Мой путь (стр. 5 )

Позднее, учась в военно-музыкальной школе в Свердловске, я просто влюбился в музыку «Вальса» к драме М. Лермонтова «Маскарад». Тогда я уже знал, что ее автор Хачатурян. «Вальс» часто звучал из репродуктора на центральной площади города, неподалеку от здания военно-музыкальной школы, где я провел несколько лет, обучаясь основам профессии военного музыканта. Какая-то необъяснимая притягательная сила исходила от этой музыки. Она приводила меня в сильное волнение.

Почему я был тогда так взволнован? Ответ нашел позднее в очерке «Вальс Арбенина» из книги И. Андронникова «К музыке». С огромным удовольствием прочитал его несколько раз. И был поражен тем, что в обрисовке «Вальса» Андронниковым я нашел много мыслей и слов, близких моему восприятию этого гениального произведения: «Что-то загадочное, прекрасное есть в этой музыке - взметенность, взволнованность, властная сила. Голос Востока, фольклор Армении и Закавказья, певучие мелодии и четкие танцевальные ритмы, свобода мысли и импровизация». Прекрасные слова и прекрасная музыка.

И, может быть, тогда, в военно-музыкальной школе под впечатлением «Вальса» зародилась у меня мысль самому попробовать сочинять музыку. Я мечтал научиться записывать свои музыкальные фантазии нотами, потом мечты уносились в какие-то запредельные выси, скажем, поехать в Москву, познакомиться с композиторами, может, и с самим Хачатуряном... «Нет!» отметал я все одним махом - «разве это возможно?». Годы шли чередой...

Но судьбе было так угодно, что я стал учиться основам композиции у знаменитого Арама Хачатуряна. В 1957 году я поступил в Московский музыкально-педагогический институт имени Гнесиных. Когда узнал, что буду заниматься в классе Арама Ильича, то был просто изумлен: «Неужели у самого Хачатуряна?» Но тут же возникли сомнения: «А хватит ли сил, чтобы справиться с требованиями маститого композитора?». Подобного рода сомнения не давали мне покоя. Я не знал, с кем посоветоваться. Поразмышляв, решил обратиться за советом к ректору института . Поделившись всеми своими размышлениями, попросил его прикрепить меня к другому, менее именитому композитору, хотя в душе меня не покидало желание остаться в классе Арама Ильича. очень внимательно меня выслушал, улыбнулся и объяснил, что мои опасения напрасны, все будет хорошо. Я был счастлив, как может быть счастлив человек, чувствуя, что его мечта начинает сбываться. Несколько успокоенный ректором, я все-таки волновался накануне первой встречи с маэстро.

