Мой путь (стр. 4 )

Каждый человек мог получить бесплатно высшее образование. А цены на продукты, продтовары, квартплата, лекарства были до смешного низкими. Об этом нынешнее молодое поколение не знает, а жаль.

Иной читатель, возможно, будет недоволен, что я говорю о советской эпохе много положительного. Сообщаю, что в КПСС я никогда не состоял, поэтому в моих симпатиях к Сталину и советскому строю, как коммуниста, меня обвинить, очевидно, нельзя. Я размышляю с позиции рядового гражданина. Такое видение основано на моем собственном жизненном опыте. Советская власть дала возможность мне, моему брату и сестрам, оставшимся в 1946 году круглыми сиротами, стать на ноги. Я - заслуженный деятель искусств Украины, профессор, композитор.

Нелегко было идти к этим вершинам своей жизни. Был и голод, был и холод, но великое желание учиться музыке, постичь ее тайны сыграло свою роль. Всего, к чему стремился я добился ценой огромных усилий с моей стороны и благодаря жизненным обстоятельствам, и возможностям, которые мне дало государство.

Мой брат Юрий получил техническое образование, стал инженером, имеет автомобиль и дачу. Старшая сестра Эльвира - также инженер по специальности, со своим мужем, горным инженером, имели хорошую по тем временам зарплату - в доме всегда был достаток. Младшая сестра Виктория - академик Международной академии педагогических наук, заслуженный учитель России, кандидат наук, доцент, начальник научного отдела Сургутского педагогического университета. Вот она неприкрашенная правда людей, живших при советской власти, на примере одной семьи. Сейчас многие стремятся очернить целую эпоху, снизить ее значение. Я же считаю, что видеть все, что было только в черном свете - удел злых, недобрых и неумных людей.

Пишу эти воспоминания в 1998 году, спустя 45 лет после происходящих событий. Но этот день - день похорон Сталина помню и по истечении стольких лет... Терзает душу тысячетрубный оркестр, исполняя «Похоронный марш» Шопена. Трагически мрачен си бемоль минор - тональность марша. Но вот звучание оркестра усиливается и в кульминации звуковой волны мощно гремят удары больших барабанов и тарелок (словно гром природной стихии), создавая впечатление разлившегося океана скорби. Внезапно музыка становится просветленной. Флейты и кларнеты начинают средний раздел произведения возвышенной прекрасной темой и понимаешь : он умер как простой смертный. Мимо меня на артиллерийском лафете провозят гроб с телом Сталина. Сквозь прозрачную фигурную крышку хорошо видно лицо умершего: четкий очерченный профиль, спокойное лицо. Сталин умер...

А что было потом? Разоблачение культа личности . Брежневский «застой», «перестройка». Горбачев развалит блок соцстран. Схватившись в борьбе за власть, Горбачев и Ельцин развалят великую державу СССР. И как всегда в истории - с кровью народной. На совести Горбачева кровавые события в Тбилиси, Баку, Сумгаите, Вильнюсе, а на совести демократа Ельцина кровавая бойня в Чечне, унесшая десятки тысяч людей, расстрел из пушек танков Дома Советов в Москве. Говоря о жестокостях Сталина - при нем погиб цвет нации: ученые, писатели, военоначальники, инженеры, крестьяне - хочу высказать мысль, что не стоит вообще идеализировать правителей государств. Добрые цари и короли бывают только в сказках, в реальной жизни их нет и не может быть. Об этом говорит история государств земли.

Кем же был Иосиф Сталин - гением от рождения, жившим Великой идеей коммунизма, или обычным самодержцем, заносящим меч над непокорными? Предоставим судить нашим потомкам. И все же, мне кажется, пройдут века, а имена Ленина и Сталина сохранятся в истории России XX века, как сохранится извечная человеческая мечта о создании идеального государства, где будут царить добро и справедливость, где не будет места раздорам и войнам, где не будет бедных и богатых, а каждый будет счастлив своим трудом и любовь к ближнему перестанет быть просто красивым лозунгом.

Музыка на Красной площади продолжает свою похоронную песнь. Звуки оркестра прорезают мартовский воздух. Возглас силы и бессилия, крик и молчание, торжество смерти и смирение жизни. Процессия медленно движется и движется дальше к центру площади...

Но вот звучит Гимн СССР. Гремит орудийный салют. Войска проходят маршем мимо Мавзолея, отдавая свой последний воинский долг.

Время переворачивает ещё одну страницу истории. Уходит в прошлое целая эпоха. Эпоха Иосифа Виссарионовича Сталина.

