

Потери сторон в битве были очень велики. В сражении пал сам посадник новгородский Михаил Федорович, с честью погребенный затем в Софийском соборе, а тысяцкий Кондрат пропал без вести. Новгородская Первая летопись называет также имена 13 погибших и двух пропавших без вести бояр, завершая перечень словами: «А иных черных людий бещисла». Рифмованная хроника сообщает о 5 тысячах русских воинов, погибших в битве. Эта цифра не вызывает доверия, но позволяет полагать, что объединенное войско русских княжеств потеряло под Раковором около одно шестой части своего состава. Такой урон не помешал Довмонту с псковичами продолжить поход и разорить землю Вирумаа до моря. С ливонской стороны в сражении погиб епископ дерптский Александр. О количестве потерь среди рядового состава сообщений нет, если не считать таковым запись летописца о том, что кони русских воинов не могли передвигаться из-за лежащих повсюду трупов врагов[491].

Кстати, некоторые детали описания Раковорской битвы и последовавших за ней столкновений с Орденом удивительно напоминают Невскую битву и Ледовое побоище. Скажем, сражение под Раковором завершается (как и сражение на Чудском озере) преследованием врага на протяжении 7 верст, а при столкновении после сражения 1268 г. «с местером земля Ризскиа» псковский князь Довмонт ранил его в лицо – прямо, как Александр шведского ярла в 1240 г. Видимо, все эти детали несут какую-ту существенную для древнерусского книжника и читателя информацию (скорее всего, аксиологическую) о столкновениях с Орденом. Пока, правда, неясно, какую.

Встреча с большим войском, в которое вошли отряды почти всех правителей Ливонии, оказалась неожиданной для новгородцев. Сражение (18.02.1268 г.) было тяжёлым и для русских, и для ливонцев. Отметим только, что захват русскими Раковора (Раквера, Везенберг), если бы это удалось, ставил под удар Нарву и давал шанс новгородцам усилить свои позиции в датских владениях Северо-Восточной Эстонии. Соответственно намерениям было собрано и войско, пришедшее в Новгород, подавляющую часть которого составляли полки из Переславля и Владимира, руководимое князьями Дмитрием Александровичем и Святославом Ярославичем. Согласно рифмованной хронике, войско насчитывало до 30 тыс. чел. (СРХ, строфа 7580), что является преувеличением.

Принято считать, что средневековое войско новгородцев не превышало 5-7 тыс. человек, а случаи, когда выставлялось 12 (конец XII в.) или 30 тыс. (1471 г.) воинов, – исключительными и, скорее, завышенными летописцем, с чем трудно не согласиться. Еще меньшим по численности было псковское войско, обычно состоявшее из 1,5–3 тыс. человек и только однажды, в 1343 г., достигшее 5 тысяч. Тем не менее, учитывая объединенный состав русского войска, надо полагать, что в этом походе количество его участников могло достигать 15 тысяч[492].

Реальный провал военных планов 1268 г. стоил княжения в Новгороде князю Дмитрию, вместо которого был приглашен Ярослав Ярославич. Последний в качестве своего наместника послал в Новгород князя Юрия. Святослав Ярославич отправился во Владимиро-Суздальскую Русь не ранее конца октября 1269 г. («на зиму»). Таким образом, между временем заключения перемирия под Псковом и решением Ярослава готовиться к походу в Ливонию прошло четыре-пять месяцев. На изменение позиции князя повлияло, вероятно, известие о сборе сил в Дерптском епископстве. Войска в Новгороде были нужны не столько для нападения на Ливонию, сколько для отражения ожидаемого удара с Запада. Возможно также, что к этому времени во Владимире были достигнуты договоренности об участии в походе в Ливонию ордынского войска Амрагана.

