Русские земли и политика католических миссий и рыцарских орденов в восточной Прибалтике в XII-XIII вв (стр. 2 )

Вполне обосновано предположение исследователей, что при работе над хроникой автор помимо собственных наблюдений и записей, сообщений других очевидцев событий пользовался также документами канцелярии епископа Рижского[41].

С латинского текста на русский язык хронику перевел [42]. Издание содержало пространный очерк истории изучения хроники, оценки существующих изданий, рассуждения по поводу личности автора. Кроме того, текст сопровождался весьма обстоятельными комментариями. Издание – это единственный научный перевод на русский язык полного текста хроники. Все же надо отметить, что в переводе встречаются места, порой искажающие мысль автора. Не будучи профессионалом-историком, Аннинский не всегда обращал при переводе внимание на отдельные мелкие детали, важные для понимания некоторых событий и фактов. Не утратили интереса и многие комментарии, сделанные Аннинским, хотя, естественно за 70 с лишним лет значительная их часть устарела.

Последний по времени перевод на русский язык сделан фрагментно [43]. При переводе отрывков хроники на русский язык авторы опирались в основном на перевод , однако с корректировкой мест, неверно им, по их мнению, понятых.

Помимо «Хроники Ливонии» Генриха важным ливонским нарративным источником, хотя и представляющим особый интерес лишь для периода истории, начиная с конца 30-х гг. ХШ в., является Ливонская (или «Старшая») рифмованная хроника[44].

«Старшая рифмованная хроника» (далее в тексте – СРХ, с указанием номеров строф) – стихотворное произведение, состоящее из 12017 строф. Поэтический дар автора разными исследователями оценивается по-разному[45]. В хронике много повторов, литературных клише и штампов в характеристиках, как братьев-рыцарей, так и их противников. Сходные события описываются по одному и тому же сценарию с применением одних и тех же художественных оборотов.

Хроника анонимна. Многие исследователи считали ее автором некоего Дитлеба фон Алнпеке, поскольку его имя упоминается в приписке к одному из списков хроники. Однако ошибочность такого предположения очевидна, поскольку, согласно записи, Дитлеб написал хронику в комтурстве Ордена в Ревеле в 1296 г. Комтурство же было создано там только после перехода Северной Эстонии от Дании к Тевтонскому ордену в 1347 г. Столь же неправдоподобно и приписывание авторства монаху-цистерцианцу Вигбольду фон Дозелю.

Произведение возвеличивает подвиги Ливонского ордена, часто приписывая его братьям-рыцарям заслуги других участников завоевания Ливонии. В значительно большей мере, чем в «Хронике Ливонии» Генриха, проявляется здесь присущая Ордену идеология воинствующего католицизма, оправдывающая убийства и насилия во имя победы христианства. При этом автор не скрывает и своего явного пренебрежения к священникам. Характерно, что из высших церковных иерархов Ливонии хронист упоминает только первых трех епископов; причем главная заслуга епископа Альберта – создание Ордена меченосцев, которому он, отправляясь в Германию, как бы перепоручает дело христианизации в регионе. Затем имя епископа полностью исчезает из хроники, а в фокусе повествования оказываются лишь магистры – сначала Ордена меченосцев, а затем – Ливонского ордена. Все эти признаки указывают на то, что автор СРХ был рыцарем Ливонского ордена. Л. Арбузов-младший полагал, что он мог быть герольдом или посланником магистра Ливонского ордена, много ездившим по стране с различными поручениями. Не исключено, что написание хроники о подвигах рыцарей Ордена изначально входило в круг его прямых обязанностей. Это объясняет его присутствие в свитах ливонских магистров на важнейших политических мероприятиях, участие в походах и битвах, а также возможность использовать материалы не только орденского архива в Риге, но и архивов орденских замков в разных частях Ливонии. Судя по рассказам хроники, автор ее присутствовал на собрании комтуров Тевтонского ордена в Марбурге в гг., когда решался вопрос о выборах единого для Ливонии и Пруссии магистра[46], и в Акконе (Акре) на процедуре избрания магистра Тевтонского ордена в гг., в которой участвовали магистры всех филиалов Тевтонского ордена[47].