ГНЕСИНКА

Учебные заведения имени Гнесиных имеют свою вековую историю, истоки которой ведут к 1895 году - открытию музыкального училища сестер Гнесиных. После Октябрьской революции училище стало государственным и было разделено на школу и техникум (позднее переименован в училище). В 1925 году им присвоено имя семьи Гнесиных. В годы Великой Отечественной войны, осенью 1944 года был открыт музыкально-педагогический институт, а затем и специальная музыкальная школа-десятилетка при нем. Все годы до своей кончины комплексом учебных заведений руководила энергичная талантливая Елена Фабиановна Гнесина.

С учебными заведениями имени Гнесиных связаны имена многих известных музыкантов. В начале своего существования костяк педагогического коллектива составляли члены семьи Гнесиных - Евгения, Елена, Мария, Елизавета, Ольга, Михаил. С ними работали Р. Глиэр, А. Гречанинов. Педагогическому коллективу помогали Н. Кашкин, В. Сафонов, С. Танеев, А. Скрябин, С. Рахманинов.

За годы существования заведения имени Гнесиных выпустили множество музыкантов разных специальностей. Среди них выдающиеся музыканты: пианисты Л. Оборин, А. Иохелес; дирижёры Е. Федосеев; певцы З. Долуханова, И. Кобзон; трубач Т. Докшицер, композиторы А. Хачатурян, Т. Хренинков, Б. Чайковский, А. Бабаджанян, Г. Жубанова, Е. Голубев, Ю. Шишаков, М. Таривердиев, Д. Тухманов, Е. Птичкин; музыковеды Т. Ливанова, С. Скребков, А. Николаев, А. Алексеев и другие. Многие из выпускников влились в педагогические коллективы учебных заведений имени Гнесиных. В 90-х годах институт имени Гнесиных переименован в Российскую Академию музыки.

В музыкальном училище, а затем в музыкально-педагогическом институте имени Гнесиных мне посчастливилось обучаться целых десять лет.

В сентябре 1953 года я приступил к занятиям на I курсе теоретико-композиторского отделения. Одновременно я был военным воспитанником оркестра, а на II курсе - солдатом срочной службы. И это создавало много трудностей в посещении занятий. В первой половине дня проходили оркестровые репетиции, во второй, к моему счастью, - занятия по музыкальным предметам в училище. Да, мне повезло, иначе пришлось бы бросить учебу в Гнесинке. Учиться воспитанникам разрешалось только в свободное от службы время - вечером. Мой начальник, майор Георгий Константинович Китайка был добрым и отзывчивым человеком, он разрешил мне ходить на занятия в дневное время. В 13 часов заканчивались занятия оркестра и я мчался на учебу в музыкальное училище. На занятия опаздывал, но педагоги с пониманием относились к моей трудной ситуации.

Нашим классным руководителем на I и II курсах была Ида Яковлевна Коган. Ида Яковлевна вела сольфеджио и была очень строгим педагогом. Мы ее все боялись, но в то же время и уважали. Сольфеджио было самым сложным предметом, ибо слух человека развивается медленно. А так как в военно-музыкальной школе сольфеджио уделялось мало внимания, у меня была недостаточная слуховая подготовка и нужно было уделять много времени этому предмету.

Моим преподавателем композиции был Юрий Николаевич Шишаков. Он вырос в интеллигентной семье. Отец Юрия Николаевича был архитектором. Окончив институт у , преподавал в училище и институте. Талантливый композитор и пианист, он на уроках, которые проводил очень интересно, часто исполнял классическую, современную и нередко свою музыку, был сдержан, немногословен. Приучал меня к новой современной гармонии, красочным сопоставлениям аккордов, тональностей. Это было очень полезно и необходимо, так как я, воспитанный на произведениях только композиторов - классиков, должен был в ускоренном темпе наверстать упущенное и постепенно овладеть особенностями музыки XX века. Творческая судьба сложилась удачно. Он нашел себя, как композитор, сочиняя музыку для народных инструментов. Его произведения издавались, записывались в фонд Всесоюзного радио, на пластинках. на занятии с радостью сказал, что его балалаечный концерт издан в Америке. Конечно, такая удача бывает редко. С годами получил почетное звание «Заслуженный деятель искусств РСФСР», ученое звание «Профессор», издал учебник «Инструментовка для оркестра русских народных инструментов». Эта книга с дарственной надписью хранится у меня в библиотеке. До середины 90-х годов я переписывался с ним. Бывая в Москве, непременно встречался с моим учителем.