Силы и средства собирали в северной Германии более года. Для нового удара было выбрано псковское направление. Нападение на Псков произошло в «неделю всех святых» (то есть, 19-25 мая) 1269 г. Согласно ливонской хронике, в их войске, возглавляемом магистром Ордена, было до 18 тыс. конных и пеших воинов. Из текста СРХ следует, что значительная часть ливонского войска прибыла в русские владения водным путем: по Чудскому и Псковскому озерам и р. Великой. Это соответствует упоминанию Н1Л о том, что часть новгородцев погналась за немцами «в насадех». Согласно же рассказу Псковской летописи, псковичи выехали «в погоню с малой дружиной в пяти насадах с шестьюдесятью моужь псковичь, божиею силою 8 сотъ Немец победи на реце на Мироповне» [493]. Этот эпизод относят к «Повести о Довмонте», но вполне вероятно, он имеет реальную основу [494]. Часть войска была доставлена к Пскову водным путём – хронист упоминает о 9 тыс. «моряков». Корабли – «шнеки» вошли в р. Великую с севера – через Чудское и Псковское озёра. Конница двигалась с юго-запада, по дороге был сожжен Изборск.

Однако план внезапного нападения на Псков с двух сторон не удался. Не сумели ливонцы реализовать и безусловное численное преимущество. Горожане вместе с княжеской дружиной успели укрыться в кремле, посады были в значительной части сожжены, а жители их, очевидно, ещё до прихода врага покинули город. Таким образом, наступавшие были лишены возможности брать заложников, чтобы заставить защитников крепости открыть ворота. Вероятно, значительная часть продовольственных запасов в сожженных посадах также оказалась уничтожена, а количества продуктов, которое могли в это время года собрать в окрестных сёлах (не отходя далеко от города), не хватало для такой большой армии. Подошедшие на помощь новгородцы, как пишет хронист, не решились вступить в открытый бой с рыцарями. Тем не менее, ливонское войско могло оказаться зажатым между новгородскими отрядами и псковичами. Поэтому, магистр Ливонского Ордена согласился на предложение новгородского князя Юрия заключить перемирие, а затем увёл войско в Ливонию.

Наступление же литовцев на Ливонию в январе 1270 г., жестокое поражение ливонских сил 16.02.1270 г. у побережья западной Эстонии, а также угроза похода на Ревель объединённого русско-ордынского войска вынудили ливонцев просить о заключении мира с Новгородом на условиях русской стороны. Ливонское посольство могло появиться в Новгороде уже в конце февраля 1270 г. Важнейшим из условий был отказ ливонцев от претензий на территории Новгородского государства к востоку от линии р. Нарва – Чудское и Псковское озера и подтверждение границы, установленной еще в 1224 г. Эта же граница в основном соответствует и нынешней границе с Эстонией.

Вместе с тем обе стороны не собирались в дальнейшем соблюдать условия перемирия, и намеревались возобновить военные действия, как только будут собраны необходимые для нового наступления силы.

Заключенный в начале 1270 г. договор между Ливонией и Новгородом знаменовал собой завершение важного этапа в отношениях между ними[495]. Пойти на подписание мирного договора ливонцев заставили угроза наступления русских войск вместе с отрядами ордынского баскака Амрагана и произошедшее тогда же нападение литовцев на о. Эзель (Сааремаа), потребовавшее там максимальной концентрации ливонских сил[496]. Договор с русскими обезопасил Ливонию от войны на два фронта. Но при этом им пришлось подтвердить свой отказ от претензий на территории к востоку от р. Нарвы. Тогда же, вероятно, произошло и присоединение Риги (с согласия Ливонского ордена) к торговому договору. Почти на тридцать лет установилось относительное затишье на ливонско-русской границе. Ливонский орден и прибывающие в Прибалтику крестоносцы вели войны с земгалами и литовцами. В самой Ливонии разгоралась междоусобица.

Войны с земгалами[497] и литовцами, а также междоусобица в Ливонии на тридцать лет отвлекли Рижского архиепископа, Ливонский Орден и Дерптского епископа от решения вопроса о «псковском наследстве». Вместе с тем, это не означало полного замирения на дерптско-псковской границе. Новое обострение русско-ливонских отношений начинается к середине 90-х гг. ХШ в. Интерес к Пскову возрос также в связи с активизацией использования торгового пути по реке Нарве, озёрам Чудскому и Псковскому и реке Великой. Сохранились сведения о нападениях в конце XIII в. «поганая латына …на псковичех», на что псковичи с князем Довмонтом отвечали набегами на Дерптское епископство. Нападали ливонские рыцари и на псковских данщиков, которые все еще (правда, может быть, не регулярно) ходили за данью в земли северных латгалов. Это право Пскова, закрепленное мирным договором г., было подтверждено в 1270 г.