Учитывая детали и подробности, которыми изобилует текст хроники, начиная с кон. 70-х гг. XIII в., можно предположить, что автор ее прибыл в Ливонию примерно на руб. 70-80-х гг. XIII в. По предположению ряда исследователей, автор хроники был особенно близок ко двору магистра Куно фон Гацигенштейна, занимавшего эту должность в гг.[48]

По жанру хронику относят к произведениям рыцарской героической поэзии. Произведения подобного жанра в средневековой Европе создавались для коллективного чтения вслух в рыцарских замках, чтобы поддерживать моральный и боевой дух рыцарей[49].

Как кажется, хроника имела и другую вполне конкретную задачу. В 70-80-х гг. XIII в. Ливонский орден вел тяжелую войну с земгалами и литовцами. Рыцари терпели поражения, падала боеспособность их войска. Не прекращалась борьба между Орденом и рижским архиепископами за политическую гегемонию в Ливонии. Орден остро нуждался в пополнении, а по существовавшему обычаю орденскими братьями не могли становиться те рыцари, которые уже находились в Ливонии[50]. Однако трудности в Ливонии отпугивали рыцарей, рассчитывавших на более легкие победы. К тому же европейские рыцари отдавали предпочтение походам в Пруссию, служба в которой пользовалась большей популярностью и большим почетом, чем служба в Ливонии. Рассказы хроники о героических действиях христиан в Ливонии должны были служить напоминанием европейским рыцарям об их воинском и христианском долге, а завлекательное повествование произведения должно было сделать служение в Ливонии более привлекательным и для орденских братьев, и вольных рыцарей из Европы.

Работая над своим трудом, автор помимо собственных наблюдений, рассказов очевидцев и устных преданий использовал документы из канцелярии Ливонского ордена, ведшиеся в разных орденских замках погодные записи, хранившиеся в замках описания наиболее важных событий, в которых участвовали здешние братья, а, кроме того, оформленные в законченные произведения хроники. Судя по тексту, автор был знаком с «Хроникой Ливонии». Вполне возможно, что он мог пользоваться и не сохранившимися до наших дней хрониками. Так, исследователи предполагают существование хроники Ордена меченосцев, анналов Тевтонского ордена в Ливонии[51], анналов Дерптского епископства[52].

Повествование в хронике начинается с рассказа о первом появлении в Ливонии немецких купцов, установлении торгового обмена с местными жителями, прибытии сюда Мейнарда и о посвящении его в сан епископа. Изложение же событий автор доводит до времени правления магистра Гальта ( гг.), когда войско братьев-рыцарей, изгнав из Курземе литовцев, возвращается в Ригу и славит Господа и Деву Марию – покровительницу Ливонского ордена. Автор с разной степенью подробности рассказывает о наиболее важных моментах истории христианизации и подчинения народов Восточной Прибалтики: о создании епископства на Даугаве, о покорении латгальских княжеств, о подчинении эстов, об отражении попыток русских сохранить свои позиции в регионе и не допустить утверждения здесь католической веры, о войнах с куршами, земгалами, пруссами и литовцами, об истории крещения литовского князя Миндаугаса (Миндовга – в рус. летописях) и сложных отношениях его с Орденом, а также о борьбе жемайтийских князей против христианизации Литвы.

В СРХ отсутствует погодная фиксация исторических фактов. Изложение событий ведется в ней по периодам правления первых епископов, а затем магистров с указанием продолжительности нахождения их в должности. Названа лишь начальная дата предстоятельства Мейнарда. Причем образование епископства в Ливонии автор относит к 1143 г., т. е. удревняет события на сорок с лишним лет. По другим источникам такая дата не известна. Некоторые исследователи полагают, что это – ошибка заимствованная автором из более ранних хроник, в первую очередь из предполагаемой хроники Ордена меченосцев. Обращается внимание также на то, что дата посвящения Мейнарда совпадает с датой основания Любека, купцы которого одними из первых западноевропейцев начали вести торговые операции в устье Западной Двины – Даугавы. Иначе говоря, по своему значению немецкая торговая колонизация Ливонии как бы приравнивалась к появлению такого важного торгового центра на Балтике, как Любек. Думается, что выбор даты – 1143 г., совпадающей не только с основанием Любека (т. е. с началом крестовых походов на юге Балтики), но и с важными моментами в истории крестоносцев в самой Палестине, а также Реконкисты на Пиренеях, не был случайным. В результате периферийное ливонское направление в крестоносном движении ставилось в один ряд с другими направлениями 2-го крестового похода, начавшегося в 1147 г., и оказывалось тем самым более престижным, чем походы в Пруссию.