И вот этот день наступил. По дороге в институт я пытался представить себе мою встречу с Арамом Ильичом - как войду, поздороваюсь, немного расскажу о себе, покажу свои сочинения, а потом... Но тут мысли мои начинали путаться, было чрезвычайно трудно вообразить, что же все-таки мне ответит и как будет себя вести со мной имеющий мировое признание человек? Дойдя до Гнесинки на улице Воровского, я вошел внутрь здания и поднялся на 3-й этаж, где в то время располагались классы музыкально-педагогического института. Повернув влево от лестничной площадки и пройдя немного вперед, я оказался перед тем самым классом, где и проводил со студентами свои занятия Арам Хачатурян. На несколько секунд я задержался у двери, не решаясь войти. Собравшись с мыслями, все-таки вошел в класс. Класс композиции занимал большую и светлую комнату. Обстановка скромная: большой рояль, стол, стулья. За роялем сидел молодой человек, а немного поодаль, облокотившись на спинку стула, находился Арам Ильич. Увидев, что в класс кто-то вошел, Хачатурян встал со стула и мы обменялись приветствиями. Я подошел ближе к роялю. Скажу откровенно, что я не без смущения начал разговор с прославленным композитором. Я не пытался его рассматривать, что было, безусловно, неуместно в данной ситуации. Все же от меня не ускользнул ряд деталей его внешности. На меня смотрел очень приятный, располагающий к себе человек. Он не был молод (в ту пору ему было за 50), в волосах блестела седина, но он и не выглядел старым. Жизнерадостный и энергичный, среднего роста, немного полноватый, с очень выразительными чертами лица: полные чувственные губы, густые черные брови, в карих глазах светились доброта и душевность. Я назвал свое имя и сказал, что буду учиться в его классе. Арам Ильич одобрительно закивал головой и указал на стул рядом с ним. Затем он представил меня молодому человеку, сидевшему за роялем - своему студенту, им оказался студент 2 курса Игорь Космачев. Было ужасно интересно услышать, какую музыку сочиняют студенты Арама Ильича. Позднее я узнал, что присутствие на уроке нескольких студентов было нормальной педагогической практикой в классе Хачатуряна. Буквально с первого момента встречи я попал под обаяние его личности. Приятно поразила атмосфера непринужденности и свободного творческого общения, царившая в его классе. И еще я сразу же обратил внимание на то, что в Хачатуряне не было ни высокомерия, ни зазнайства, несмотря на мировую славу. Он был прост и мудр, как все великие люди, которых коснулся Божий перст. И уже через несколько минут я пришел в себя и с интересом прислушивался к замечаниям А. Хачатуряна по поводу сочиненного Игорем Космачевым опуса.

...«Невероятно, - думал я, - вот сижу рядом с Хачатуряном. Об этой встрече можно было только мечтать. Думал ли я тогда, когда впервые услышал его музыку, что смогу с ним вот так встретиться, и не просто встретиться, а еще и стать его учеником? Интересная штука - судьба!».

И я благодарен ей за то, что она привела меня к этому человеку. Я часто ловил себя на мысли, что есть много общего в наших биографиях. Так, например, Арам Ильич только в 19 лет поступил по классу виолончели в музыкальное училище имени Гнесиных, я - в то же училище в 17 лет. При этом, я с 16 лет начал самостоятельно обучаться игре на фортепиано. Хачатурян в своем творчестве опирался на армянский фольклор. Я - на казахский, позднее - украинский...

Мое творческое становление и развитие происходило под мощным воздействием этой яркой самобытной личности. Поступив в класс Арама Ильича, я продолжал постоянно интересоваться его сочинениями. Как и в прежние годы, его музыка восхищала и волновала меня - «Танец с саблями», балет «Гаянэ», Концерт для скрипки с оркестром. Только теперь к просто восхищению добавился и профессиональный интерес, стремление анализировать форму, мелодику, гармонию, оркестровку. Думаю, не ошибусь, если скажу, что все мы - его студенты - испытали на себе мощный энергетический потенциал этой выдающейся личности. Красивый и сильный человек, увлеченный и ищущий художник, добрый и мудрый учитель.

Хачатуряновский стиль в ряде моих произведений нашел свое преломление. В частности, в песне «Октябрьская ночь», которую я написал в первые месяцы занятий в его классе и которая заняла 1-е место на институтском конкурсе «К 40-летию Советской Армии», проводимом среди студентов-композиторов. Во вступлении к песне, музыкальный материал которого звучит также и в проигрыше между куплетами, чувствовалось влияние восточного колорита, в каких-то отдельных элементах улавливалось интонационное родство с хачатуряновской мелодикой. Конечно, это произошло интуитивно.

