Русские земли и политика католических миссий и рыцарских орденов в восточной Прибалтике в XII-XIII вв (стр. 4 )

Согласно же господствовавшему в средневековом христианском об­ще­стве убеждению, земли, населенные язычниками, считались ничьими. На право распоряжения ими претендовали император и папа, и вели борьбу за эти территории. Ду­мается, что признание власти Руси над этими террито­риями было не случай­ным. При­балтика могла явиться именно тем местом, откуда власть римских пап могла распространиться на всю Русь.

Это могло быть связано с активной внешней торговлей городов Северо-Западной Руси. В этих городах постоянно проживало значительное количество католиков, и их контакты с местным населением были активны (известно, что новгородцы были иногда настолько индифферентны, что ходили то к православному, то к «латинскому» священнику).

Официальное дозволение полоцких князей на миссионерскую деятельность католических священников давало им повод проповедовать католичество не только на территории Прибалтики, но и в пограничных русских землях населенных как язычниками, входившими в состав Новгородского государства, так и православными.

Это рано или поздно должно было привести к столкновению с Полоцком и Новгородом. Поэтому не удивительно, что римские папы публикуют грамоты с призывами русским князьям не чинить препятствий крестоносцам.

Уже 7 октября 1207 г. Иннокентий III отправил окружное послание к Русской церкви и всему народу[126].

В послании «Ко всему духовенству и мирянам русским» Иннокентий III сам представляет как единое целое насаждение унии в Византии и на Руси, сетует, что Русь удалилась от католической веры, как от груди матери и стала чужим ребенком. А потому он призывает русскую церковь вернуться с бездорожья на путь истины и пойти под опеку главы католической церкви. Поскольку «страна греков и их церковь почти полностью вернулись к признанию апостольского престола (т. е. власти римских пап. – А. Г.) и подчиняются его распоряжению, то представляется заблуждением, что часть (Русь и Русская церковь – А. Г.) не согласна с целым и что частное откололось от общего». Кажется, однако, что папа не намеревался «искоренять нечестивые обряды русских» в духе Бернарда Клервоского и краковского епископа Матфея и был готов довольствоваться немногим – признанием папского верховного авторитета, как признавали его тогда, скажем, православные цари Второго Болгарского царства (восстановленного в 1187 г.). Каковы бы ни были сокровенные планы папства, орудием осуществления которых готовы были стать духовно-рыцарские ордены, но до открытого провозглашения крестового похода на Русь дело не дошло (подробнее об этом см. гл. II)[127].

Одной из особенностей крестовых походов на Балтике было участие в них духовно-рыцарских орденов, руководство которых мечтало о создании на завоеванных землях автономного орденского, теократического в основе, государства. Эти стремления наталкивались на противостояние не только римских пап, но и германских императоров, стремившихся к тому, чтобы вновь обращенные территории подчинялись непосредственно им.

Как свидетельствуют папские послания и практика, в случае Прибалтики больше внимания уделялось миссионерской деятельности, а сами крестовые походы ставили целью защиту новообращенных и христианской церкви в бывших языческих землях.

Из послания краковского епископа Матфея к Бернарду Клервоскому, крайне характерно, что Русь уже тогда, в середине XII в., задолго до «татарского ига» и зарождения пресловутой московской ксенофобии (к которым так охотно возводят разделение между Россией и прочей Европой), взгляду с Запада представлялась особым «другим миром». И ничто не может изменить этого, поскольку этот «другой мир», который везде и всегда остается «иным» именно потому, что в нем живут «другие», не похожие на нас, жители.

Принятие христианства Русью на первых порах было важным фактором, способствовавшим развитию ее взаимоотношений со стра­нами Западной и Центральной Европы. Запад­ные писатели конца X – первой поло­вины XI вв., мимо которых не прошел факт христианизации руссов, не упоминает ка­ких-либо расхождений с вос­точными славянами на религиозно-политической почве.

«Раскол церквей» в 1054 г. не прошел мимо внимания древнерусского духовен­ства, которое повело ожесточенную полемику с «латыной». Эта полемика играла важ­ную роль в идеологическом утверждении позиций русской церкви. Однако конфессио­нальные споры не привели к каким-либо осложнениям в политических отношениях Руси с Западом, в развитие которых были заинтересованы и древнерусские правители, и западные монархи.

В IX–XI вв. в результате так называемых клюнийских реформ излюбленной мечтой римских понтификов стала мысль о создании единой христианской империи, в которой высшей властью была бы признана власть пап.