«Исправить» историю, как кажется, вполне мог сам автор хроники, посетивший Святую Землю и знакомый с историей крестовых походов на побережье Балтийского моря. Ведь такое удревнение событий в произведении времен Ордена меченосцев, когда были живы еще многие современники и участники начала завоевания Восточной Прибалтики, бросалось бы в глаза. Тем более что в хронике сообразно с начальной датой менялись и даты образования Ордена меченосцев (около 1178 г.), основания Риги (между 1166 и 1177 .), а также продолжительность предстоятельства первых ливонских епископов и правления магистров меченосцев[53]. В общей сложности сроки их правления продлены таким образом, чтобы охватить период между названной хронистом датой посвящения Мейнарда и моментом создания Ливонского ордена.

В целом же первый период истории завоевания Ливонии служит для автора хроники в значительной мере лишь историческим фоном, на котором разворачиваются более поздние события, представлявшие для него гораздо больший интерес, ибо в его интерпретации только после возникновения Ливонского ордена подвиги рыцарей проявились в наибольшей степени.

Несравненно бóльшую источниковедческую ценность представляют сведения СРХ по истории русско-ливонских отношений 40-60-х гг. ХШ в. По справедливому предположению исследователей, хронист при описании этих событий опирался на какой-то источник, происходивший из Дерптского епископства[54]. С начала 70-х гг. упоминания о русских исчезают со страниц хроники, что соответствует установлению относительного затишья на русско-ливонской границе, зафиксированного и по другим источникам.

Среди русских историков XIX в. лучшим знатоком содержания СРХ был , использовавший ее в качестве одного из основных источников при написании своей «Истории Ливонии»[55]. Как источник по истории русско-ливонских отношений, а также по истории Литвы и литовско-русских отношений хроника использовалась отечественными историками и в прошлом, XX столетии, особенно после Второй мировой войны[56]. Но переведены на русский язык лишь фрагменты, описывающие борьбу за Псков в гг. и Ледовое побоище[57]. Публикация содержит также лингвистический и исторический комментарии (перевод , исторический комментарий ).

Последний по времени перевод отрывков СРХ тематически отвечающих замыслу издания был произведен и [58]. В переводе на русский язык в целях более точной передачи содержания рассказа хрониста стихотворный размер в издании не соблюдается.

Помимо этих источников автор использовал фрагменты «Хроники Тевтонского ордена», «Истории Ливонии» Иоганна Реннера, «Хроники Ливонии» Бальтазара Руссова[59]. Эти хроники в основном опираются на более ранние, уже упомянутые, источники и, по существу, добавляют очень немного к взаимоотношениям Руси и Ливонии в XIII в.

Блестящим представителем историографии тевтонского ордена является Петр из Дусбурга[60] и его сочинения «Хроника земли Прусской»[61]. В хронике описываются события, связанные с завоеванием и колонизацией Пруссии крестоносцами, начиная с их вторжения в Прусские земли на рубеже 1230-х годов и до конца первой трети XIV в. по этому источнику можно воссоздать обстоятельства покорения пруссов тевтонским орденом и завоевания орденского государства, борьбу пруссов и литовцев против крестоносцев.

Написана хроника на латинском языке и состоит из четырех книг. Первая повествует об основании ордена бременско-любекскими купцами ок. 1190 г. при осаде крестоносцами акры в Палестине; вторая – о вторжении крестоносцев в Пруссию после того, как император Фридрих II "пожаловал" в 1226 г. ордену в качестве феода прусские земли; третья – о воинах с пруссами до 1283 г. и с Литвой до 1326 г.; четвертая – о различных событиях всемирной истории. Сохранились дополнения гг. тоже принадлежащие, вероятно, Петру из Дусбурга. Его хроника – компиляция, основанная на материалах нарративных источников (хроники и анналы отдельных монастырей в Пруссии), дипломов (грамот) и устных преданий о крестоносцах.

