Русские земли и политика католических миссий и рыцарских орденов в восточной Прибалтике в XII-XIII вв (стр. 5 )

Однако дальнейшему развитию успеха помешали непредвиденные об­стоятель­ства. В том же 1184 г. умер бременский архиепископ Зигфрид. 25 ян­варя 1185 г. архи­епископом стал Гартвиг, сразу же столкнувшийся с массой проблем в своей епархии. Поэтому он вряд ли мог уделить сущест­венное вни­мание миссии в Ливонии. В 1185 г. умер папа Люций III, сто­явший вместе с ар­хиепископом Зигфридом и Мейнардом у ис­токов миссии в Ливонию. Хотя дея­тельность Мейнарда на Западной Двине в 1186 г. была закреплена образова­нием Ливонского (Икескольского) епископства, на практике Мейнард остался без поддержки основных своих покровите­лей, благословивших его миссию в земле ливов, отчего создавалось впе­чатление, будто бы он задумал и осущест­вил свою миссию в одиночку.

Существование католического епископства в низовьях Западной Двины (Дау­гавы) вплоть до конца XII в. оставалось по сути дела, номи­нальным. В те­чение всего срока своего епископства Мейнард жил во вра­ждебном окружении ливов. Попытка ор­ганизовать крестовый поход при Мейнарде не удалась, а ре­зультаты крестового похода при втором епи­скопе – Бертольде были не слиш­ком значительны. Утверждение като­личе­ских властей в регионе и расширение территории католической колонии пред­ставляло собой вялотекущий процесс. Создалась ситуация, при кото­рой католическая миссия не могла активно дейст­вовать без военной под­держки, а Полоцк, допустивший католических пропо­ведников в подвласт­ные ему земли, еще не почувствовал реальной опасности для своего гос­подства в этом регионе. Полочане, занятые внутрирусскими де­лами, не могли уделять достаточного внимания охране своих владений в При­бал­тике и предоставили ливам самим разбираться с пришедшими из-за моря за­воевателями.

Постоянные междоусобицы, усилившиеся с 60-х годов XII в., осла­били Полоц­кую землю и привели к распаду ее на части. С 80-х годов обо­стрилась борьба со Смо­ленском за важный для Полоцка друцко-ушачский волок. В ходе этой борьбы Полоцку пришлось столкнуться и с Новгоро­дом, где к 1184 г. ве­чем был призван княжить сын смоленского князя Мстислава[156]. Находившийся в сложном положении полоцкий князь Владимир не мог тогда воспрепятствовать распространению католичества на Даугаве, тем более что за ним сохранялась ливская дань.

Фигура полоцкого князя Владимира до сих пор остается загадочной. В русских источниках он не упоминается. В историографии давно ведутся споры о том, с кем из известных по русским источникам полоцких князей можно ото­ждествить Владимира[157]. Надо отметить, что хронист упоминает князя Влади­мира на протяжении 32 лет. Ко­нечно, столь длительное пре­бывание князя на престоле было вполне возможно, тем бо­лее что не ис­ключались и перерывы в правлении. Все же представляется более веро­ятным, что хронист ошибочно объединил под одним именем, по крайней мере, двух князей. Князя Владимира, который правил в Полоцке в начале XIII в., хронист, близ­кий ко двору епископа Рижского Альберта, мог знать лично. Что касается князя, к ко­торому Мейнард ездил в 1184 г., то это, скорее всего, известный по летописи князь Все­слав Ва­силькович. Не ис­ключено, что именно заключение договора с Мейнардом и не­благоприят­ные для Полоцка его последствия стоили Всеславу княжеского стола. В летописи сохранилось известие, которое, как кажется, можно считать по­следствием договора князя с Мейнардом и немецкими купцами.

Зимой гг. Давид Ростиславич Смоленский организовал поход на Полоцк. С ним пошли его сын – Мстислав, княживший тогда в Новгороде, Всеслав из Друцка и Василько Володаревич из Логойска[158]. Не ясно, кто такой Всеслав из Друцка. полагал, что это неизвестный князь из друцкой династии[159]. Но более вероятным представляется предпо­ложение о том, что это – Всеслав Василькович, который еще в 1180 г. княжил в Полоцке[160]. Тем более что менее знаменитого князя полоцкий летопи­сец, чье извес­тие было воспроизведено другими летопи­сями, назвал бы с отчеством. Дойдя до границ полоцкого удела, войско ос­тановилось и, довольствуясь выку­пом, вернулось обратно. В самом По­лоцке, судя по летописи, князя не было. Причем, скорее всего, полоцкий стол был в тот момент вообще свободен, так как в подробно излагае­мых летописцем рассуждениях полочан о том, что им предпочесть: обороняться или отступиться, князя совсем не вспоминают.