Конкурс был закрытый, сочинения представлялись под девизами. Когда конверты с девизами были открыты и автор песни-победительницы известен, Арам Ильич Хачатурян, входивший в состав жюри, поздравил меня с успехом, отметив интересные гармонические находки, но, по его мнению, в песне не хватало припева. «С ним песня была бы выразительнее» - сказал Хачатурян. Я был взволнован и счастлив: первый успех! - первокурсник и уже победитель конкурса! Как победитель конкурса я был награжден Почетной Грамотой с автографами членов конкурсной комиссии. А еще я получил памятный подарок - клавир оперы «Борис Годунов» М. Мусоргского, который и сейчас находится в моей библиотеке. В связи с судьбой песни «Октябрьская ночь» я хочу на некоторое время прервать рассказ об Араме Ильиче и сказать несколько слов о другом известном советском композиторе – Вано Ильиче Мурадели. был автором оперы, симфоний, камерных произведений. Огромную популярность получили его песни «Бухенвальдский набат», «Марш молодежи мира», «Россия - Родина моя». Вано Ильич пережил тяжелый период после выхода в свет постановления партии и правительства от 01.01.01 г. «Об опере В. Мурадели «Великая дружба». В этом постановлении, как известно, музыка его оперы была объявлена формалистической, далекой от народа. Она стала объектом разгромной критики, волна которой коснулась и многих других известных композиторов. С этого времени началась расправа с Шостаковичем, Прокофьевым, Хачатуряном, Шебалиным и другими, обвиненными в формализме.

Досталось тогда многим, но мировая известность преследуемых композиторов не позволила упрятать их в лагеря...

С Вано Ильичом я познакомился в тот период, когда толки о формализме были окончены, постановление ушло в историю. Вано Ильич продолжал плодотворно работать и жить нормальной общественной жизнью. В 1958 году он был направлен Союзом композиторов СССР к нам на кафедру композиции с целью проверки ее работы. Мурадели посетил занятия практически всех студентов-композиторов. Мой урок не явился исключением. Вначале я показал ему свою сюиту для скрипки и фортепиано. Вано Ильич очень внимательно прослушал и высказал удовлетворение. Затем я исполнил «Октябрьскую ночь». Судя по реакции, песня ему понравилась и он даже предложил мне свою помощь в ее опубликовании, посоветовав подойти к нему в Союз композиторов. Польщенный таким вниманием, я даже приблизительно наметил срок встречи с ним. Но жизнь распорядилась иначе. Так случилось, что в 1959 году я взял академотпуск по состоянию здоровья и уехал к сестре Эльвире в Караганду. И моя встреча с этим доброжелательным человеком сложной творческой судьбы не состоялась.

Но вернемся к моим занятиям с Хачатуряном. С 1950 года Арам Ильич был одним из ведущих профессоров по классу композиции в Московской государ­ственной консерватории им. Чайковского и в Государственном музыкально-педагогическом институте им. Гнесиных. Хочу сказать несколько слов о том, как проходили занятия в его классе. Как я уже говорил, на уроках обычно присутствовали все студенты класса Хачатуряна. Один из нас показывал свою музыку за роялем, остальные слушали. Арам Ильич часто советовал что-то изменить, подправить, хвалил за удачные находки. Причем, он никогда не навязывал ученикам свои решения, взгляды, манеру письма. Но всегда требовал творческой инициативы: «Я готов простить студенту скорее технологические погрешности, чем отсутствие своих мыслей», - говорил Хачатурян. При этом он был нетерпим к хвастливому бравированию «новациями» во имя «новаций»: «Ученик должен отвечать за каждую ноту своего опуса».

А пока что я был этим самым учеником и сочинял, сочинял, сочинял. На первом курсе я написал сюиты для скрипки и фортепиано, виолончели и фортепиано. Вспоминается такой случай. В последней части виолончельной сюиты у меня что-то не ладилось. Я уже показал Хачатуряну несколько вариантов злополучного места. Но ни один из них Арама Ильича не устроил. И тогда, учитывая, что приближался экзамен по композиции и сославшись на занятость, Арам Ильич порекомендовал мне обратиться за помощью к своему выпускнику Игорю Якушенко. Я встретился с Якушенко и с его помощью все-таки нашел нужный вариант, завершив сочинение буквально накануне экзамена.

Обстановка, в которой проходили экзамены по композиции, была торжественной. Произведения исполнялись с концертной эстрады, за экзаменационным столом всегда сидели ректор , декан , и, конечно же, Хачатурян. Понимая всю ответственность перед экзаменационной сессией, студенты-композиторы старались как можно более тщательно подготовить к показу свои произведения.