В «Хронике земли Прусской» нашли отражение, наряду с историей ордена, древнейшая история, религия, обычаи и культура пруссов. В описании завоевания Пруссии Дусбург изображает орден орудием Божием для борьбы с язычниками[62]. Эта тенденция диктует отбор и расположение фактического материала, оценку конкретных событий, суть которых зачастую отражена в лаконичных заголовках. Она же определяет использование автором литературных приемов, характерных для средневековых сочинений и нацеленных на создание идейной основы хроники.

Другим источником со стороны ордена является «Ливонская хроника» Германа Вартберга[63]. Большей частью хроника посвящена военным действиям ордена в Ливонии, преимущественно описанием войн с литовцами и русскими. Свою хронику Герман Вартберг писал по годам правления магистров Ливонии (ландмеймстеров тевтонского ордена). Так же, как и Генрих Латвийский, Вартберг не является беспристрастным летописцем. Однако в отличие от Генриха латвийского, Вартберг придерживается совершенно противоположных взглядов. Там, где дело идет об отношениях тевтонского ордена к его противникам – духовенству и горожанам, у Вартберга везде проглядывает то, что он был настоящим поверенным ордена и усердным защитником справедливости его прав.

Еще одним из источников, освещающих начальный период истории тевтонского ордена в Пруссии, но уже с другой стороны, является так называемая «хроника великой Польши»[64]. Она является составной частью большого свода различных материалов, вероятно, подготовленных кем-то для нового обширного исторического сочинения. Главные события здесь посвящены деяниям князей Великой Польши[65], и, прежде всего Пшемыслава II.

Хроника содержит пролог и 164 главы, каждая имеет свой заголовок. Повествование ведется от сотворения мира до 1г.).

Сочинение легко разбивается на две части. Они не равноценны ни по объему, ни по количеству содержащихся в них сведений. Первая часть посвящена истории польского народа, рассматриваемой с легендарных времен и проведенный сквозь античность и средневековье (до 1202 года)[66]. Вторая часть хроники является собственно историей князей великой Польши XIII в. таким образом, значительная доля «самостоятельной» части сочинения отведена втор. пол. XII столетия. События излагаются сухим языком анналов на латинском языке. Хронист выражает свои симпатии к князьям, защищавшим интересы страны и духовенства. Для автора великопольской хроники важно было представить историю всех, мазовецких и Силезийских, поморских и Малопольских, земель, входящих в состав польского государства, выделив значение великой Польши для объединения их в единое королевство.

Собственно глав, посвященных истории взаимоотношения Польши и тевтонского ордена относительно немного (ок. 20). К действиям орденских братьев в Польше хронист относится отрицательно[67].

Помимо хроник, в научной работе использован актовый материал, отражающий утверждение крестоносцев в Восточной Прибалтике и попытки завоевания территории Новгородского государства.

Актовый материал, используемый в исследовании можно, как думается, разбить на группы.

В первую группу можно отнести послания римских пап, подлинники которых (если они сохранились до наших дней) находятся в Тайном архиве в Ватикане[68].

Эти источники раскрывают нам политику католической церкви по отношению к языческому, да и православному, населению Восточной Европы, главной задачей которой было распространение католицизма. Папские буллы также, что очень важно, современны событиям, дают нам представление о политике христианизации прибалтов католическими миссионерами, позволяют проследить ее основные этапы. Они подчас сообщают ценнейшие сведения о социальной структуре, о границах земель прибалтийских племен, о деятельности православных миссионеров, об этническом составе населения этих земель и многое другое.

Во вторую группу входят документы, составленные непосредственно в данном регионе и отражающие реалии изменяющейся политической ситуации, т. е. договоры о разделе завоеванных земель, вступлении в вассальную зависимость и др. [69]

Таковы основные письменные источники, известия которых освещают взаимоотношения славян, прибалтийских народов и католических миссионеров в Прибалтике с момента появления и до завоевания этого региона. Известия эти, как правило, тенденциозны, фрагментарны, порой они лишь случайно фиксируют те или иные события, связанные с историей региона. Тем не менее, анализ совокупности сведений письменных источников по истории Северо-западных земель периода активного католического натиска в самый драматичный период русской истории позволяет восстановить в целом особенности их исторического развития в это время.

Г) Археологические источники.

Изучение археологических памятников в Прибалтийском регионе в целом началось после Великой Отечественной войны и велось как русскими, так и латвийскими, эстонскими, литовскими советскими археологами.