Не ясна цель похода. Если, как считал , Давид Рости­сла­вич на­меревался полностью подчинить себе Полоцк[161], то почему тогда он удовле­творился выкупом? Не понятно также, почему вместе с Давидом идет Василько Володаревич, который как представитель минской дина­стии должен был тяготеть к давнему сопер­нику смоленского князя – князю Черниговскому. Наконец, не ясно, почему Всеслав оказался в тот момент в Друцке, где была своя династия, а не в Полоцке или, на худой конец, в родном ему Витебске. По мнению , Всеслав после 1180 г. усту­пил престол некоему князю Владимиру, который в Хронике Ли­вонии упоминается как «король Вальде­мар»[162]. Но тогда непонятно, по­чему он идет против князя, которому добро­вольно уступил престол и по­чему этот Владимир не упоминается в приведен­ном летописном сообще­нии.

Сопоставляя все известные факты о событиях гг. в По­лоцке и в Ливо­нии, предложила следующую версию[163]. Из летописного рас­сказа создается впечатление, что данный поход был след­ствием какой-то неор­динарной ситуации, сло­жившейся в Полоцке. С опре­деленной долей вероятно­сти она предположила, что неза­долго до похода полочане, недовольные дого­вором князя с немцами, расторгли ряд с кня­зем и выгнали его из города. Нечто подобное в Полоцке уже случалось[164]. Если счи­тать, что изгнанным князем был Всеслав Василькович, попавший в свое время в По­лоцк с помощью смолен­ского князя, то понятно намере­ние Давида вмешаться. Кроме того, взоры поло­чан в выборе нового князя могли обратиться к минской династии. По­следнее привело бы к усилению влияния в Полоцке Чернигова, что не устраивало Да­вида Ростиславича. Однако проникновение немецких купцов на Даугаву не от­вечало интере­сам ни смоленских, ни витебских купцов. К тому же не исклю­чено, что Да­вид весьма отрицательно относился к самому факту католического мис­сионерства. О его религиозности может свидетельствовать тот факт, что он первым из смоленских кня­зей перед смертью принял монашеский чин[165]. Двойст­венность ситуации, в которой ока­зался Давид, вероятно, по­влияла и на то, что он счел возможным довольствоваться выкупом, не возвращая Всеслава в По­лоцк. Возможно также, что Давид получил от по­лочан заверение в том, что но­вую кандидатуру на полоцкий стол они с ним согласуют. Кстати сказать, недо­вольством жителей Витебска можно объ­яснить то, что Всеслав оказался в Друцке, а не отправился в Витебск.

Хронист, описывая события, отстоявшие от времени создания хро­ники на сорок лет, пользовался, вероятно, рассказами даугавских ливов, которые сами могли и не знать имени русского князя. Но для хрониста было важно не имя князя, а указание на законность деятельности католи­ческих миссионеров в ни­зовьях Западной Двины[166].

Немедленных действий, чтобы пресечь утверждение католической церкви и не­мецких купцов на Даугаве, со стороны русских князей не по­следовало из-за народных волнений в том же 1186 г. в Смоленске и в Нов­городе. Обострение политической ситуа­ции в Новгороде привело к изгна­нию Мстислава и сторон­ников смоленских Рюрико­вичей[167]. Давид был вынужден заниматься внутрен­ними делами. Развитие же событий в Ливо­нии в последующие годы не вызы­вало особых опасений.

Как же отнеслись ливы к приходу католического миссионера? Как отме­чалось выше, судя по данным археологии с христианством, в право­славном ее виде, они были уже знакомы. Однако у прибалтийских племен это направ­ление христианства не стало преобладающим. Поэтому и к католичеству ливы отне­слись поначалу спокойно и даже попытались извлечь выгоду – получить в свое распоряжение каменные замки, которые начали строить завоеватели в Икесколе и на острове Гольм.

Выбор Мейнардом и купцами именно Икесколы и Гольма не был слу­чаен. Обла­дание этими стратегическими пунктами позволяло контро­лировать судоходство в нижнем течении Западной Двины и выход в море. Под контро­лем оказывался важный центр тор­говли местного населения с Литвой и Русью – современное городище Даугмале на юж­ном берегу реки, между Гольмом и Икесколой. В случае ус­пешного утверждения немцев в Ике­сколе и Гольме была бы подорвана торговая геге­мония русских купцов на Западной Двине. Кроме того, при необходимости крещения местного насе­ления «мечом», крестоносцы получали удобные исходные позиции для продвижения вглубь страны. Облада­ние замком Гольм[168] давало к тому же возмож­ность утвердиться в наиболее густо­населенном районе даугавских ливов, в котором сконцентрировалось не­сколько важных торгово-ремес­ленных поселений[169].