В 1294 г. отряд северо-эстонских вассалов фон Кивелей предпринял попытку закрепиться на правом берегу Нарвы[498]. В начале 1299 г. епископ Дерптский вместе с рыцарями Ливонского ордена, вспомнив о правах на «псковское наследство», вновь напали на Псков. Но псковичи сумели подготовиться к отпору и вынудили врага отступить[499]. Чтобы привлечь к походу братьев-рыцарей, епископ Дерпта вспомнил о своих правах на «наследство» князя Ярослава Владимировича, половину которого он еще в 1248 г. обещал передать Ливонскому Ордену. Ливонское войско напало на Псков 4 марта 1299 г. Однако дружинники князя Довмонта и ополчение во главе с посадником Иваном Дорогомиловичем сумели укрыться в кремле, а затем напали на ливонцев и разбили их войско. Ливонцы, зная о небольшом войске псковичей, полагали, что князь не решится на сражение малыми силами, и готовились встретить шедшие на помощь псковичам дружины из Новгорода. Псковичи напали врасплох, что и помогло им победить.

Вполне вероятно, что, покинув Псковскую землю, ливонцы планировали в скором времени повторить наступление с большими силами. Однако из-за разгоревшегося восстания эстов в северной Эстонии Римский папа потребовал от архиепископа Рижского, епископов Дерптского и Эзельского оказать военную помощь вассалам датской короны. Поэтому был упущен такой выгодный для ливонцев момент, как смерть в том же, 1299 г. князя Довмонта.

Поход 1299 г. был последней попыткой рыцарей утвердиться в Пскове как законном вассальном владении епископа Дерптского. Ливонцы не сумели использовать и стремления псковичей добиться независимости от Новгорода. В XIV в. попытки овладеть Псковом продолжались. Тем не менее, нападения не обосновывались правом на наследство псковского князя и готовились более тщательно без расчёта на внутренние раздоры в псковском обществе.

Однако нападения вплоть до конца XV в. не были столь масштабными, как в XIII в. Эти столкновения не выходили за рамки обычных пограничных конфликтов. Кроме того, военные нападения ливонцев больше не содержали религиозного обоснования, что позволяет говорить о завершении эпохи крестовых походов против Северо-Западной Руси. Кроме того, после 1270 г. Папская курия и правители западноевропейских государств перестали строить планы политического или военного включения русских земель в сферу влияния католической Церкви.

В заключительной части главы необходимо подвести ее основные итоги. В разделе изучен комплекс вопросов, связанных с наступлениями крестоносцев на русские земли в гг., кульминацией которых и явилось знаменитое «Ледовое побоище» 5 апреля 1242 г. Соискатель пришел к выводу о том, что на данный момент в исторической науке отсутствуют веские основания утверждать, что агрессия немецких феодалов в этот период была скоординирована, т. е. существовал единый план католического наступления на русские земли. Походы западных армий не были взаимоувязаны между собой, однако их идейные и практические устремления были одинаковыми. Примерное же совпадение по срокам походов в новгородские пределы сразу нескольких католических государей было вызвано двумя взаимосвязанными обстоятельствами: слухами о разорении Руси монголо-татарами, что позволяло надеяться на легкую победу, и опасениями быть обойденными соперниками, также претендующими на новгородские и псковские земли.