На первом курсе я сочинил несколько фортепианных пьес по методике преподавания , а также вокальный цикл «Картины природы» на слова польской поэтессы М. Конопницкой. На втором курсе появилась «Сказка» для валторны и фортепиано, два романса на стихи С. Щипачёва: «Как хочешь это назови», «То - приснилось». В романсах появилось кое-что новенькое в области гармонии. В романсе «Как хочешь это назови» использованы аккорды из однотерцовой системы, хотя таковой я не изучал и пришел к ним интуитивно, путём поиска. В заключение романса я ввёл аккорд, который в таком виде композиторами никогда не применялся: ми-соль диез-си бемоль-ре с разрешением в тонику до минора. Но я не один был такой «ищущий» и «находящий» свои аккорды. В нашей группе было 17 человек: 11 музыковедов и 6 композиторов. Мы были молоды и счастливы, без забвения любили музыку. Наши классные руководители , (с третьего курса) старались развивать нас разносторонне. Мы бывали в концертных залах, театрах, музеях. Помню выставку картин Пикассо, Врубеля, Третьяковскую картинную галерею, выставку скульптур Эрьзя. Побывали в доме-музее Останкино, Абрамцево. Следует сказать, что моими «однокашниками» в гнесинке были будущие известные музыканты М. Таривердиев, Д. Тухманов, Е. Птичкин, В. Федосеев, И. Кобзон.

С восторгом вспоминаю ту потрясающе великолепную молодёжную жизнь. Но это были для меня и очень тяжёлые годы. Военная служба продолжалась, я обучаюсь на втором курсе в училище и ещё в 10 классе вечерней школы. Что это такое - трудно описать. Занят с утра до позднего вечера: сначала оркестр, после оркестра бегу на занятия в училище, оттуда - в вечернюю школу. Питаюсь плохо. Бывало много дней, когда я с утра до позднего вечера ничего не ел. Физическое и нервное напряжение начало сказываться, а окончательно проявило себя на 3 курсе, когда я уже демобилизовался из армии. Было трудно, но я, стиснув зубы, через все преграды шёл и шёл к намеченной цели. Нередко приходилось нарушать Воинский Устав - уходить на занятия без разрешения своих начальников. Однажды произошел курьёзный случай. После оркестровых занятий я, перемахнув через забор в укромном месте, на бегу сажусь в трамвай. Здесь была его конечная остановка, трамвай разворачивался и шел обратно. Я влетаю в пустой вагон, а на меня смотрят мой майор и старшина оркестра А. Забелла. Следует немая сцена... Опомнившись, я подхожу к ним, прикидывая на ходу, что мне будет за «самоволку», рассказываю, что еду на занятия. Оба хохочут и прощают мне мою выходку. Однако моя «самоволка» могла бы окончиться драматично, попади я военному патрулю. Тогда бы - гауптвахта, да ещё и запрет на мою учёбу.

И ещё смешной эпизод: как я убегал от генерала. Однажды после ночного дежурства по оркестру, я пошёл на завтрак. Чтобы попасть в столовую, нужно было обойти длинный корпус, но можно и не обходить его, а войти со служебного входа. По уставу этого делать нельзя, но мы иногда нарушали этот запрет. Вот и я в этот раз решил сократить себе путь. Открываю дверь в помещение столовой со служебного входа и вижу перед собой начальника института генерала армии Хозина и его адъютанта. Генерал Хозин прославленный полководец Великой Отечественной войны, очень высокого роста, тучного телосложения, с зычным голосом. Увидев его, я с ужасом закрываю дверь, думая, что может быть, он меня не заметил. Вбегаю по лестнице на 3-й этаж, здесь тупик. Слышу - дверь внизу открывается и генерал «громыхающим» голосом приказывает меня разыскать и доставить к нему. Поиски адъютанта не увенчались успехом. Прошло немного времени, я выхожу из своего убежища, а на улице стоят оба и дожидаются меня. Я ни жив, ни мёртв, подхожу. Генерал спросил кто я, отругал и отпустил. Никакого наказания не было, гауптвахта воспитанникам не положена.

И всё же, несмотря на сложности, 10 класс вечерней школы я окончил и получил аттестат. Второй курс училища завершил сравнительно успешно, хотя возникла непростая ситуация. В этот учебный год я много пропускал занятий, мало уделял внимания сольфеджио, а программа по этому предмету всё время усложнялась. В итоге, Ида Яковлевна на экзамене за II курс поставила мне двойку. Я сильно расстроился, но не стал «клянчить» у педагога положительной оценки: мог бы рассказать в каких условиях учился этот учебный год и может быть размягчил сердце педагога. Но не стал ничего говорить, вышел из класса и пошёл куда глаза глядят. Было очень обидно и непривычно быть двоечником – из моих глаз струились слезы... Наши девчата побежали к и рассказали о моей двойке. Павел Геннадьевич поговорил с Идой Яковлевной и она, после вызова меня к директору училища, поставила в зачетную книжку тройку. Так я перешёл на III курс училища.