Замки рассматривались немцами как первые опорные пункты в «Земле Пресвя­той Девы», как называли тогда Прибалтику[170]. Маловеро­ятно, что такой во­прос, как строительство каменной крепости, решался без согласия полоцкого князя – верховного сюзерена ливов. Надо полагать, что прибывшие с Мейнар­дом в Полоцк в 1184 г. бре­менские купцы про­сили разрешения на устройство своих факторий в торгово-ремес­ленных центрах, расположенных в низовьях Западной Двины, за что обещали воз­вести там каменные укрепления. Кстати говоря, можно согласится с , что на­личие каменных стен было бы выгодно и для безопас­ного хранения там товаров по­лоцких купцов. Вместе с тем начать строи­тельство каменных стен было возможно, только после согла­сия самих ли­вов допустить пришельцев в свои поселения. Рассказ хрониста по­зволяет предполагать, что первоначальные уговоры Мейнарда принять христи­ан­скую веру и пустить строителей для возведения каменных укреплений не встретили достаточного понимания у ливов. И только очередное нападе­ние ли­товцев помогло Мейнарду убедить их в необходимости каменных укреплений, а в качестве платы – принять крещение.

По сообщению летописца Мейнард начал строительство укреплений на свои средства[171]. Однако надо полагать, что речь идет не о личных средствах Мей­нарда, а о вложениях прибывших с ним купцов. Они же, судя по всему, и привезли мастеров для строительства крепости. Долевое участие во владении вновь выстроенными крепо­стями было, вероятно, оговорено при встрече с кня­зем Полоцким в 1184 г. Немецкие купцы, таким образом, получали возмож­ность хранить товары в глубине страны и вести не только сезонную, но и круг­логодичную торговлю в регионе. Вероятно, оговарива­лось и право держать в замке немецкий отряд для защиты Мейнарда, купцов и их имуще­ства. По дого­вору с местным насе­лением Мейнарду и его людям отходила 1/5 часть каждого замка, осталь­ное поступало в распоряжение ливов. За это по­следние го­товы были кре­ститься[172].

Обрадовавшись кажущейся легкости крещения ливов, бременский архи­епископ Гартвик II назначил его в 1186 г. «епископом Икскюльским на Руси», а через два года папа римский Климент III утвердил это назна­чение и издал осо­бую буллу об основании нового епископства в подчине­нии бременского архи­епископа[173].

Однако надежды на скорое крещение ливов не оправдались. После по­стройки замков ливы отказались от обещания, монаха же Теодориха[174], послан­ного в Турайду, едва не убили, а Мейнард фактически попал к ним в плен: до конца жизни его более не выпустили в Германию. Для спасения епископа и его церкви Целестин III призвал в 1193 г. к крестовому походу против ливов. Вой­ско, в составе которого находились тев­тоны, шведы и готландцы, отправились в Ливонию с Готланда. Поход возглавили швед­ский ярл и некий епископ. Со­гласно хронике, крестоносцам предстояло сразиться с флотом куршей, прегра­ждавшим путь к Ливонии. Но корабли крестоносцев из-за бури не достигли Ли­вонии. Поэтому «защитники пер­вой ливонской церкви» довольст­вовались тем, что разграбили прибреж­ные районы Эстонии (землю Вирумаа) и вернулись домой[175].

Эта территория в Северо-Восточной Эстонии находилась в сфере экономических и политических интересов Новгорода. В этой области находится эстонское укрепление Рак­вере (древне­рус. Раковор), позже – датско-немецкий замок Везенберг. Чрезвычайно сложно представить, каким образом корабли, плывшие с Готланда к Рижскому заливу, могли быть занесены бурей вглубь Финского залива. считает, что в войске, формировав­шемся для крестового похода в Ли­вонию, инициативу пере­хватили шведы, планиро­вавшие провести экспедицию в своих интересах. А для них важнее было утвердиться в Северной Эстонии, что они пыта­лись сделать еще в 70-х гг. XII в.[176] и что в конечном итоге было свя­зано со стремлением шведов не допустить усиления новгородцев в эс­тон­ских и финских землях по берегам Финского залива.