Впервые мысль о верховенстве пап в Европе отчетливо была сформулирована Григорием VII. Он наиболее последовательно представлял теократические требования: создать мир по образцу духовной державы. Римская церковь должна объединить всю Европу, а для этого нужно было возглавить новое европейское «большое дело», которое увлекло бы всех активных европейцев и позволило бы истратить их силы с пользой. Таким «большим делом» стали крестовые походы направленные как в Палестину, так и на территорию Европы. Крестовые походы – это попытка мечом объединить и расширить христианский мир под властью папства, которая основывалась на раздробленности Европы, когда именно церковь была скрепляющей христианский мир силой, опорой в борьбе с мусульманским Востоком. Из идеи григорианского папства следовало, что папа считает себя главным лицом в деле дальнейшего распространения христианства.

Поскольку в Европе в связи с формированием феодализма все народы стали христианскими, то завоевания, связанные с христианской миссией, должны были обра­титься в сторону новых территорий. Но это означало борьбу с внутренними и внеш­ними врагами христианства. Внутренними врагами явились принимавшие все более широкие масштабы еретические движения, против которых папы вели настоящие войны на истребление. Внешними врагами были арабские и тюркские завоеватели, а позднее и остававшиеся язычниками западные славяне и прибалтийские народы.

Христиан­ская мировая империя – в соответствии с представлениями Григория VII и его преем­ников – должна была включать в себя все человечество. Ядро ее образовывало объеди­нение христианских народов. А для расширения империи служили завоевательные по­ходы (крестовые) и миссионерская деятельность церкви (через монашеские ордены). Врагами им­перии считались те, кто стоит вне вселенской церкви: язычники и еретики.

В XII–XIII вв. папство находилось в зените своего могущества. Мощным орудием в руках папства по проведению своей политики стал орден цистерцианцев, который приобрел огромное влияние в Западной Европе в первой по­ловине XII в. Этому в немалой степени способствовала деятельность выдающегося идеолога цистерцианства святого Бернарда Клервосского ( гг.). Благодаря проповедям св. Бернарда, благословившего создание духовно-рыцарских орденов[128], цис­терцианцы нередко выступали проводниками насильственной христианизации, как было в языческой Прибалтике или арабской Испании.

Папа обосновывал свое верховенство над христианской Европой не­обхо­димо­стью концентрации сил христианства для возвращения Святой Земли, что было воз­можно, по его утверждению, осуществить лишь под руководством Церкви. Однако IV крестовый поход (1204 г.), инспириро­ванный самым могу­щественным папой средневе­ковья, был направлен как раз не против язычников, а против отколовшихся христиан. Целью IV крестового похода первоначально было, разумеется, отвоевание Святой Земли. Но во времена Иннокентия на пе­редний план вышел также вопрос осуществле­ния унии с греко-восточной цер­ковью. В такой атмосфере не­трудно было обратить войско крестоносцев, стре­мящихся к грабежу про­тив схизматиков.

Необходимо отме­тить, что проблема открытого противоборства Руси с крестоносной агрессией на се­веро-востоке возникла постепенно.

Важными моментами для духовной жизни Руси было сохранение в ее идеологии значительных элементов терпимости, вытекавший не только из об­щехри­стианской концепции милосердия, но и составляющий элемент кирилло-мефодиевских традиций. Последние четко прослеживаются в трактате Феодо­сия Печерского о мило­сердии к представителям разных вер и в описании игу­меном Даниилом его поездки в начале XII века в Пале­стину, в котором он под­держивал идею борьбы с «неверными», а также в поддержке (до начала XIII в.) крестоносного движения.

Интерес древнерусского населения к крестовым походам был связан не только с религиозно-идейными причинами, но и с той жестокой борьбой, которую восточные славяне вели с кочевниками[129]. по этому поводу писал: «В то время как западная Европа крестовыми походами предприняла наступательную борьбу на азиатский Восток, когда и на пиренейском полуострове началось такое же движение против мавров, Русь своей степной борьбой прикрывала левый фланг европейского наступления»[130].

На протяжении XII в. Древняя Русь оставалась фактически состав­ной ча­стью всего христианского мира, и, несмотря на призывы, фанатично настроен­ных католиче­ских деятелей типа Бернарда Клервосского об обра­щении руссов в «истинную веру», для большинства западных идеологов Древняя Русь была вполне единоверной страной. Бо­лее того, в 1147 г. древнерусские князья, веро­ятнее всего волынско-смоленские[131], прини­мают участие во II крестовом походе ( гг.). Совместно с поль­скими фео­далами они совершили военную экспедицию в Пруссию.