Этим же летом я демобилизовался из армии и поселился в студенческом общежитии на Трифоновской улице. Здесь находились общежития учебных заведений Министерства Культуры. Помещения были старыми и мало приспособленными для нормальной жизни. В каждой комнате жили по 4-8 человек, а в одной даже 10.

В моей жизни начался новый период. Возникли проблемы. С одной стороны, было хорошо, даже радостно ощутить себя свободным человеком, но с другой - где взять деньги на пропитание и одежду? Восемь лет меня кормила и одевала армия, а теперь я был предоставлен сам себе. Но делать нечего, стал искать себе хоть какую-нибудь работу. Нашёл её в Тарасовке, в 45 минутах езды электричкой. Два раза в неделю ездил туда, вёл уроки пения в общеобразовательной школе.

Весной этого учебного года моя болезнь догнала меня и больно ударила. Постоянно болела голова, сердце, никудышной стала нервная система. Это была расплата за нервные и физические перегрузки, за полуголодное существование. Всю весну я проболел и не сдавал экзамены. В мае училищный профком дал мне путевку в санаторий, который находился в Крыму, в Ливадии. Здесь, в этом самом дворце проходила знаменитая Ялтинская конференция Сталина, Рузвельта и Черчилля. Произошло невероятное... Мы со Сталиным жили в одной и той же комнате, но в разное время. Вот судьба! Она свела меня с ним на похоронах на Красной площади, а теперь я жил в его комнате... Если продолжить – жил в Сталиногорске, а теперь в бывшем Сталино - не странно ли всё это?

Несмотря на роскошную южную природу, лечение, хорошее питание, здоровье не хотело ко мне возвращаться. Все санаторники ездят на экскурсии, идут в кино, на танцы, гуляют по чудесному парку, а у меня, особенно к вечеру, нет сил. Лежу на кровати в комнате и думаю о своей болезни. Выпросил у врача ночной сон на берегу моря. Эта процедура прибавила мне сил. Летом я стал чувствовать себя значительно лучше.

На 4 курсе у меня отпала надобность работать. Мне, как сироте, дали государственное пособие: каждый месяц получал деньги на питание и раз в году - деньги на одежду. Я почувствовал себя человеком.

С выходом на гражданку у меня появилась возможность чаще бывать на концертах в Большом зале Московской консерватории, в концертном зале имени , в Союзе композиторов на прослушиваниях новых произведений. Помню, как в числе первых слушателей был на концертном исполнении оперы «Укрощение строптивой» В. Шебалина. Приходилось бывать на приёме новых песен в Москонцерте, во Всесоюзном Доме радио. Там я познакомился с композиторами С. Кацем, Е. Жарковским, А. Зацепиным. Однажды композитор Марк Фрадкин прослушал несколько моих песен, похвалил и посоветовал «набираться» профессионализма. Я часто посещал московские театры. В Большом слушал «Мазепу», «Евгения Онегина» П. Чайковского; «Руслана и Людмилу», «Ивана Сусанина» М. Глинки, «Сон в летнюю ночь» Б. Бриттена, «Сказание о невидимом граде Китеже», «Царскую невесту» Н. Римского-Корсакова. В музыкальном театре имени К. Станиславского и В. Немировича-Данченко «Войну и мир» С. Прокофьева, «Катерину Измайлову» Д. Шостаковича, балет «Жанна д’Арк» Н. Пейко. В Кремлевском театре «Золушку» С. Про­кофьева. Бывал я и в московских драматических театрах. Цены тогда были доступны и для студентов.

На 4 курсе я вдохновенно трудился над дипломной работой. Ею стала кантата для детского хора и фортепиано «Павлик Морозов» в пяти частях, на слова уральской поэтессы Е. Хоринской. Возникла проблема исполнения её на государственном экзамене. И вот тут удивила меня наша строгая Ида Яковлевна. Она с воодушевлением взялась за разучивание кантаты. Девушки нашей группы образовали хор и под руководством Иды Яковлевны произведение было разучено и исполнено. Кантата на государственном экзамене прозвучала отменно и была удостоена отличной оценки. Председатель государственной экзаменационной комиссии профессор поздравил меня, сказал много хороших слов в адрес музыки. Я получил рекомендацию к поступлению в музыкально-педагогический институт имени Гнесиных.