В рассказе хрониста много моментов, требующих дополнительных тол­кований. Не вызывает возражения мнение историков о том, что швед­ский гер­цог – это ярл Бир­гер Броса. В епископе, сопровождавшем войско, видят ливон­ского епископа Мей­нарда[177]. Однако согласно «Хроники Ливо­нии» Генриха Лат­вийского, Мейнард фактиче­ски находился в плену у ли­вов и не мог попасть на Готланд. Представляется, что речь идет о посланце Мейнарда к папе – Теодо­рихе, который действительно стал эстонским епи­скопом в 1211 г.[178] Вообще на основании анализа тех мест хроники, где гово­риться о Теодорихе[179], создается впечатление, что Генрих в рассказах о нем пользо­вался не только личными на­блюдениями, но и каким-то жизне­описанием Теодориха. И в представлении хрониста, и в жизнеописании Теодорих – это в первую очередь эстон­ский епи­скоп. Поэтому упоминание о Теодорихе как епископе уже в конце XII в. вполне объяснимо.

То обстоятельство, что во главе крестоносного войска стал шведский ярл, а тев­тоны составляли явное меньшинство, видимо, надо объяснить тем, что только в 1192 г. закончился третий крестовый поход, в котором участвовало большое число герман­ских рыцарей. Те же рыцари, которые уже успели вер­нуться домой и не устали от войн и походов, в 1194 г. отпра­вились с императо­ром Генрихом VI завоевывать Южную Италию и Сици­лию. А уже в 1195 г. за­говорили об организации следующего крестового похода в Палестину[180]. Все это не могло не повлиять на возможности на­бора крестонос­цев для экспедиции в Восточную Прибалтику.

Замечание о неизбежном столкновении крестоносцев с куршским флотом навело ряд исследователей на мысль о том, что войско первона­чально отправ­лялось к побере­жью Курземе (Курляндии), чтобы отомстить куршам за участие в разорении Сигтуны в 1187 г.[181] Однако представля­ется справедливым сомнения по по­воду того, а были ли вообще курши среди нападав­ших на Сигтуну[182]. Скорее можно пред­поло­жить, что кораблям крестоносцев, если бы они попытались войти в Западную Двину, пришлось бы столкнуться с блокировавшим устье реки флотом куршей.

Трудно вообразить, каким образом направлявшиеся в Рижский за­лив ко­рабли могли быть занесены бурей в глубь Финского залива к побе­режью Виру­маа.

считает, что крестоносное войско действительно должно было по первоначальному плану отправиться к устью Западной Двины. Но шведский герцог, пользуясь численным преимуществом его отрядов над тев­тонскими, решил провести экспедицию в своих интересах – попытаться в оче­редной раз закрепиться на южном берегу Финского за­лива[183]. В конце XII в. обост­рились отношения шведов с Новгоро­дом. По­мимо похода на Сигтуну в 1187 г., предпринятого в основном силами ка­рел, подвластных Новгороду, нов­городцы вместе с карелами совершили два похода (в 1186 и 1191 гг.) против еми, на владение которыми претендо­вали также шведы. В конце 1187 или в на­чале 1188 г. произошел разрыв торгового договора Новгорода с Готландом[184]. В таких условиях утвержде­ние шведов в Северной Эстонии дало бы им удобные подходы к границам Новгородской земли не только по морю, но и по суше, т. е. то, чего они не сумели получить в начале 70-х годов. Сложные отношения Нов­города с эс­тами позво­ляли надеяться на то, что шведы сумеют договориться с ними, обещав в обмен за кре­щение помощь против русских. Вполне вероятно, что Теодориху Биргер уже тогда по­обещал сан Эстонского епископа и тем са­мым склонил его на свою сторону.

Не ясна причина быстрого ухода крестоносцев из Вирумаа и отказа от крещения эстов. Можно предположить, что начались разногласия в крестонос­ном войске между шведами и тевтонами, которые в большей мере были заинте­ресованы просто в получе­нии добычи. Но не исключено, что эсты не пошли на контакт, а для серьезной войны с ними у крестонос­цев было недостаточно сил. Это и вынудило их вернуться домой, воз­награ­див себя за труды данью с при­брежных эстов. К тому же могли начаться разно­гласия между шведами и тевто­нами. Последние, возможно, предпо­чли просто захватить добычу и не собира­лись помогать шведам в реализа­ции их территориальных претен­зий.