На Руси благосклонно был воспринят и III крестовый поход ( гг.). В киевской летописи сохранилось известие (вероятно, галицкого происхо­ждения) о пре­бывании на Востоке армии немецких рыцарей во главе с импера­тором Фридрихом Барбароссой. Летописец, уподобляя Гер­манию Руси, а ара­бов половцам сравнивает крестоносцев «со святыми му­чениками» и всецело стоит на стороне крестоносцев, оце­нивая события в духе доктрины о казнях Божьих[132].

Ситуация кардинально меняется на рубеже XII–XIII вв., когда происходит пе­реориентация крестового движения в Прибалтику и Восточную Финляндию.

Утверждавшийся в отечественной историографии вывод о том, что при­бал­тийские племена на рубеже XII–XIII вв. находились на низком социально-экономиче­ском и политическом уровне развития требует серь­езного пере­смотра в сторону более высокого уровня их развития.

Взаимоотношения прибалтийских племен со славянами нача­лись до­вольно рано. По мнению , это произошло уже с сере­дины I тыся­че­летия нашей эры[133]. Дальнейшее историко-полити­ческое развитие Руси при­вело к тому, что территория Восточной При­бал­тики оказалась под ее влиянием, но не была включена непосредственно в границы Древней Руси. Однако раз­лич­ные племена находились на раз­личных этапах зависимо­сти.

Думается нельзя согласиться с и Я. Зутисом, ко­торые утвер­ждали, что дань, наложенная русскими княжествами, была «факультатив­ной» и необ­ременительной. ёбкин по этому поводу писал: «При том изобилии природных богатств, которые существовали в этом краю в IX–X вв., такая дань не отягощала народы, а являлась, по сути дела, символи­ческом зна­ком принадлежности Прибалтики к террито­рии Русского государства»[134]. Тем не менее, как мы видели выше взаимоотношения между русскими землями и пле­менами, населяв­шими Прибалтику, были намного сложнее. И именно эта слож­ность взаимоот­ношений ярко проявилась в начальный период крестоносной миссии не­мецких проповедников.

Таким образом, в главе изучены взаимоотношения Руси с балтийскими племенами к началу проник­новения католических миссионеров. Кроме того, автору удалось проследить изменение политики католических эмиссаров, перешедших от мирных методов распростра­нения христи­анства к насильственным.

В главе подчеркивается, что для объективного исследования заявленной проблематики необходимо учитывать специфику взаимоотношений между Русью и прибалтийскими народами. Русский интерес к Прибалтике был обусловлен коренными естест­венными при­чинами - единой географической средой (отсутствие резких ландшафт­ных границ, общая гидрографическая сеть и т. д.), общностью истории и взаимонеобходимыми хозяйственными связями. На рубеже I-II тыс. Восточная Прибалтика представляла собой ре­гион, быстро прогрессирующий в экономическом и общественном отноше­нии. На основании комплексного изучения источников исследователи су­дят о ста­новлении в регионе классового (раннефеодального) общества, на­чиная с се­р. - втор. пол. X в.

Исследование показало, что социально-политическое развитие общества шло неодинаковыми тем­пами в разных районах Прибалтики. К концу XII в. наметилось движе­ние в направле­нии двух форм раннефеодальных государст­венных обра­зований - раннефеодальных монархий и феодальных республик. Данный факт нельзя не учитывать при объяснении избирательности в дейст­виях крестоносцев, несмотря на отсутствие у них четких сведений о прибалтийском регионе перед началом проникновения на данную территорию.

С рубежа I–II тыс. развитие восточно-прибалтийских наро­дов шло в условиях установления в регионе политического господства Древней Руси. С 30-х гг. XI в. начинается продвижение русских дружин из Новго­рода в районы Восточной и Южной Эстонии. Расширение сферы даннического интереса Руси в се­верных районах Восточной Прибалтики было продолжением процесса посте­пенной колонизации финских народов к востоку от р. Нарвы и Чудского озера. Племена из районов бассейна Западной Двины (Даугавы) попали в данни­ческую зависимость от Полоцка примерно в середине XI в. Впоследствии сбор дани с народов Латвии мог не всегда осуществляться регулярно, а порой и пре­кращаться. В начале XII в. летописец называл русскими данниками также и куршей (корсь). Попытка же включить в сферу даннических интересов По­лоцка племена земгалов закончилась не­удачно.

Автор отмечает, что на протяжении всего XII в. история ливов была довольно тесно связана с Ру­сью. Однако следует признать справедливым утверждение о том, что русские князья не вмеши­вались во внутреннюю жизнь зависимых от них народов, лишь бы те платили им дань. Кроме того, военные отряды ливов периодически использовались русскими княжествами (в основном, Полоцком) при решении внутри­русских дел.