После окончания училища многие из нашей группы поступили в вузы. Большая часть стала студентами института имени Гнесиных, а Ира Лопатина поступила в Московскую консерваторию имени . Все мы стали добропорядочными людьми и достигли значительных высот в своей деятельности. Я горжусь своими сокурсниками.

Так, Александр Бузовкин окончил композиторское отделение института, много лет работал в Секретариате Союза композиторов РСФСР;

Юрий Блинов после окончания института много лет работал в издательстве «Советский композитор»;

Всеволод Булгаровский после окончания училища возвратился домой в Алма-Ату, писал музыку для кино, театра;

Владислав Деметер - хормейстер московского театра «Ромэн», художественный руководитель и директор Московской школы-студии цыганского искусства, детского цыганского ансамбля «Гилори», лауреата IV Международного фестиваля фольклора (Польша, 1997 год);

Зоя Глядешкина - кандидат искусствоведения, профессор кафедры гармонии Российской академии музыки имени Гнесиных. Защитила диссертацию «О гармонии Дебюсси», опубликовала ряд работ, в частности, « и проблема хроматической тональности», «Хрестоматия по гармоническому анализу на материале музыки советских композиторов», «Проблема стилевого воспитания слуха»;

Елена Дурандина - доктор искусствоведения, профессор кафедры истории музыки Российской академии музыки. Защитила диссертацию «Раннее вокальное творчество Мусоргского (к проблеме формирования музыкального стиля)». Опубликовала ряд работ о М. Мусоргском, Д. Шостаковиче. Под редакцией вышел учебник для музыкальных училищ «Отечественная музыкальная культура ()»;

Татьяна Лейе - кандидат искусствоведения, профессор кафедры гармонии Российской академии музыки. Защитила диссертацию «Музыкальные жанры, их значение в симфоническом творчестве Д. Д. Шостаковича». Опубликовала ряд статей о творчестве Д. Шостаковича, Б. Чайковского, является автором вузовских программ по гармонии, методике преподавания гармонии;

Роксана Саркисова с 1966 года преподает на теоретическом отделении музыкального училища имени Гнесиных. Опубликовала ряд работ в частности, «Энгармонические модуляции в слуховом анализе», очерки о пианисте Д. Башкирове, музыкальном фестивале в Дубровнике. Награждена памятной медалью в честь 850-летия Москвы;

Ирина Лопатина - Заслуженный учитель России. Много лет работает в музыкальном училище при Московской консерватории. В 90-е годы работала в Бразилии в музыкальном институте. Опубликовала работы: «А. Стачинский, черты стиля и музыкального языка», «Одноголосные и двухголосные диктанты», «Гармонические диктанты»;

Нелли Шахназарова после окончания института работала заведующей теоретического отдела Московского музыкального училища имени Октябрьской революции, позже на эстрадном отделении музыкального училища имени Гнесиных, награждена Грамотами Министерства Культуры СССР;

Александр Векслер после окончания института работал в музыкальном училище имени Гнесиных. В настоящее время живет в Германии.

Я выражаю свою сердечную благодарность педагогам - гнесинцам за их доброту, благородство души, за их человеческое отношение ко мне в годы учения: , -кой, , , , -щенко, , .

Спасибо и низкий поклон Вам, мои дорогие учителя!

Д. Д. ШОСТАКОВИЧ

Каждый век рождает своих музыкальных Пророков. Богатейшими в этом смысле были XVIII и XIX века. Целая плеяда музыкантов - звезд первой величины, композиторов с мировым именем - Бах, Моцарт, Бетховен, Шопен, Лист, Берлиоз, Вагнер, Верди, Глинка, Мусоргский, Чайковский. Перечень имен можно было бы продолжать. XX век, может быть, был менее щедрым в этом смысле.

Я горжусь тем, что имена русских композиторов И. Стравинского, С. Прокофьева, Д. Шостаковича стоят в первых рядах летописи мировой музыкальной культуры XX века. И счастлив тем, что мое творческое становление происходило в тот период, когда эти великие Мастера продолжали удивлять мир своими гениальными произведениями. И я жил в этом мире, ощущая их неиссякаемую творческую энергию, их дыхание.

Дмитрий Шостакович... Гений его оказал влияние на многих композиторов нашего века. Считаю, что мне повезло, потому что судьба подарила мне несколько встреч с Дмитрием Дмитриевичем. Нет, я не был знаком с ним лично. Но находился рядом с ним, видел и слушал его концертные выступления, присутствовал на премьерах его сочинений. И это было для меня очень важно. Как передать тот колоссальный внутренний подъем, когда присутствуешь при явлении миру шедевров искусства и их творцов - духовных Пророков. Когда словно незримые нити соединяют тебя с человеком, которому предначертано судьбой, сошедши в этот мир, нести тяжкий крест Истины, не имея возможности облегчить эту свою ношу... Музыка Шостаковича... Искусство, созданное кровью сердца, страдания совести, сознание погибающей правды, исповедь, покаяние, выстраданное жизнью право на бессмертие.