Археологические материалы позволяют воссоздать общую картину расселения восточнославянского, прибалтийского населения на этой территории в IX – XII вв., реально представить их быт и занятия, уровень политического, социально-экономического и культурного развития[70].

Основные материалы, дающие подробную картину развития прибалтийской и финно-угорской материальной культуры, опубликованы в фундаментальном труде советских ученых «Финно-угры и балты в эпоху средневековья», вышедшей в 1987 г. в серии «Археология СССР», а также в работе [71]. В этих работах собран и научно систематизирован материал по двум крупным этносам – финно-уграм и балтам, заселившим в эпоху средневековья значительные пространства Северо-Восточной Европы – от побережья Балтийского моря на западе до бассейна Оби на востоке. В основе исследования лежат тысячи археологических памятников и огромнейший вещевой материал, полученный в результате раскопок на протяжении более 150 лет.

Результатом исследования является реконструкция конкретной истории каждого из финнско-угорских и балтских племен раннего средневековья и условий формирования средневековых народностей. Подробно характеризуются поселения, жилища, быт и хозяйство, а также социальные отношения, обычаи и верования средневековых племенных образований финно-угров и балтов.

Помимо перечисленных археологических источников в распоряжении историка, изучающего раннесредневековую историю взаимоотношений Руси и народов Прибалтики, имеются также и нумизматические материалы, проливающие свет на особенности монетного обращения в регионе, экономические связи его населения с сопредельными странами[72].

Интересен ряд находок связанных с так называемым «знаком Рюриковичей» и вызванных в связи с этим проблемой включения латышских племен в сферу даннических отношений Древнерусских земель[73].

Археологические материалы могут внести серьезный вклад в разработку таких проблем, как конкретное изучение путей возникновения феодального города, его топографии, социальной и производственной структуры, особенности его взаимоотношений с сельской округой. Данные археологических раскопок могут пролить свет на особенности товарного производства, на изучение возникновения и развития ремесел, на историю эволюции семьи и общины в эпоху раннего феодализма, на развитие культурных и экономических связей населения региона в изучаемую эпоху[74].

Научная новизна исследования состоит в том, что в ней впервые выдвигается целостная концепция развития Северо-западных русских земель на фоне нараставшего военно-политического противостояния Новгорода и Пскова с рыцарскими орденами в XII-XIII вв. Проведенное исследование позволяет пересмотреть отдельные стереотипы в оценке взаимоотношений Руси и государств крестоносцев в Прибалтике, а также между балтами и русскими в рассматриваемый период.

– в работе по-новому показана проблема взаимоотношений Северо-западных русских земель и прибалтийских племен накануне наступления крестоносцев. Автор приходит к выводу о том, что русское освоение данных территорий отличалось религиозной терпимостью и носило преимущественно торгово-экономический, а не военно-колонизаторский характер;

– автор отмечает высокую активность и хорошую идейную обоснованность миссионерской деятельности германских епископств в Прибалтике на рубеже XII-XIII вв. В частности, любое стремление Новгорода отстаивать свои политические и экономические интересы в данном регионе воспринималось миссионерами как помощь и пособничество язычникам, что, в свою очередь, служило идейным оправданием восточной религиозной и военно-политической экспансии;

– исследование показало, что успеху крестоносцев в значительной мере способствовали враждебные отношения между коренными народами региона, недовольство эстов и латгалов политикой Новгорода, а также противоречия между самими русскими землями и княжествами. Данные обстоятельства не позволили своевременно сформировать и противопоставить крестоносцам военный союз прибалтийских народов с Полоцким княжеством и Новгородским государством;

– в работе выявлен ряд принципиальных отличий политики Новгородской и Псковской земли в отношении своих западных соседей. Если Новгород в своей западной политике руководствовался преимущественно торгово-экономическими интересами, то псковские власти стремились использовать возросшее католическое влияние в регионе для того, чтобы добиться независимости от Новгородской Руси.

Работа имеет следующую структуру: введение, три главы, заключение и приложение. Главы разбиты на параграфы. Научно-справочный аппарат работы включает подстрочные ссылки, список источников и литературы, список сокращений.

ГЛАВА I.

РУССКИЕ ЗЕМЛИ И ВОСТОЧНАЯ ПРИБАЛТИКА В X–XII вв.