Проведенный анализ показал, что причисление шведского похода на Неву в 1240 г. к «крестовым» в свете изученных автором источников представляется недостаточно убедительным. Тем более сомнительно считать его составной частью общего наступления крестоносцев. Однако, с другой стороны, неправомерными следует признать и утверждения некоторых авторов о незначительности Невской битвы и всего шведского похода для истории русско-шведско-немецких отношений. В планы шведов входило строительство в Ижорской земле в стратегически важном месте опорной крепости, какие они строили в землях суоми, что, вне сомнения, свидетельствовало о серьезности намерений шведских феодалов относительно этой территории. Поход ливонцев, закончившийся захватом Пскова в сентябре 1240 г., также сложно считать этапом реализации плана совместного наступления. Хотя Рифмованная хроника, подробно повествующая об этом событии, называет инициатором похода дерптского епископа Германа, который призвал на помощь Ливонский орден и вассалов датского короля, реально в походе участвовали только братья-рыцари из Вильянди (Феллина), а также вассалы из соседних с Дерптским епископом владений Ордена, т. е. силы, которые обычно поддерживали войско епископа в нападениях на русские земли.

Один из выводов главы состоит в том, что сражение на льду Чудского озера, несмотря на участие в нем суздальских полков, не имело общерусского значения, а было важным этапом в истории псковской и отчасти Новгородской земли, которая в случае оккупации Пскова получила бы сильного и очень агрессивного соседа. Однако мнение некоторых авторов, не признающих русско-ливонскую войну как серьезное и трудное военное противостояние, также следует признать неверным. Ни прежде, ни в последствии ливонские войска не вторгались так глубоко на русскую территорию. Хотя в Житии Александра, призванном прославить князя, и наблюдается естественное для этого жанра стремление к гиперболизации, оценка войны с Орденом начала 40-х гг. как события экстраординарного представляется совершенно правомерной.

Постоянная угроза с Востока заставляла русских князей искать дружбы с папством. О благосклонности великого князя Александра к Риму свидетельствуют некоторые письменные источники. Однако в 1250 г. внешняя политика Руси окончательно сформировалась на основе жесткого противостояния с Ливонским орденом и признанием верховного сюзеренитета ханов над всеми русскими княжествами. Подобное решение было обусловлено комплексом причин. В частности, Александр извлек уроки из сближения с Римом сильнейшего князя Южной Руси Даниила Романовича Галицкого, которое оказалось бесполезным для дела обороны от татар. Обещанный папой антитатарский крестовый поход не состоялся. Агрессивная политика шведских и немецких феодалов в прибалтийском регионе по-прежнему находила поддержку папства. прекратить контакты с Иннокентием IV было связано с осознанием бесперспективности сближения с Римом для противостояния Орде.

Автор показывает, что устоявшееся в историографии мнение о папстве как об основном организаторе шведской и немецкой агрессии на Русь требует значительного пересмотра. Очевидно, что Риму не удалось организовать объединенный крестовый поход в русские земли. Причины русско-ливонской войны в основном коренились в давно назревавшем противостоянии Руси и Ливонии в прибалтийском регионе, борьбой за сферы влияния. Религиозный фактор в данном случае имел второстепенное значение.

После Ледового побоища на русско-ливонской границе наступил кратковременный период затишья. Однако, в 1253 г. русская летопись сообщает о нападении крестоносцев на Псков. В ли­вонских источниках об этом походе сведений нет. По-видимому, войско крестоносцев было не слишком большим. Получив отпор от Новгорода, ливонские рыцари предложили по­мириться без заключения мира формально, на что псковичи и новгородцы согласились. По договору 1253 г. ливонцы, вероятно, отказались в очередной раз от своих претензий на псковское наследство. В снаряжении двух ливонских посольств - отдельно в Новгород и отдельно в Псков, подчиненный Новгороду, заключалась дипломатическая хитрость. Этим как бы подчёркивалась политическая самостоятельность Пскова и равенство Пскова и Новгорода в глазах европейских правителей. Можно с уверенностью удтверждать, что в Ливонии внимательно следили за отношениями между Новгородом и Псковом и, заметив очередное обострение, постарались использовать ситуацию в свою пользу.

Осенью 1262 г. новгородцы совместно с литовцами спланировали поход на Дорпат (Юрьев). Однако из-за разногласий с монгольским ханом выступление русских в Ливонию было отложено. Автор считает, что принятая в историографии трактовка причин похода как давления со стороны Новгорода на торговые города Любек и Висбю при подписании торгового договора неочевидна. Вполне вероятно, что Александр попытался таким образом сгладить противоречия между ним и новгородцами. Помимо этого, было необходимо выполнить союзнические обязательства перед Литвой. Несмотря на тактические успехи, поход в целом следует признать неудачным. В 1267 г. отношения между Новгородом и Ливонией вновь обострились, приведя к военному столкновению. Однако ни одной из сторон не удалось достичь решительного перевеса.