Впервые я увидел Шостаковича в 1956 году. Дмитрий Дмитриевич пришел к нам, гнесинцам, на творческую встречу. В институте тогда еще не было Большого концертного зала - он достраивался. Встреча проходила в зале, вмещавшем человек 200. Собралось достаточно много народу - учащиеся и педагоги школы, училища, студенты института. Хочу отметить, что зал не был забит до отказа. Толпы, скучившейся у входа, не было, некоторые места в зале были свободны. Этот факт меня несколько удивил...

Я тогда не искал объяснений этому, хотя неосознанно чувствовал причину. Позднее, когда это неосознанное ощущение прошло сквозь фильтр анализа, оформилась, на мой взгляд, наиболее верная мысль, которой я и объясняю так поразивший меня факт незаполненности зала при встрече с Шостаковичем: когда рядом, среди нас живет Пророк - мы не придаем этому какого-то особенного значения - «ничего, мол, успею... в другой раз». Так, порой мы рассуждаем, не задумываясь над тем, что каждая встреча с Ним познавательна и интересна, и что самое главное - она может стать последней. Ибо и Пророк смертен...

Но вернемся к самой встрече. Все собравшиеся с нетерпением ожидали появления Дмитрия Дмитриевича. И вот, на эстраде появился Он. Его внешность и манеры сразу же привлекли мое внимание и не могли не отложиться в моей памяти: несколько напряженные мышцы лица, глаза, прикрытые массивными очками, чуть улыбающиеся губы, движения сдержанные, даже слегка скованные.

….на сцене

Стоит очкастый человек - не бог.

Неловкость - в пальцев судорожной сцепке

И в галстуке, торчащем как-то в бок,

Неловко он стоит, дыша неровно.

Как мальчик, взгляд неловко опустил.

И кланяется тоже так неловко.

Не научился. Этим победил.[3]

...Сейчас почему-то представил, а как бы выглядел на его месте Арам Хачатурян - была бы улыбка во все лицо, свободная манера общения... Нет, я не собираюсь сравнивать, восстанавливая в памяти облик этих двух великих людей. Просто, в очередной раз поражает, насколько индивидуален облик выдающейся личности, как внешнее проявление связано с внутренним миром художника. Почему один - солнечный, открытый, крепкий, другой - весь в себе, напряженный, замкнутый, ранимый...

Шостакович говорил мало, как будто что-то мешало ему разговориться. Складывалось впечатление, что он испытывает какую-то робость в общении с публикой. Но вот он сел за рояль. В глубокой тишине зала раздались первые аккорды... Высокая энергетика звукового поля музыки Шостаковича заполнила наши души. Исчезли куда-то робость и застенчивость и перед нами, слушателями, предстала Личность художника, убедительно и ярко повествующая миру о своем духовном Кредо... До мажорная прелюдия из цикла «24 прелюдии и фуги». Как будто отступает реальное время, мир и покой нисходят в душу и погружаешься в атмосферу ласковой доброты и интимности. Спокойно и мирно струится звуковой поток и в фуге...

...Мудрость художника, его простота и величие не только дар свыше, они шлифуются шагом его жизни, каждодневным опытом переживания и сопереживания всему сущему. Сколько книг и статей посвящено этой теме, сколько исследований и очерков написано.

Читая все это, невольно поражаешься (в который раз) насколько сложна, а порой и просто трагична судьба Гения, судьба Пророка….

Фуга До мажор - фуга «на белых клавишах». «Символ веры» - так затем определит ее тему А. Должанский.[4] Символ веры, дающей идущему силу для преодоления тягот своей судьбы.

Атмосфера какого-то магнетизма была разлита в зале. Чем больше Шостакович играл, тем больше его музыка захватывала слушателей - это было видно по лицам. Захватила она и меня. Я с увлечением продолжал слушать игру Дмитрия Дмитриевича.