Прежде чем перейти непосредственно к проблемам взаимоотношений Руси и крестоносцев необходимо коснуться важнейших теоретических вопросов связанных с проблемами изучения коренных народов Прибалтийского региона, поскольку многие из них являются дискусионными.

К числу таких проблем относятся:

– вопросы, связанные с социально-экономическим и политическим развитием Прибалтийского региона в рассматриваемую эпоху. Нами будет проанализирован, и по возможности уточнен, уровень социально-экономического и политического развития народов Прибалтики, поскольку в советской историографии уровень развития сознательно принижался, для того чтобы показать Русь благодетельницей и защитницей по отношению к автохтонному населению региона.

– во-вторых, также будут рассмотрены вопросы, связанные с распространением христианства у народов данного региона.

– и, в-третьих, отсюда вытекает следующая проблема, связанная с сопоставлением русской (православной) и крестоносной (католической) политикой в регионе, как глобального противостояния православия и католичества.

Для того, чтобы найти верный ответ на данные вопросы необходимо провести комплексное исследование с привлечением письменных, археологических и других источников.

Целью исследования этой главы является стремление наиболее объективно выявить взаимоотношения Руси и балтийских племен к началу проникновения католических миссионеров, а так же проследить изменение политики католических миссионеров перешедших от мирного распространения христианства к насильственным методом путем пропаганды крестовых походов и организацией духовно-рыцарских орденов.

1.1. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ И ПОЛИТИЧЕСКОЕ

РАЗВИТИЕ ПРИБАЛТИЙСКОГО РЕГИОНА К XIII в.

История прибалтийских земель искони связана с историческим прошлым Руси. Как бы ни изменялись условия и обстановка в Прибалтике на протяжении веков, всегда восточным соседом Прибалтийских государств неизменно оставалась Русь-Россия, независимо от того, была ли это Новгородская Русь, Московское государство, Российская империя или СССР.

Благодаря своему географическому положению Западная Двина уже с I тыс. н. э. определилась как связующее звено между Западной Европой и Востоком. Как точно заметил немецкий историк Э. Хёш: «Все дело «немцев» на Балтийском побережье в начале XIII в. следует рассматривать во взаимосвязи с далеко идущими экономическими планами – борьбой за безопасность торгового пути в Азию»[75]. Это обстоятельство было одной из наиболее важных причин, обусловивших интерес средневековых европейских государств к овладению восточно-прибалтийским регионом.

Русский интерес к Прибалтике был обусловлен также коренными естественными причинами – единой географической средой, общностью истории и взаимонеобходимыми хозяйственными связями.

Географически между Россией и Прибалтикой нет резких ландшафтных границ, нет даже сколько-нибудь приметных географических вех – это единая равнина, служащая продолжением русской системы конечных морен, тот же рельеф, те же болота, те же озера, что и на Псковщине или Новгородчине.

Гидрографическая сеть связывает Русь и Прибалтику, а не разделяет их: для Руси и Эстонии Чудское и Псковское (Пейпус) озера – общие; реки Эстонии и Псковщины связывают два этих края; сквозные общие водные пути идут по Западной Двине (Даугаве), соединяющей Смоленщину и Белую Русь (Полоцк, Витебск, Минск) с Ливонией и по реке Нарове с её притоком р. Плюсой, служащей для эстов и новгородцев единой дорогой к Финскому заливу.

И, наконец, главным географическим фактором в отношениях Руси к прибалтийскому региону было то, что для всей огромной сухопутной Северной и Северо-Восточной Руси Прибалтика служила единственным возможным и естественным выходом к Балтийскому морю, и изменить это обстоятельство ничто не могло.

В историческом плане значение этого водного – торгового и военно-стратегического – пути исследователи пытаются определить с середины XIX века. При этом на выводы влияли как степень изученности истории региона, так и изменения политической ситуации. Среди наиболее значимых для изучения темы следует назвать работы А. Сапунова, Ф. Кейслера, М. Таубе, а также в советское время – монографии латышских исследователей Э. Мугуревича, В. Павулана и т. д.[76] Причем, если в XIX в. и в начале прошлого века Западная Двина (Даугава) рассматривалась как контактная зона двух основных сторон – западноевропейской (скандинавов, позже – немцев) и православной (русских) цивилизаций, а местное население региона воспринималось не как субъект, а как объект контактов, то работы археологов последних 60-70 лет позволили не­сколько иначе определить расстановку сил в этой части Восточной Европы.