В проведенном исследовании акцентируется внимание на том, что возможности для упрочения политического влияния Древней Руси были более реальными в тех частях региона, где оно могло подкрепляться интере­сами местной знати. У народов Восточной Прибалтики, где процесс становле­ния классового общества проходил более быстрыми темпами, сильнее сказыва­лись социальные противоречия. Это заставляло еще не окрепшие политические верхи общества искать поддержку своей власти на стороне. Кроме того, шла борьба за власть между разными народами региона, что часто приводило к воо­руженным столкновениям. Все назван­ные обстоятельства вынуждали местную аристократию мириться с зави­симостью от Руси и рассматривать опору на рус­ские княжества и земли как гарантию внутренней и внешней стабильности в подвластных им землях.

Формирование государственности в Кукенойс и Герцике происходило по мере соци­ального и политического развития местного латгальского общества, но под сильным влиянием Древней Руси. Однако автору представляется обоснованным вывод, что на данный момент отсутствуют весомые основания для того, чтобы считать эти восточнолитовские латгальские княжества рус­скими государственными обра­зованиями, тем более что в историографии до сих пор нет единого мнения по поводу происхо­жде­ния их правителей.

Отношения Руси с эстонскими племенами были сложными. Новгородцам, судя по всему, не удалось достичь взаимо­понима­ния с эстонской социальной верхушкой. В 1030 г. русские дружины заняли эс­тонское укрепление на месте современного Тарту и построили русскую кре­пость Юрьев. В 1?)-1061 гг. новгородский князь Изяслав Ярославич пы­тался рас­пространить власть Новгорода на другие эстонские племена и взял замок Кеденпэ (Ке­дипив). Не без участия некоторых эстонских ноби­лей была уста­новлена административная власть Новгорода над восточной эстонской землей Уганди. Однако в целом в 60-х и 70-х гг. XII в. Новгород и Псков были вынуждены придер­жи­ваться оборонительной политики по отношению к эстам. Походы за да­нью в Эстонию вызывали активное сопротивление эстов и ответные на­беги, в основ­ном на псковские земли и сам Псков.

В главе отмечается, что установлению русского влияния в регионе способствовало проникнове­ние сюда православия. Опираясь на археологические данные и письменные свидетельства, можно с уверенностью говорить о том, что в XII в. право­славие в Прибалтике было распространено шире, чем католичество, но оно усваивалось почти исключительно в среде формирую­щегося класса феодалов, не затрагивая низ­ших слоев местного населения, в массе своей остававшихся язычниками. Так, территория наибольшего распространения православия в Латвии по ис­точникам определяется довольно четко. Это Ерсикское и Кокнесское княжества. Очевидно, православ­ными были кня­зья Кукенойса и Герцике и их ближайшее окружение, а также некоторые горо­жане. «Хроника Ливонии» сообщает и о распространении православия в Талаве - крупном предгосударственном объединении у северных латгалов.

По мнению автора, справедливым и обоснованным выглядит тезис о том, что русские княжества проводили политику не только мирного обращения местного населения в православие. Примеры насильственного крещения русскими в целях закрепления поли­тиче­ского господства известны и в Эстонии, и в Восточной Финляндии. Так, в 1210 г. новго­родцы осадили эстонский замок Отепя, жители которого были данниками Новгорода, и «кре­стили некоторых из них своим крещением». Этот эпизод опровергает мнение русской историографии XIX в. об исклю­чительно мирном распространении православия. Вероятно, проповедь христианства проводилась русскими священни­ками, прибыв­шими в Прибалтику вместе с отрядами сборщиков дани. В годы борьбы прибалтийских народов за независимость православ­ные миссио­неры активизировали свою деятельность в Латвии. Их проповеди, судя по документам, пользовались достаточно большим внима­нием у населения. Однако, наступление Батыя на русские земли, сделавшее нере­альной серьез­ную борьбу Руси за Прибалтику, постепенное упрочение по­зиций Ордена и ка­толической церкви практически полностью прервали деятельность православных миссио­неров в крае.

Распространявшееся с конца XI в. как религия складывавшегося господ­ствую­щего класса православие в период завоевания прибалтийских земель крестоносцами стало на­ряду с языче­ством идеоло­гической опорой национально-освободительной борьбы народов Прибалтики. «Раскол церквей» в 1054 г. не прошел мимо внимания древнерусского духовен­ства, которое повело ожесточенную полемику с «латыной». Эта полемика играла важ­ную роль в идеологическом утверждении позиций русской церкви.