Преемником Мейнарда явился назначенный бременским архиеписко­пом немецкий монах Бертольд, аббат Локкумский[185]. Возможно, кандида­тура его была согласована еще до смерти Мейнарда. Поэтому новое по­священие состоя­лось сразу же после полу­чения известия о смерти первого епископа. Прибыв в Ливонию в 1197 г., как сообщает хронист, «без вой­ска», Бертольд едва спасся от смерти. После этого он решил действовать жестче. Заручившись буллой[186] от рим­ского папы Целестина III, он зимою 1197/1198 г. набрал в Саксонии крестонос­цев. Вер­нувшись в Ливонию уже с войском, он намеревался силой обратить ли­вов в христианство, но в первом же сраже­нии 24 июля 1198 г., был убит. Его крестоносцы, правда, принудили значительную часть ливов согласиться на за­ключение мира и крещение. Одним из условий было принятие в уже существо­вавшие замки священников и выдачу им на «содержание ка­ж­дому меру хлеба с плуга»[187]. Однако, как сообщает источник, не успели побе­дители скрыться на своих кораблях из виду, как ливы восстали, бро­сились сначала в Двину, чтобы смыть с себя крещение, а затем принялись за истребление монахов. Созданные за предшествующие 14 лет церкви были сожжены.

Таким образом, можно ут­верждать, что в конце XII века дело христиани­зации прибалтийских пле­мен было близко по своим итогам к провалу. Неудача католической пропаганды происходила от двух причин: латинская Библия была непонятна, а переводы ее не допускались, поэтому убеждение заменялось принуждением.

Католическая церковь могла утверждать свое существование в дан­ном регионе только силою, и отказаться от нее значило отказаться от тор­жества христианства.

«Нет такого закона, – писал Бернард, – который бы запрещал христиа­нину подни­мать меч… […] Было бы запрещено убивать… язычников, если бы каким-нибудь другим образом можно было помешать их вторжениям и отнять у них воз­можность притеснять верных. Но ныне лучше их избивать, чтобы меч не ви­сел над головою справедливых и чтобы зло не прельщало несправедли­вых. Нет для из­бравших себе воинскую жизнь задачи благороднее, чем рассеять этих жаждущих войны язычников…»[188].

В свете всего вышеизложенного подведем теперь итоги:

Данный регион явился той пограничной зоной между Запа­дом и Востоком, где наиболее ярко появилось глобальное противо­стояние ме­жду католичест­вом и православием. Данное противостояние будет рассмотрено ниже во всех его нюан­сах в ходе рассмотрения проник­новения католических миссионеров в языческие земли, а затем и непо­средственно в русские земли.

Рассматривая, таким образом, политику католических миссионеров в данном регионе мы подходим к следующим выводам. Деятельность не­мецких миссионеров, а затем и крестоносцев являлась одним из ме­тодов поли­тики римских пап по уста­новлению всемирной теократии. От­работка методов по христианизации язычников была доведена до совер­шенства. Сначала в пред­ставляющие интерес языческие земли посылался миссионер, вслед за которым отправлялись крестоносцы, якобы для за­щиты новой паствы. В то же время данный регион находился в политиче­ском и духов­ном подчинении у Руси, что признавалось на Западе. Но именно здесь наиболее акту­ально проявилось со­перничество русских и немцев по вопросам миссионерской дея­тельности, как проти­востояния православия и католицизма. Наиболее ярко эта черта обнару­жилась после захвата Константинополя в 1204 г. и провозглашения рим­скими папами унии между христианами под их верховенством. Римские папы всяче­ски стремились замаскировать данное противостояние, посто­янно отмечая то, что они на­ходятся на страже интересов всех христиан, будь то католики или православные, за­щищая их от нападения и посяга­тельств язычников.

Традиционно Запад использует трудности православных стран для усиления католического натиска. Так, например, в 1088 г. печенежская угроза Константинополю используется Римом для требования признания главенства римских пап. В Национальной библиотеке Франции хранится письмо императора Алексея I Комнина, в котором он обращается с посланием к христианским государям Запада[189]. В послании Алексей заявляет: «Пусть лучше Константинополь достанется вам (латинянам – А. Г.), чем туркам и печенегам». Напоминая владыкам Запада о неисчислимых богатствах града Константина, василевс прямо пишет: «Итак, спешите со всем вашим народом, напрягите все усилия, чтобы такие сокровища не достались в руки турок и печенегов»[190].

В конце XII в. используя внутренние проблемы в Византийской империи IV крестовый поход 1204 г. направленный на возвращение Земли обетованной был перенаправлен крестоносцами на Константинополь.

Строго говоря, это было событие не церковной, а светской истории, тем более что Римская курия не имела к нему отношения и была явно захвачена врасплох спонтанными действиями крестоносцев.