Подчеркивается, что заключенный в начале 1270 г. договор между Ливонией и Новгородом знаменовал собой завершение важного этапа в отношениях между ними. Все же нельзя забывать о том, что пойти на подписание мирного договора ливонцев заставили угроза наступления русских войск вместе с отрядами ордынского баскака Амрагана и произошедшее тогда же нападение литовцев на о. Эзель (Сааремаа), потребовавшее максимальной концентрации в этом регионе ливонских сил. Договор с русскими обезопасил Ливонию от войны на два фронта. Но при этом им пришлось подтвердить свой отказ от претензий на территории к востоку от р. Нарвы.

Один из заключительных выводов автора состоит в том, что эпоху крестовых походов на Русь следует хронологически ограничивать 1270 г. Несомненно, вооруженные столкновения продолжались и позднее, но вплоть до конца XV в. они не были столь масштабными. Кроме того, военные нападения ливонцев больше не содержали религиозного обоснования. После 1270 г. Папская курия и правители западноевропейских государств перестали делать попытки осуществления планов политического или военного включения русских земель в сферу влияния католической Церкви. Все вышеперечисленное позволяет говорить о завершении эпохи крестовых походов против Северо-Западной Руси.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

В XIV в. Орден не был уже способен к ведению крупных войн на востоке, к совершению дальних походов, военные действия с немцами все более приобретают характер пограничных столкновений.

Подводя в заключении итоги данной научной работы, мы приходим к следующим выводам.

Долгое время в историографии данной проблематики большое влияние оказывала, да и оказывает политическая ситуации, которая сформировала стереотипы в изучении данной темы.

Ливонский орден со времён Карамзина рассматривался как некое эфемерное, агрессивное и паразитическое образование, единственный смысл существования которого заключался в том, чтобы препятствовать Москве в выполнении великой миссии собирания восточнославянских земель и получения широкого выхода к Балтийскому морю.

Новизна исследования заключается в пересмотре устоявшихся стереотипов в существующей оценке социально-экономического и внешнеполитического развития прибалтийских народов и северо-западных русских земель.

Какие же стереотипы существовали в изучении взаимоотношений между славянами и прибалтами?

– В советский период господствующей являлась точка зрения, согласно которой отношения между двумя этими субъектами исторического исследования носили «добрососедский» характер. Касаясь же периода начала деятельности католических миссионеров и крестоносной агрессии, историки чаще всего отмечали ту помощь, которую оказывали Псков и Новгород эстам и латгалам в борьбе с агрессорами. При этом из поля зрения ученых выпадали конкретные интересы Новгорода и Пскова в данном регионе, которые не всегда совпадали, во-первых, между собой, а, во-вторых, с планами и намерениями местных народов.

Отношения на практике, как мы видели, были намного сложнее, и осветить их в одностороннем порядке представляется с научной точки не совсем объективно.

Кстати, советские авторы противоречат себе, отмечая факты «союзнических и добрососедских» отношений, они в то же время упоминают о походах русских князей в Прибалтику, о грабежах местного населения, о наложенных на него данях, о восстаниях и поражениях русских войск и т. д.

– Материалы, полученные в результате раскопок, особенно латгальских могильников (Лундзенского и др.), позволяли усомниться в достоверности существовавшего в истории тезиса о значительном отставании коренного населения Латвии в социально-экономическом развитии от соседних народов. Однако данные археологии в конце XIX – начале XX вв. практически не использовались для характеристики раннесредневекового общества Латвии.

Исследования социально-экономического и политического развития юго-восточных земель Балтики, как правило, имеют заниженную оценку. Связано это, как кажется, было со стремлением сознательно принизить уровень развития прибалтийских племен и народов, для того, чтобы показать Русь благодетельницей и покровительницей по отношению к народам, стоящим на более низкой ступени развития. Здесь вероятно сказывалось и то напряжение, которое присутствовало в странах данного региона после их присоединения к СССР, поэтому историки стремились провести линию от эпохи средневековья до современных им событий и показать взаимоотношения славян и прибалтийских племен в радужном свете.