Автор отмечает, что проблема открытого противоборства Руси с крестоносной агрессией на се­веро-востоке возникла постепенно. На протяжении XII в. Древняя Русь оставалась фактически состав­ной ча­стью всего христианского мира. Несмотря на призывы фанатично настроен­ных католиче­ских деятелей (речь идет, в частности, о Бернарде Клервосском) об обра­щении руссов в «истинную веру», для большинства западных идеологов Древняя Русь была вполне единоверной страной. Древнерусское население проявляло интерес к крестовым походам, что было связано не только с религиозно-идейными причинами, но и с продолжительной борьбой, которую восточные славяне вели с кочевниками. Ситуация кардинально изменилась на рубеже XII–XIII вв., когда произошла пе­реориентация крестового движения в Прибалтику и Восточную Финляндию.

ГЛАВА II. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ СЕВЕРО-ЗАПАДНЫХ РУССКИХ ЗЕМЕЛЬ, католическиХ МИССИОНЕРОВ И КРЕСТОНОСЦЕВ В ПРИБАЛТИКЕ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIII в.

В данной главе будут рассмотрены следующие проблемы:

– этапы проникновения крестоносцев в земли находившиеся под контролем Полоцкого княжества;

– проблемы связанные со взаимоотношениями русских земель, Новгорода и Пскова в первую очередь с народами региона, а также между собой. Именно взаимоотношения этих городов-республик между собой играли едва ли не самую важную роль в определении политики русских земель в этом регионе. И самым главным, пожалуй, является вопрос о положении Пскова по отношению к Новгороду. Не в последнюю очередь это связано с той политикой Пскова, которую он вел по отношению к своим западным соседям.

– кроме того, будут рассмотрены вопросы, связанные с взаимодействием северо-западных русских земель и крестоносцев в наиболее активный период деятельности католических миссионеров.

– не последнюю роль в складывающейся ситуации в регионе играли и взаимоотношения между самими крестоносцами, духовными лицами Прибалтики, городской общиной Риги, а также между народами региона, что и будет рассмотрено в данной главе.

2.1 ПОЯВЛЕНИЕ ПЕРВЫХ КАТОЛИЧЕСКИХ МИССИОНЕРОВ.

Во втор. пол. XII века Прибалтика из земли окраинной, тихой, не­извест­ной превратилась в арену ожесточенных войн, в район разорения и ис­требительных набегов заморских пришельцев. Духовные и светские государи Северной и Западной Европы, рассчитывавшие расширить сферу своего поли­тического и духовного влия­ния, обратили взоры на Восточную Прибалтику.

Во втор. пол. XII в. купцы Средней Балтики все чаще об­ращали взгляды к богатым районам Восточной Европы. Воротами, через кото­рые они рассчитывали проникнуть в глубь материка, была Восточная Прибалтика, устье же Даугавы (Запад­ной Двины) являлось ключом к этим воротам. Именно сюда устремилось купечество Любека, Бремена, других северогерманских го­родов, расцветших на колонизованных землях полаб­ских славян к середине XII века. Не имея силы конкурировать с фриз­скими и старонемецкими городами, кото­рые держали под контролем тор­говлю в за­падной части Балтийского бас­сейна и на Северном море, они пытались упрочиться на берегах нынешних Латвии и Эстонии. Не послед­нюю роль в успехе немецких купцов сыграло ши­рокое ис­пользование ими нового типа парусного корабля – когга, изобре­тен­ного во вто­рой половине XII в. фризами. Когг превосходил все другие суда на Бал­тике и в Северном море размерами, грузоподъемностью и маневренностью[135].

Интересы купцов переплетались в этом регионе с интересами Пап­ской курии, желавшей расширить территорию, подвластную католиче­ской церкви, и немецких феодалов, стремившихся к захвату новых земель. В результате купе­ческая инициатива получила идеологическое обоснова­ние и военную под­держку[136].

Коренным образом изменилась также международная обстановка на Бал­тийском море, что в свою очередь оказывало влияние на русско-при­балтийские связи в XIII в. Город Висби на о. Готланде стал крупнейшим торговым центром на Балтийском море. Но ключи от выхода из Бал­тийского моря на запад нахо­дились в руках Дании, вследствие чего дат­чане могли рассчитывать на первое место в торговле с прибалтий­скими странами. Однако ко второй половине XII в. обострилось датско-немецкое со­перничество. На Готланде с 1163 г. сущест­вовало объединение немецких купцов, со­вершенно независимое от датчан. В 1184 г. в Новгороде поя­вился особый немецкий двор Святого Петра, который начал конкуриро­вать с существовавшей до этого факто­рией готландских куп­цов, патроном которых считался святой Олаф.