Как и у любого гения, мыслящего завтрашним днем, жизненный путь Шостаковича был тернист. Новое всегда с трудом пробивает себе дорогу. Так, творчество великого немецкого композитора Баха не было оценено современниками по достоинству и после смерти находилось долгое время в забвении. У Шостаковича иная судьба, но судьба трудная, судьба первопроходца. Он познал и славу, и унижение, и торжество мирового признания еще при жизни: первые композиторские удачи - 5, 7 симфонии, принесшие ему мировую известность и тут же отрицательная реакция цензуры на 4, 6, 8, 9 симфонии, балеты, оперу «Леди Макбет Мценского уезда». Статьи в «Правде» - «Сумбур вместо музыки» (январь, 1936), «Балетная фальшь» (февраль, 1936) и, наконец, Постановление ЦК ВКП(б) от 01.01.01 г. жестоко ударили по Шоста­ковичу. Да и не только по Шостаковичу, страшно исхлестаны были и С. Прокофь­ев, А. Хачатурян, В. Шебалин, Н. Мясковский. Всем им инкриминировались «формалистические извращения, антидемо­кратические тенденции, чуждые советскому народу и его художествен­ным вкусам». Это ознаменовало собой начало «укрощения муз», когда разыгрался воистину сатанинский шабаш, направленный против выдающихся деятелей культуры. После выхода в свет упомянутого «Постановления» многие сочинения Дмитрия Дмитриевича были запрещены и сняты с репертуара концертных организаций страны. В этот же период Шостакович был уволен из консерватории. Такие догматические выпады призваны были поставить на место «вольнодумцев», одним из коих являлся Д. Шостакович.

Каждый художник по-разному переносит подобные «схватки». Родион Щедрин[5] в своей книге «Комментарии к прошлому» пишет о том, что Шостакович обладал одним счастливым свойством - каким-то внутренним духовным противоядием, например, он мог подписать чуть ли не любой предложенный ему документ - петицию, ходатайство - и забыть об этом, отключиться и с плеч долой и вновь погрузиться в партию альта или 2-й флейты, которую нужно было довести до логического итога. Это было спасительное свойство, защита от тех психических атак, которые ежечасно накатывались валом. Травмы, раны, урон в разной степени, в разных душах, разным композиторам были нанесены и немалые. Но укрощение муз все-таки не состоялось. Такие великие творцы, как Шостакович, продолжали работать, утверждая правоту собственной творческой позиции. Вряд ли стоит говорить, сколько нужно было сил и мужества, чтобы выстоять. Нужен был свой «символ веры»...

В тот вечер мы стали свидетелями авторского прочтения нескольких прелюдий и фуг из цикла «24 прелюдии и фуги», который был написан в 1951 году после поездки Шостаковича на баховские торжества в Лейпциге. Филигранная полифоническая техника, красочность эмоциональной палитры, оригинальное композиционное решение устоявшихся традиций строгого стиля, редкая гармония традиций и новаторства. Такие представления возникали у меня сразу же при прослушивании музыки Шостаковича. Слушая его тогда на концерте и восхищаясь его высочайшим композиторским мастерством, я не мог не восхищаться и исполнительским даром маэстро. Крепкая фортепианная техника, логика Шостаковича-исполнителя, приведенная в соответствие с логикой Шостаковича-композитора. Чувствовалось, что исполнение музыки для него - процесс гораздо более естественный, чем обычная речь. Насколько убедительна и уверенна подача его звука и насколько внутренне смятенна и неуверенна подача его слова.

Поразила масштабность ре минорной фуги. Колоссальное динамическое напряжение, яркий драматизм. Трудный путь духовных исканий, преодоление испытаний, восхождение к истине. Набатный звон, прорезающий полифоническую ткань... Это ли не музыкальное воплощение того философского видения композитором сложных, многозначных явлений окружающего мира, присущего Шостаковичу? Мира, в котором он очень остро ощущал конфликт идеи и ее реализации в действительности.

То, что Шостакович принял идею Октябрьской революции, прежде всего, идею революции умов и верил в ее торжество, не вызывает сомнения. Пример тому Вторая симфония «Посвящение Октябрю», Третья симфония «Перво­майская», Одиннадцатая симфония «1905 год», Двенадцатая симфония «1917 год», и ряд других произведений, прославляющих советское государство: оратория «Песнь о лесах», кантата «Над Родиной нашей солнце сияет»... Но в то же время Шостакович, как чуткий художник, видел и кривое зеркало этих идей. Не об этом ли - Четвертая, Тринадцатая, Четырнадцатая симфонии? Конфликт неизбежен. Его невозможно утаить. И не каждому под силу говорить об этом вслух. Безусловно, чтобы «обнажать» истину, нужно быть сильной личностью. Только сильной личности подвластно рассказывать миру о том, что Истина существует вне времени и способна жить даже в самых жестоких условиях. Только сильная личность сможет сохранить веру в Красоту, Величие и созидательную силу человеческого Духа... Набатный звон ре минорной фуги... Мы все - присутствующие в зале - долго аплодировали, когда отзвучали последние аккорды. Незабываемые минуты.