Утверждавшийся в отечественной историографии вывод о том, что на рубеже XII–XIII вв. прибалтийские племена находились на невысоком уровне развития не соответствует действительности. Уровень их социально-экономиче­ского и политического развития, правда, был ниже, нежели на Руси или скажем в Северной Европе, поскольку здесь еще не сложились в полном смысле слова городские центры. Даже настроенные крайне национально прибалтийские историки признают, что говорить о собственно городах в Ливонии можно только после немецко-датского завоевания. В то же время этот специфически размещенный регион активно прогрессировал в своем развитии, что было связано в первую очередь с его географическим расположением.

Процессу складывания феодальных отношений также способствовало взаимоотношение балтийских племен со славянами, которые нача­лись еще в период расселения славян по Восточноевропейской равнине. Тем не менее, как мы видели выше, взаимоотношения между русскими землями и племенами, населяв­шими Прибалтику, были намного сложнее. И именно эта сложность взаимоот­ношений ярко проявилась в начальный период крестоносной миссии не­мецких проповедников.

Далее, касаясь проблем проникновения христианства в данный регион, мы должны знать и помнить следующие моменты:

– православие в Восточной Прибалтике к XIII в. имело относительно более ранние корни, чем католичество;

– однако в силу специфики православного миссионерства, оно не получило широкого распространения;

– к XIII в. Восточная Прибалтика осталась единственным «белым пятном» в христианском мире Европы.

– распространение католичества в этом регионе, не должно рассматриваться нами как покушение на русские территории, как пытались это демонстрировать советские историки. Они доказывали, что проповедь христианства среди этих народов в конечном итоге вела к навязыванию католичества и попаданию северо-западных русских земель под иго римских пап, стремившихся любой ценой распространить свое влияние на неподвластные ей земли исповедывающие православие. Правда здесь остается не совсем понятным, как один епископ и два его помощника могли сделать такое в отношении, например новгородской земли.

– данный регион явился той пограничной зоной между Западом и Востоком, где наиболее ярко проявилось противо­стояние между католичеством и православием. Это соперничество проявилось не только в религиозных диспутах, но и в прямых военных столкновениях в XIII в.

Для самих балтов выбор был ограничен тремя вариантами – православием, католичеством и традиционной (языческой) религией.

Отработка методов по христианизации язычников была доведена католическими миссионерами до совершенства. Сначала в представляющие интерес языческие земли посылался миссионер, вслед за которым отправлялись крестоносцы, якобы для защиты новой паствы. В то же время данный регион находился в политическом и духовном подчинении у Руси, что признавалось на Западе. Но именно здесь наиболее остро проявилось соперничество русских и немцев по вопросам миссионерской дея­тельности, как противостояния православия и католицизма. Римские папы всячески стремились замаскировать данное противостояние, постоянно отмечая то, что они на­ходятся на страже интересов всех христиан, будь то католики или православные, защищая их от нападения и посягательств язычников.

– В отечественной историографии имеется большое количество работ, связанных с борьбой Новгорода и Пскова против немецких и шведских агрессоров. Авторы обращали внимание и на проливонскую политику князя Ярослава Владимировича Псковского и части псковского боярства в конце 20-40-х гг. XIII в. Однако причины подобной политики Пскова, как правило, оставались за пределами исследований историков. Хотя не отрицалась наличие собственных политических и экономических интересов Пскова, отличных от новгородских.