В историографии распространено представление о Папской курии как ор­ганиза­торе и инициаторе крестоносного завоевания народов Вос­точной Ев­ропы[137]. Хотя вдох­новляющая роль папства в организации кре­стовых походов не­оспорима, политика понтификов была отнюдь не пря­молинейна. События, как правило, развивались по сходному сценарию, вырабатывавшемуся с первой по­ловины XII в. в ходе крещения и завоева­ния западных и поморских крестьян. Инициатива начала миссионерской дея­тельности среди язычников принадле­жала какому-нибудь священно­служителю – от каноника до архиепископа. Про­исходило крещение неко­торого количества местных жителей, или же только имело место обещание последних принять крещение, а затем папа брал под свою защиту образо­вавшуюся (пусть даже номинально) христианскую общину.

Первый шаг в подчинении крестоносцами Восточной Прибалтики был сделан в Сев. Эстонии. Сначала туда устремилась Швеция, со­перничавшая с Новгородом из-за земель, населенных финскими народами суоми (рус. – сумь) и хяйме (рус. – емь) на северном берегу Финского за­лива. Установив здесь свое влияние, шведы считали Сев. Эстонию миссионерским округом Сигтун­ского епископа уже с 20-х гг. XII в. Но, судя по всему, попытки проповеди хри­сти­анства католиче­скими миссионерами наталкивались на непонимание и вра­жду эстов.

Во втор. пол. XII в. инициативу взял на себя лундский архи­епи­скоп Эс­киль. Помимо расширения района церковного влияния, уста­новлением контроля над Эстонией предполагалось снизить постоянную угрозу для при­брежных районов Южной и Северной Балтики от набегов эстонских морских пиратов[138], а также это позволило бы контролировать судоходство в Финском за­ливе и давало значительное преимущество в от­ношениях с Новгородом. В 1170 г. или несколькими годами ранее Эскиль по­святил в эстонские епископы монаха цистерцианского монастыря в Ла Целле (Сев. Фран­ция) Фулько. Неиз­вестно, каким образом Эскиль рассчитывал учредить епископскую кафедру не­посредственно в земле эс­тов. Возможно, первоначально речь шла лишь о раз­вертывании проповед­нической деятельности среди эстов, не опираясь на воен­ную поддержку[139]. Однако Швеция переживала в конце 60-х годов XII в. доста­точно спокой­ный период и была готова поддержать епископа Фулько силой. Предпола­галось орга­низовать крестовый поход силами шведов и датчан. В не­обхо­димости и, вероятно, также успешности такого похода сумели убедить папу Александра III. Понтифик издал ряд булл, призывавших жителей стран Балтийского побережья в обмен за прощение грехов и возможность попра­вить свое материальное положение совершить поход про­тив эстонских язычников. В помощь Фулько был послан монах Николай, родом из Эс­тонии[140]. Однако это пред­приятие не достигло намеченной цели. Нет сведе­ний о том, что Фулько сумел крестить кого-либо из эстов и организовать там приход. Не ясно также, состоялся ли крестовый поход в Эстонию в на­чале 70-х гг. XII в. После рубежа 70-80-х гг. XII в. в документах имя Фулько не упоминается[141].

Провал планируемой акции связывают в историографии с тем, что ситуа­ция в Датском королевстве не благоприятствовала тогда проведению христиа­низации эстов. Хотя в 1169 г. датские и саксонские войска захва­тили и разо­рили святилище вендов на о. Рюген, этим покорение славян не закончилось. К тому же обострились отношения между королем и сак­сонским герцогом Ген­рихом Львом, в результате чего между ними нача­лась война, продолжавшаяся до середины лета 1171 г., в которой герцогу удалось убедить славян выступить на его стороне. Кроме того, у короля были весьма сложные отношения с архи­епископом Эскилем, что также не способствовало едине­нию сил в целях от­правки христианской миссии в Эсто­нию[142].