Однако последствия этого события для истории отношений латинского и византийского миров оказались огромными. Для греков – жителей Византий­ской империи падение их государства, ставшего добычей иноземных завоевате­лей, стало настоящей трагедией. И трагедия эта усугублялась тем, что завоева­тели стали навязывать покоренному населению свою веру. Эта политика после непродолжительных колебаний была решительно поддержана папой Иннокен­тием III. В Константинополе появился зависимый от папы латинский патриарх, и от греческого духовенства требовали, чтобы оно подчинилось его власти. По­всюду вместе с латинским бароном на завоеванных землях появлялся латин­ский священник, требовавший для себя первенствующего, привилегированного положения. В сознании греческого общества образ «латинянина» стал приобре­тать черты иноземного агрессора – захватчика, а принятие «латинской» веры становилось символом подчинения иноземной власти.

Хотя посылавшиеся в эти годы в Константинополь и в Грецию папские легаты имели ряд диспутов с греческими богословами по догматическим вопросам, в целом, однако, их усилия концентрировались на решении совсем другой проблемы. Латинские духовные власти не требовали никаких изменений сложившихся в Греческой церкви обычаев и обрядов (включая, например, служение на квасном хлебе), ни каких-либо перемен в традиционном символе веры, они лишь жестко настаивали на принесении присяги повиновения папе, что имело своим следствием его поминовение в молитвах и внесение его в диптихи. Уния церквей на этом этапе понималась правившими в Ватикане канонистами прежде всего как установление административно-юридического единства.

Разумеется, в Ватикане вовсе не собирались мириться с существующими различиями, но их устранение откладывалось пока на будущее.

На рубеже 20–30-х гг. XIII в. система отношений Руси с западным ми­ром стала претерпевать серьезные изменения. Изменения эти были связаны от­части с тем, что политика папства по отношению к православному миру стано­вилась все более жесткой и категоричной.

Усиление враждебности папства к православному миру нашло свое выражение и в политике, которую проводило папство в Прибалтике. С конца 20-х гг. резко усилилось внимание курии к взаимоотношениям Новгорода с его католическими соседями (не только с крестоносцами в Прибалтике, но и со Швецией, вторгнувшейся в сферу новгородского влияния в Финляндии), и стала очевидной готовность курии поддерживать этих соседей против Руси.

Предшествующие десятилетия были заполнены походами немецких и шведских рыцарей на «язычников» на территории Прибалтики и Финляндии, которые признавали политическое верховенство Новгорода и искали у него защиты. Помощь, которую Новгород оказывал «язычникам», вела к военным конфликтам и попыткам экономической блокады русских земель, но все же психологически главным врагом немецких и шведских крестоносцев для них, как и для Римской курии, были язычники, а не Новгород. К концу первой трети XIII в. объектом экспансии западных соседей Новгорода стали уже окраины самого Новгородского государства, заселенные угро-финскими племенами (водью, ижорой, карелами), к тому времени лишь частично христианизированными.

В таких условиях не может вызывать удивления, что западные соседи Новгорода и курия, выступившая в роли патрона их священной войны с языческим миром, рассматривали притязания на эти новгородские территории как продолжение своей прежней войны с язычниками. Следует также учитывать, что для объявления крестового похода против язычников не было каких-либо идейно-психологических препятствий – существовала уже давно традиция священной войны с ними, и для ведения такой войны было достаточно того, что язычники отказывались принять крещение. Иначе обстояло дело со схизматиками, практика объявления крестовых походов против которых в 30-е гг. XIII в. лишь зарождалась.

Изучение документов, появившихся в конце 20 – начале 30-х гг. XIII в. в ходе контактов между католическими государствами севера Европы и папским престолом, показывает, что в кругах, организовавших экспансию, попытки Новгорода отстаивать свои интересы воспринимались как помощь и пособничество язычникам, что, в свою очередь, служило идейным оправданием репрессивных мер, направлявшихся против этого государства. Именно в документах, обосновывавших такие меры, появились впервые враждебные характеристики русских как «неверных», «врагов Бога и католической веры». Хотя решающего сдвига в сторону глубокой и всесторонней конфронтации между приверженцами двух конфессий в рассматриваемый период еще не произошло, важнейшие предпосылки для такого сдвига были уже подготовлены ходом событий. В последующие годы развитие отношений между Русью и латинским миром, однако, заметно отклонилось от наметившейся схемы. Причиной, вызвавшей к жизни важные изменения в отношениях сторон, стало татарское нашествие и образование мощной державы – Золотой Орды в непосредственной близости от католической Европы.