Рассматривая далее начальный этап взаимоотношений русских земель с католическими миссионерами и крестоносцами, мы приходим к следующим выводам:

– напряженные отношения между северо-западными русскими княжествами не позволили им своевременно организовать отпор католической агрессии на те земли, которые являлись их сферой влияния;

– приграничность положения Пскова заставляло эту землю придерживаться собственной внешней политики в отношении своих западных соседей;

– успех в проведении своей внешнеполитической линии во многом обеспечивался наличием в Пскове своего князя;

Отметим, что в данное время всё-таки сохраняется одна важная мифологема – о вековой враждебности Запада к Руси-России, о его стремлении любой ценой изолировать Россию. У читателей создается впечатление, будто все перечисленные силы (литовцы, поляки, немцы, шведы, датчане) составляли какую-то враждебную Руси коалицию. Между тем, все они враждовали не только с русскими княжествами, но и друг с другом. И не только литовцы брали Брянск, а ливонцы – Изборск, но и русские князья не раз вторгались в литовские пределы, а новгородцы ходили походом в Ливонию.

За католическую экспансию, будто бы более опасную, чем монгольская, выдаются обычные конфликты феодальных княжеств за обладание приграничных территорий с полиэтническим и поликонфессиональным населением, в которых заключались самые причудливые союзы. Например, в Псков крестоносцы пришли как союзники местных бояр, пытавшихся добиться независимости от Новгорода и лишь потом стали вести себя там как хозяева, так что псковичи сами арестовали немецкий гарнизон и открыли ворота новгородскому князю Александру Невскому. Крестоносцам приписывается намерение окатоличить всю Русь, тогда как их аппетиты не шли дальше Пскова и Новгорода, притом, что никакой попытки прозелитической деятельности на Руси Орден не предпринимал, ограничиваясь установлением союзнических и вассальных отношений с местными русскими правителями.

В Прибалтике же и Русь, и крестоносцы вели экспансионистскую политику, стремясь приобщить местное языческое население к своей ветви христианства. Хотя признается грабительский характер войн как со стороны Ливонского ордена и Литвы, так и со стороны русских княжеств, термины «захватчики» и «экспансия» применяет лишь к противникам Руси.

– В новейшее время, в связи с раскрепощением отечественной исторической мысли, выработались новые стереотипы в изучении истории Прибалтийского региона.

Официальные идеологические установки и настроения в обществе не могли не сказаться в том или ином виде в работах латышских и эстонских историков. Национальным прибалтийским историкам присуще гиперболизация политического и социально-экономического развития региона. Во главу угла они ставят культуртрегерскую, немецкую историческую миссию отмечая при этом отрицательную роль русских земель.

Отметим, что изучению истории балтийские лидеры национального возрождения придают огромное значение. Последнее связано не только с развитием самосознания народа в политической и идеологической борьбе, ведшейся почти весь прошлый век между прибалтийскими националистами и российскими правящими кругами за гегемонию в регионе, латышам и эстонцам необходимо было выработать свои четкие позиции. Этому в немалой мере могло способствовать познание прошлого, факты и события которого часто трактовались спорящими сторонами весьма тенденциозно. Однако выработка собственных взглядов, независимых от довлевших в историографии оценок, предполагает длительный период ученичества и создания своей научной школы. Развивающееся же общество Латвии и Эстонии требует скорейшего знакомства со своей историей.

Схожая картина сложилась и в отечественной историографии, где вся история России стала рассматриваться с отрицательных нигилистических позиций. Изначально все действия связанны с внешней политикой России в отношении своих западных соседей, будь то XX в., или XIII в. уже изначально рассматривались как прямые акты агрессии. Одновременно появляются работы, посвященные одному из главных героев XIII в., а именно Александру Невскому характеризующиеся двумя разными полюсами.

Успеху крестоносцев в значительной мере способствовали враждебные отношения между коренными народами региона, недовольство эстов и латгалов политикой Новгорода, а также противоречия между самими русскими землями и княжествами. Все эти обстоятельства не позволили своевременно сформировать и противопоставить крестоносцам военный союз прибалтийских народов с Полоцким княжеством и Новгородским государством. Вместе с тем и успехи крестоносцев могли бы быть бόльшими, если бы на власть в регионе не претендовали одновременно рижский епископ, меченосцы и датчане. В Папской же курии поощрялось подобное многовластие, позволявшее папству выступать здесь в качестве третейского судьи, не допустить установления в регионе политической гегемонии рижского епископа и держать под контролем процесс складывания территорий ливонских феодально-духовных государств.