Г. Трусман полагал, что слабое внимание к миссии Фулько в Дании и Германии объясняется тем, что инициатором ее выступили малоизвест­ные и незнатное личности. Но несомненен интерес к походу ар­хиепископа Лундского, который, посвятив Фулько в епископы, дал тем самым ход дальнейшему раз­витию событий. Думается, что невоз­можность собрать крестоносное войско в значительной мере зависела от изменения си­туации в Швеции. Если верна да­тировка основных документов, направленных на ор­ганизацию похода, сентяб­рем 1171 г., то можно сказать, что данные буллы были при­урочены к оконча­нию военных действий между Вальде­маром I и Генрихом Львом. При этом к участию в эстонском походе при­зывали шведов, готландцев и норвежцев. Пере­ключение же Вальдемара I на войну с лютичами сократило до минимума воз­можность отправки в Эс­тонию датских войск. Так что основную часть кресто­носного войска могли бы составить шведы и готландцы.

В этой связи, однако, следует упомянуть хорошо известную буллу папы к Уп­сальскому архиепископу и ярлу Гуторму, в датировке которой сохранилось только число (17 сентября). Исследователи датируют ее 1171 (или 1172) годом. Булла является отве­том на просьбу архиепископа и ярла к Римской курии со­действовать тому, чтобы при­нудить финнов к покор­ности[143]. Из этого можно за­ключить, что к середине 1171 г. у шве­дов воз­никли проблемы с покоренными финнами – суоми, которые, судя по тек­сту документа, в очередной раз отступи­лись от христианства. Но папа ог­раничился лишь советами, военной поддержки шведам обещано не было. Не исключено, что папа уже принял решение о под­готовке похода в Эсто­нию[144].

Таким образом, упсальский архиепископ Стефан и светские прави­тели Швеции должны были отправить свои войска для восстановления контроля над финнами, что исключало их участие в эстонском походе. В результате идея крещения эстов в начале 70-х годов XII в. осталась нереа­лизованной.

С 80-х гг. XII в. начать крещение и политическое подчинение наро­дов Восточной Прибалтики были готовы датчане. Их преимущество за­ключалось в том, что Дания имела наиболее сильный флот и могла кон­тролировать восточ­ную часть Балтийского бассейна. Но восстание подчи­ненных им поморских славян отвлекло датчан от похода на Западную Двину[145]. Этим воспользовались купеческие города Северной Германии, ос­воившие к тому моменту морской торговый путь к устью Западной Двины.

Согласно исследованиям последних лет, об активизации деятельно­сти купцов из городов Северной Германии в низовьях Западной Двины можно го­ворить достаточно уверенно только начиная с 1182 г. С того вре­мени они стали постоянно плавать сюда с Готланда и установили здесь контакты с русскими купцами[146]. Западнодвинский торго­вый путь начал активно эксплуатироваться скандинавскими и русскими купцами уже с конца VIII – пер. пол. IX в. В нижнем течении Западной Двины к концу XII в. сложилось несколько тор­гово-ремесленных центров – на месте будущей Риги, в вос­точной части о. Доле и на соседнем островке (позже о. Мартиньсала), а также в Дауг­мале на южном берегу реки. Туда съезжались купцы из разных частей региона, из рус­ских кня­жеств, из Скандинавии. Рядом с этими центрами находились речные пере­правы, через которые проходили наземные торговые пути, пересекавшие ре­гион с юга на север. Кроме того, от устья Западной Двины на восток шел торго­вый путь вдоль се­верного берега, сухопутная дорога в направлении Пскова и дорога в том же направле­нии по реке Гауе и через систему рек и волоков – на р. Великую[147]. Установление полити­ческого господства в этом регионе давало кон­троль как над торговлей в самой Прибалтике, так и над транзитной торговлей между Востоком и Западной Европой.

Интересы северогерманских купцов нашли понимание у Бременской церкви, намеревавшейся использовать материальную помощь купечества для расширения своей пастырской области за счет прибалтийских земель. Именно на торговом корабле купцов из Бремена прибыл в землю ливов бременский аб­бат, миссионер и будущий Ли­вонский епископ Мейнард, который должен был подготовить идеологическую почву для прихода в регион военной силы.

По устоявшейся в исторической науке традиции первым католиче­ским миссио­нером в Прибалтике называется Мейнард, который прибыл сюда в 1184 году[148]. Выска­зывалось мнение, что Мейнард – один из тех священников, кото­рые обычно исполняли обязанности счетоводов на ган­зейских торговых судах. Свою миссионерскую деятель­ность он начал по поручению купцов, на кораб­лях которых прибыл в устье Даугавы[149]. Однако по справедливому замечанию сомнительно, чтобы столь ответ­ственная миссия состоялась без согласова­ния с прелатами церкви, особенно без санк­ции бременского архиепи­скопа, в ведении которого находился Зегебергский августин­ский монастырь в Голштинии – обитель Мейнарда[150]. Более веро­ятно, что миссия Мейнарда была подготовлена бремен­ской церковью, стремив­шейся не допустить распростране­ния в Восточной Прибалтике власти архи­епископа Лундского (Швеция)[151].