Наблюдающаяся подчас в нашей литературе тенденция рассматривать все акты папской политики, обращенные против «язычников» в Прибалтике, как направленные, прежде всего против Руси[191], по нашему представлению, лишь затемняет действительную картину и не позволяет проследить эволюцию отношений между Древней Русью и латинским миром.

Основные цели, осуществить которые во втор. пол. 40-х – нач. 50-х гг. XIII в. пыталось папство, достаточно хорошо известны. Во-первых, предпринимались различные шаги, чтобы вступить в контакт с язычниками-татарами и добиваться их обращения. В случае успеха татарская держава могла стать союзником (и орудием) папства в борьбе, как с мусульманским миром, так и со схизматической Никейской империей. Во-вторых, так как надежды на успех на этом поприще не было, а результаты первых контактов оказались явно отрицательными, следовало одновременно принимать меры к тому, чтобы поставить какой-то барьер на пути продвижения татар в Европу. С этой точки зрения, непосредственно соседствовавшие с Ордой русские княжества, представляли для курии двойной интерес: и как государства, где можно было бы получить информацию о планах и действиях татар, и как возможные члены антитатарской коалиции. Кроме того, соглашения с русскими князьями против татар создавали благоприятные условия для подчинения Русской Православной Церкви власти папского престола.

В то же самое время и у русских князей появился интерес к установлению контактов с Римом. Если они хотели освободиться от тяжелой зависимости от татар, то в сложившихся условиях это было возможно лишь при получении помощи с Запада.

Рассматривая процесс обострения межконфессиональных отношений на протяжении XIII в., следует констатировать, что его главной причиной и в Восточной, и в Юго-Восточной Европе была экспансия католического мира, которая направлялась папством и осуществлялась в виде то прямого вооруженного наступления, то миссионерской деятельности, приводившей в условиях роста конфессиональной непримиримости к новым столкновениям.

2.2 НОВГОРОДСКАЯ ЗЕМЛЯ И НАСТУПЛЕНИЕ КРЕСТОНОСЦЕВ В ЛИВОНИИ И ЭСТОНИИ В гг.

Политическая и военная обстановка в Восточной Прибалтике резко изменилась с поставлением третьего ливонского епископа – Альберта. Его миссия начиналась как нечто вроде семейного дела рода Буксгевденов, который был представлен братьями и зятьями Альберта на ответственных церковных и светских службах[192]. По меткому выражению : «Альберт принадлежал к числу тех исторических деятелей, которым предназначено изменять быт старых обществ, полагать твердые основы новым»[193].

Успеху завоевателей способствовало отсутствие единства у народов Восточной Прибалтики. С приходом крестоносцев не прекратились походы прибалтов друг против друга, причем они часто провоцировались и даже возглавлялись немцами. Так, с начала агрессии и до 1212 г. – последней вспышки вооруженной борьбы ливов, выступивших вместе с латгалами, – в ливские области соседями было совершено семь разорительных походов: около 1185 г. и в 1207 г. – литовцами, в 1202 г. – земгалами, в 1203 г. – полочанами за данью, в 1211 г. – три похода эстонцев, причем последние, в свою очередь, явились ответом на военные экспедиции в их земли объединенных сил крестоносцев, ливов и латгалов. Участие в них ливов и латгалов объяснялось воинской повинностью, навязанной завоевателями, а также грабительскими побуждениями ливской и латгальской знати[194].

Завоевание ливских земель облегчалось также внутренними разногласиями в ливском обществе. С начала агрессии наметились две группы местной знати, одна из которых возглавила сопротивление завоевателям, а другая перешла на их сторону. Некоторые нобили вроде Каупо из Турайды пытались укрепить иноземной поддержкой собственную власть в округе, другие, подобно владельцу деревни Анно, спасшему Мейнарда от ливов[195], надеялись ценой предательства расширить свои владения. На ходе борьбы сказалось и отсутствие каменных крепостей у прибалтийских народов. Деревянные же замки не могли противостоять осадным машинам немцев. В арсенале ливских воинов было то же оружие, что и в Западной Европе, – меч, боевой топор, копье, лук со стрелами. На рубеже XII–XIII вв. появились булава и арбалет, с которым местное население познакомилось еще до начала завоевания. Однако шлемы, кольчуги, панцири по археологическим памятникам раннефеодального времени у ливов не прослеживаются. Об отсутствии доспехов у ливов пишет и хронист. Именно этим обстоятельством была обусловлена в ряде сражений победа завоевателей[196].