В 1963 году в Московском музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко состоялась премьера новой редакции оперы Шостаковича «Катерина Измайлова». Мне довелось присутствовать на одном из премьерных спектаклей. Побывать в Московских музыкальных театрах всегда праздник для музыканта. Праздник вдвойне, если ты знакомишься с новым произведением большого композитора. И просто невероятная удача, если видишь на премьере автора. Говорят, Шостакович присутствовал на всех премьерных спектаклях своей оперы.

Опера «Леди Макбет Мценского уезда» была возобновлена чуть ли не через 30 лет после своей первой постановки в 1934 г. (в новой редакции «Катерина Измайлова»). Не буду вдаваться в подробности освещения «тернистого пути» этого произведения. Напомню лишь, что, конечно же, Шостаковичем были сделаны изменения в оркестровке, вокальных партиях, созданы заново антракты между I и II, VII и VIII картинами, откорректирован словесный текст. Ну, и, наконец, переименование в «Катерину Измайлову» объясняется стремлением автора подчеркнуть центральное место героини в общей концепции спектакля. Я с огромным вниманием и интересом слушал музыку оперы, переживая вместе с героями трагедию личности, трагедию живой души, вступающей в противоборство с мертвенным, но жестоким и сильным миром. Катерина - жертва, Катерина - преступница - все это сплелось в драматургии оперы. Цельность, сквозная симфоничность действия поражает и захватывает от первого ариозо «Ах, тоска какая» до финального «В лесу в самой чаще есть озеро»...

В одном из антрактов я осмелился подойти к композитору и взять автограф. Я был тогда еще студентом, начинающим композитором и завести с ним разговор не решился. Просто подошел, поприветствовал и попросил поставить автограф на программке. Подошли еще несколько человек с тем же намерением. Он выполнил нашу просьбу. Поблагодарив его, мы попрощались. Сам факт краткого общения с Шостаковичем был для меня целым событием...

Театр был полон. Аншлаг. Зрители, зная, что среди них находится автор оперы, не пожалели своих ладоней и в конце спектакля устроили Дмитрию Шостаковичу овацию, который вышел на поклон и стоял перед зрителями с какой-то неловкой застенчивостью, но радостный и одухотворенный.

Во время учебы в Москве мне приходилось неоднократно видеть Дмитрия Дмитриевича на концертах. В последний раз я видел его в 1974 г. на V съезде Союза композиторов СССР буквально за год до его кончины. У меня имеется фотография, где за столом президиума съезда сидят Хачатурян, Шостакович, Хренников и Штогаренко. Всегда с волнением смотрю на этот снимок. С каждым из них мне пришлось соприкоснуться. Сейчас этих композиторов уже нет в живых, но свет их жизни, их творчества остался на земле и еще долго будет освещать людям дорогу.

А. И. ХАЧАТУРЯН

Жизненные пути человека, как мне кажется, часто бывают предопределены Судьбой. Рождение, детство, отрочество, юность, зрелость - каждый проходит эти ступени, по мере взросления, замечая какую-то скрытую связь в цепи разрозненных на первый взгляд событий.

Встреча со знаменитым советским композитором Арамом Ильичом Хачатуряном, видимо, тоже была предопределена в моей жизни. Незабываемые минуты первой встречи, радость творческого общения с этой выдающейся личностью, возникшие позже сложные взаимоотношения между нами, грустное расставание...

Мое первое знакомство с музыкой Хачатуряна произошло еще в детстве. Я уже писал о том, что музыкальная атмосфера меня окружала с детских лет. Не будучи профессионалами, родители все же старались привить нам, детям, любовь к музыке. В нашем доме был патефон и небольшая коллекция пластинок. Отец часто играл на гитаре или мандолине, мама пела. С того же времени полюбил я слушать и музыкальные передачи по радио. Однажды, когда мне было лет 8-9, я услышал по репродуктору какую-то необычную музыку, захватившую всего меня целиком. Высокие светлые женские голоса исполняли мелодию божественной красоты. Завороженный ее прелестью, я слушал и мне вдруг представилось: просторный светлый небосвод и золотистые лучи, как мазки, погружаются в бархатный холст небосвода - незабываемое чувство света и простора, парения над заснеженными вершинами. Подумалось, кто же сочинил эту чудесную музыку? Тогда я еще не знал ни названия произведения, ни имени автора. Пройдет много лет и я узнаю, что это был фрагмент «Поэмы о Сталине» .