В историографии закрепилось мнение о том, что проповедь христи­анства в Ли­вонии была начата исключительно как частное дело Мей­нарда. Миссия в Ливонии, якобы, не планировалась заранее. Мысль о ней возникла у Мейнарда, несколько раз плававшего сюда в качестве священ­ника и делопроизводителя с немецкими купцами, которые торговали с ли­вами. Кажется, однако, странным, что почтенный немолодой каноник[152] исключительно по собственной инициативе пустился в достаточно тяже­лые странствия с купцами как некий искатель при­ключений, хотя нема­лая доля авантю­ризма в его характере, безусловно, должна была присутст­вовать. Более вероятно, что создание миссионерской области в низовьях Западной Двины задумывалось в канцеля­рии Бременского архиепи­скопа Зигфрида и, надо полагать, было согласовано с Римом.

Перед Мейнардом стояла весьма сложная и деликатная задача. Пла­нируя кре­щение и подчинение земель по течению Западной Двины, пре­латы католи­ческой Церкви не могли не учитывать того, что политическая власть в этом ре­гионе принад­лежит Руси[153]. Тем более что права здесь Руси официально признава­лись в Западной Ев­ропе. По­скольку папство декла­рировало защиту интересов всех христиан, необходимо было по­лучить со­гласие на проповедь католичества хотя и среди язычников, но подвласт­ных, тем не менее, право­славному государству. Прелаты католической Церкви не могли не предвидеть возражений со стороны православной Церкви и отказа со стороны полоц­кого князя. Дополнительным убеждаю­щем русских фактором могло быть предложе­ние о совместном противо­стоянии усилившемуся в то время натиску литовцев на подкон­трольные Полоцку районы в низовьях Западной Двины. Таким обра­зом, Мейнард от­правлялся в Восточную Европу не только как миссионер в земле ливов, но и в качестве посла бременского архиепископа к князю Полоц­кому.

Мейнард должен был отправиться в Полоцк до начала своей миссио­нер­ской дея­тельности, то есть, сразу после прибытия в Ливонию весной 1184 г. Процедура «обмена дарами» была обычной в случае приезда по­сольства ко двору государя, а, кроме того, показывала, что принимающая сторона удовле­творена сделанными ей предложениями. Получение же Мейнардом даров от «короля» – князя Полоцкого, говорит в пользу того, что Полоцк также был за­интересо­ван в предложениях немецкой стороны. Последо­вавшее далее упоми­нание хрониста о набеге литовцев подтверждает пред­положение о том, что на этой встрече обсуждалась проблема совместной борьбы с литовскими язычни­ками. В качестве же встречного шага полоц­кий князь мог позволить Мейнарду проповедовать свою веру среди ливов. К тому же в Полоцке, вполне возможно, надеялись, что ливы останутся равнодушными к проповедям Мейнарда.

Посольство Мейнарда в Полоцк оказалось удачным. Этому способст­во­вало бла­гоприятное для Мейнарда стечение обстоятельств. Источники позво­ляют предпола­гать, что в последней трети XII в. участились набеги литовцев на земли в нижнем и среднем течении Западной Двины. Однако нестабильная по­литическая ситуация в са­мом Полоцком княжестве не по­зволяла полочанам уделять достаточного внимания своим подвинским владениям. В этой связи предложения из Бремена о помощи в борьбе с ли­товскими язычниками могли быть положительно восприняты полоцким князем. К тому же прибытие герман­ского посольства, возможно, совпало с непродол­жительным моментом весной и летом 1184 г., когда оставалось незанятой по­лоцкая епископская кафедра[154], что ос­лабило противодейст­вие решениям князя со стороны право­славной Церкви. Пришедший же в июне 1184 г. на полоцкую кафедру новый епи­скоп Николай Гречин мог оказаться уже перед свершив­шимся фактом полученного Мейнар­дом раз­решения на проповедь. Поскольку земли ливов были подвластны По­лоцку, они входили и в пределы полоцкой епархии. Хотя местное населе­ние было в по­давляющем большинстве языче­ским, к ливам могли отно­ситься как к потенциальной пастве. Так что миссия Мейнарда задевала интересы полоцкой церкви. Тем более что епископ Нико­лай, как и другие иерархи православной церкви, прибывшие из Визан­тии, был более резко настроен против деятельно­сти католических миссионеров, чем его русские по происхождению коллеги[155].