По примерным подсчетам, в начале XIII в. численность ливов составляла до 28 тыс. человек. Соответственно они могли выставить войско свыше 3 тыс. человек, что требовало впрочем, единства действий[197]. Силы завоевателей были в первые годы агрессии незначительными, но они периодически пополнялись крестоносцами, привозимыми из Германии епископом Альбертом.

Альберт развернул активную деятельность по проникновению крестоносцев в земли ливов. Вступая на ливонскую епископскую кафедру, Альберт ясно осознавал, что ему придется столкнуться не только с разнообразными трудностями при утверждении католичества в среде прибалтийских народов и создании в регионе сети христианских колоний, но и с противоречиями в среде высшей политической и религиозной элиты Западной Европы. Учитывая постоянную вражду между папством и германскими императорами из-за гегемонии в Европе, – борьбу, в которую волей или неволей оказались втянутыми правители духовных и светских государств, Альберт постоянно лавировал между обеими противоборствующими сторонами. Так, имея благословение папства на крестовые походы в Ливонию, приравненные к походам в Святую землю, епископ заручился также поддержкой германского императора Филиппа. Это позволило ему беспрепятственно собирать людские и материальные ресурсы в разных государствах Северной Германии, вне зависимости от политической ориентации их правителей, и таким образом ежегодно посылать свежие силы крестоносцев в Прибалтику.

Булла на крестовый поход была издана папой Иннокентием III 5 октября 1199 г. В булле участникам похода помимо полного отпущения грехов (что было и ранее) гарантировалась также защита тех, кто принял крест, и их имущества со стороны папы и св. апостола Петра. Подобные гарантии давались и отправлявшимся в Святую Землю. Таким образом, походы в Прибалтику полностью приравнивались к походам в Палестину.

Хотя папа, выдававший буллу на крестовый поход, был тогда противником Филиппа Штауфена, без помощи последнего Альберт не смог бы набрать рыцарей для похода в Ливонию на территории Бременского архиепископства, в Магдебурге и других областях Германии, контролируемых императором. К тому же Филиппа поддерживал архиепископ Гартвиг II. Естественно поэтому, что Альберт счел необходимым прибыть на торжества по случаю коронации Филиппа.

Знаменательно и то, что Альберт – подданный и родственник[198] Гартвига II, начинал набор крестоносцев не в Германии, а на Готланде, и, кроме того, получил поддержку от датчан и Лундской церкви[199] – давних соперников Бременского архиепископства. По всей вероятности, это можно объяснить тем, что положение Гартвига не было прочным. К лету 1199 г. обострились отношения между ним и Римским папой из-за того, что они поддерживали разных претендентов на престол Священной Римской (Германской) империи. Датский король и папа Иннокентий III в то время были сторонниками династии Вельфов, а Гартвиг выступил на стороне Штауфенов, оказавшихся тогда победителями[200]. Готовясь к покорению Ливонии, Альберт стремился заручиться поддержкой всех наиболее влиятельных лиц, от которых мог зависеть успех его предприятия. Датчане и архиепископ Лундский рассчитывали, очевидно, воспользоваться ситуацией, чтобы попробовать перехватить у Бремена первенство в крещении и покорении Восточной Прибалтики.

В 1200 г. Альберт прибыл с крестоносным войском в Ливонию. Он доставил на 23 кораблях до 1200 человек. Войско, с которым прибыл Альберт, было самое многочисленное из упоминавшихся в хронике. Обычно в Ливонию единовременно прибывало от 300 до 1000 крестоносцев[201]. Значительная часть крестоносцев по истечении похода возвращалась назад, и все же за первую четверть XIII в. силы завоевателей в Ливонии почти утроились, а подкрепления постоянно прибывали[202].

К первым же годам XIII в. относится ряд мероприятий, направленных на укрепление позиции завоевателей и создание базы для расширения экспансии. В районе торгово-ремесленных поселков в устье Ридзене в 1201 г. был заложен город-крепость Рига. Его основание прямо отвечало интересам немецких купцов, дававших средства на организацию крестовых походов. Рига была более удобным местом и для центра епископства, поскольку путь от устья Даугавы до Икесколе, где на первых порах обосновался епископ, был сопряжен с опасностью ливского нападения, и в 1202 г. в Ригу была переведена епископская кафедра. После перевода епископской кафедры в Ригу Ливонское (Икескольское) епископство стало называться Рижским. Хорошо укрепленный город стал основным опорным пунктом немцев в Ливонии, прикрытым со стороны моря еще и цистерцианским монастырем, расположение которого в устье Даугавы позволяло контролировать вход судов в реку[203].