На рубеже I и II тыс. н. э. земли Прибалтики были населены племе­нами угро-финского и балтского происхождения, имена которых донесли до наших дней русские летописи, немецкие хроники и скандинавские саги.

Первые наиболее древние известия о балтах[77], которые фигурируют под именами эс­тиев относятся к началу I тыс. н. э. Римский ис­торик Та­цит (I в. н. э.) в своём труде «Германия» писал: «Правый берег Свевского моря[78] (т. е. Балтийского моря – А. Г.) омывает эстиев… Они с большим терпением обрабатывают землю для хлеба и других её произведений.… Но они обша­ри­вают и море, и одни из всех собирают среди отмелей и на самом берегу ян­тарь»[79]. В ту пору они представляли собой еще единый племенной союз эстиев.

Иордан в сочинении «Getika» (сер. VI в.) отводит эстием значи­тельные пространства Восточной Европы. По­следний раз они называются в со­чинении скандинавского путешествен­ника Вольф­стана (890 г.), но эти известия не прибавляют нового к локали­зации айстов Иорданом[80].

Бассейн среднего и нижнего Немана и нижнего течения Западной Двины, исключая ее устье, принадлежали балтам. Среди них выделяется несколько племен. Южнее Рижского залива по побережью Балтийского моря жили курши. Их восточными соседями были земгалы и жемайты, а в низовьях Немана – скальвы. В бассейне Вилии обитали аукшайты, которые на севере соприкаса­лись с селами, занимавшими левый берег Западной Двины, и латгалами, рассе­лившимися на правом берегу этой реки. В левобережной части среднего Поне­манья и далее на запад по нижней Висле жили ятвяги-судавы и прусские пле­мена. Аукшайты и жемайты вместе со скальвами и частью куршей составили ядро литовской народности, которая формируется в первых столетиях II тыс. н. э. Латгалы, земгалы и селы с частью куршей стали ядром латышей.

Северными соседями балтов были угро-финские племена. Среди них эсты занимали территорию современной Эстонии, ливы обитали в северо-западной части нынешней Латвии, а на южном побережье Финского залива жила водь.

Юго-восточнее балтов и угро-финнов на обширных пространствах Вос­точной Европы расселились восточнославянские племена.

На основе археологических данных и , учи­тывая запасы средств жизни, выделили в восточной Прибалтике три главных хозяйст­венных района: центральный (западная Литва, западная и центральная Латвия, и большая часть мате­риковой Эстонии) – с дав­ними земледельческими тради­циями; приморский (эстонские острова, се­веро-западная часть эстонского мате­рика, побережье Курземе) – с издревле развитым морским промыслом и море­ходством и, наконец, восточный (эс­тонское При­чудье, юго-восточная Эстония, Латгалия, Восточная Литва) – переходный между древ­нерусским и прибалтий­ским хозяйственным укла­дом, край озерный с развитым рыбо­ловством и дру­гими подсобными про­мыслами[81].

На рубеже I-II тыс. Восточная Прибалтика представляла собой ре­гион, быстро прогрессирующий в экономическом и общественном отноше­нии. Этому в значительной степени способствовало географическое поло­жение на торго­вых путях, ведших из За­падной и Северной Европы вглубь Восточноевропей­ского материка и далее в страны Востока, а также сосед­ство с народами, стояв­шими на более высокой ступени полити­ческого и социального развития.

Несмотря на менее благоприятный, чем в Западной Европе (кроме Скан­дина­вии), климат для занятия сельским хозяйством, в регионе уже с начала II тыс. успешно развивались пашенное земледелие и ско­товодство. Это подтверждается самим ходом заселения территории При­балтики. Заселялись, прежде всего, районы, которые отличались более благоприятными условиями для развития указанных отраслей хо­зяйства. К началу II тыс. н. э. в земледелии уже господствовало трехполье, зна­чение которого значительно воз­росло именно с XI в. параллельно рас­пространению озимой ржи и совершенст­вованию земледельческих орудий. Прогресс в земледельче­ских орудиях труда (наральники и сошники) отмечается в работах Э. Мугу­ревича. Он пришел к выводу, что уже в XII в. на террито­рии Прибалтики сформировался свой тип сошников двузубой сохи, отлич­ной от сошников, характерных для Германии того же времени. Э. Мугуре­вич (совместно с М. Атгазисом и Э. Шноре) дал также сводную характери­стику (коли­чественную и качественную) других видов различных земле­дельческих орудий: мотыг, серпов, кос, применяемых в ранне­феодальной Латвии, что позволило авторам сделать вывод об окончательной победе пашенного земледелия при сохранении подсечной и пе­реложной форм. С конца XII – начала XIII в. отмечен вывоз зерна из этих районов в Сканди­на­вию и Карелию.

Интересны вводимые в научный оборот и материалы о развитии жи­вот­новодства. Находки остатков хлевов свидетельствуют о росте произво­дитель­ности животновод­ства и об увеличении потребления мяса в питании. Важные соображения о развитии овцевод­ства высказала А. Зариня. Исследуя сырье, употреб­лявшееся при изготов­лении ткани, она, вопреки бытовавшему мнению доказала, что в ранне­средневековой Прибалтике наряду с темнорунными и сер­норунными раз­води­лись и тонкошерстные белорунные овцы, позволявшие по­лучать пряжу более высокого качества[82]. Благодаря ее же исследованиям значи­тельно расширились наши представле­ния о раннесредневековом ткаче­стве. Проведенные исследования позволили заключить, что в VII–XI вв. ткачество достигло высокой степени мастерства. Скачок в ткацком производстве связан с по­яв­лением в XII в. горизонтального ткацкого стана (перенятого у соседей), что привело к повышению производительности труда, совершенствованию произ­водственного про­цесса и улучшению качества ткани. Совершенство­вание тех­нологии производства, дос­тижение большого разнообразия в из­готовлении ри­сунчатых тканей и в украшении ма­терии бронзой указывает на выделение тка­чей-профессионалов, работавших главным образом на удовлетворение запросов имущих слоев населения. Появились мастера, специализировавшиеся на произ­водстве отдельных деталей костюма. На­ряду с ткаче­ством как специализиро­ванной отраслью производства сохра­нялось домашнее дере­венское ткачество, обеспечивавшее потребности на­турального хозяйства каждой семьи. Изучая ос­татки кожаной обуви, ис­следователь предположила, что для обслуживания знати появляются и специалисты-сапожники[83].

Остеологические исследования указывают на сохранение значения в пи­тании охоты, в том числе и на птиц, на увеличившуюся роль пушной охоты в хозяйстве.

Расширились наши представления о раннесредневековом бортниче­стве. На­ходки специального снаряжения говорят о том, что в X в. труд бортников стал более производительным. Были выделены разные типы деталей снаряже­ния, употребляв­шиеся для разных пород бортных де­ревьев. Это указывает на стремление жителей наи­более полно использо­вать естественные условия для занятия бортным промыслом и отражает (вместе с находками сот, подсвечни­ков, следами ювелирного литья по вос­ко­вой модели) заметно увеличившийся спрос на продукты бортничества в рассматривае­мый период.

Большой интерес представляет ста­тья Я. Слоки, в которой приводятся ре­зультаты идентификации костей рыб из слоев X–XIV вв. взятых в 12 крупных населенных пунктах бассейна Даугавы. По подсче­там, в пищу употреблялось 25 видов морских, речных и озерных рыб (вме­сто 13, отмечен­ных ранее), добы­ваемых в основном самими местными жи­телями. Это, по мнению автора, сви­детельствует о большом удельном весе рыбы в общем балансе продуктов пита­ния того времени[84]. Это и не удивительно, ибо уже само расположение региона спо­собствовало занятию населением рыболовством. Не говоря уже о ресурсах Балтий­ского моря и рек (Эмайыга, Нарва, Даугава (Западная Двина), Лиелупе, Гауя, Вента, Неман и др.) можно отметить огромное количество озер. Так, в Эс­тонии насчитывается 1500 озер, что составляет примерно 5% от общей терри­тории, в Латвии – 3000 (1,6% территории), в Литве – 4000 (1,5% территории). «Хроника Ливонии» называет также одну деревню (неподалеку от со­временной Риги), основным занятием населения которой было, оче­видно, рыболовство.