Скрипичная сюита, которую я представил на зимнюю сессию I курса, прозвучала на экзамене в исполнении преподавателя ДМШ имени Булатова. Виолончельная сюита летом того же I курса была исполнена солисткой Московской государственной филармонии. К сожалению, имени этой виолончелистки я не помню. И здесь, мне хотелось бы выразить огромную благодарность всем музыкантам-исполнителям, которые откликались на мои просьбы разучить и исполнить написанные мною произведения. Известно несколько предвзятое отношение исполнителей к студенческим опусам. Эдакий взгляд сверху: «А что же он там наворочал?» Но в любом правиле есть исключения. Узнавая, что я занимаюсь в классе Арама Ильича, они даже с каким-то особым творческим энтузиазмом приступали к разучиванию предложенных мною сочинений. Такова была популярность его имени.

Его имя попало даже в студенческий фольклор. На вопрос, какой объем материала нужно готовить к экзамену по истории музыки, следовал ответ: «От Адама до Арама».

Мой творческий багаж на I курсе не был ограничен названными произведениями. Я сочинил несколько песен на слова И. Мартова - врача по специальности. Некоторые из них получили концертную жизнь. «Октябрьская ночь» звучала в исполнении студента института Г. Пирцхалава, «Здравствуй, здравствуй, Украина» была в репертуаре студента Московской консерватории, «Колыбельная» много лет находилась в репертуаре солистки Карагандинской филармонии А. И. Галкиной. Весной 1958 года состоялись мои первые авторские выступления в Центральном доме медицинских работников, находившемся рядом с Московской консерваторией на улице Герцена. Я уже писал выше, что Арам Ильич вел классы композиции в консерватории и в институте. Меня всегда удивляло - как при такой повседневной занятости Хачатурян находил время для творчества. Причем, как известно, все что выходило из-под его пера и представлено на суд слушательской аудитории, было не просто профессионально, а несло печать яркой, творческой индивидуальности и имело высочайшую художественную ценность. Создание произведений крупной формы, таких полотен как опера, балет, симфония требует от автора колоссальных творческих сил, а также присутствия на репетициях, концертах, постановках. Часто это связано с поездками. К тому же не всегда все протекает гладко и ровно. Как, к примеру, с постановкой балета «Спартак».

Премьера «Спартака» состоялась в 1956 г. в Ленинграде на сцене Кировского театра оперы и балета. А в 1958 году балет был поставлен в Москве в Большом театре. По мнению Хачатуряна, обе постановки были неудачны. Да и критики не высказывали особенных восторгов. Наиболее плодотворным было сотрудничество Хачатуряна с выдающимся балетмейстером Юрием Григоровичем, который, как говорится, глубоко проникся духом хачатуряновской музыки. И именно в постановке Григоровича (1968 г.) балет заявил о себе как о мировом явлении в балетном искусстве. Тогда же, в 50-е годы, сценическая биография балета только начиналась. Мне удалось встретиться с А. Хачатуряном после сдачи балета Худсовету Большого театра весной 1958 г. В тот день я, Юрий Стржелинский и Игорь Космачев ожидали его у подъезда театра. Прослушивание было закрытым - и у нас, студентов, не было возможности попасть в зал. Поэтому мы с нетерпением ожидали, когда же выйдет Арам Ильич. И вот, наконец, он появился. Вид у него был недовольный и даже несколько раздраженный. Бросаться к нему сразу же с распростертыми объятиями казалось нам просто неуместным. У крыльца подъезда его ожидала «Победа» и он сразу же направился к ней, но увидев нас, понимая наше нетерпение, подошел к нам. Арам Ильич сказал, что ему нужно ехать на киностудию и предложил подвести нас к общежитию. Дорога к киностудии проходила как раз мимо общежития, и мы согласились, надеясь, конечно же, не на то, чтобы просто прокатиться по Москве, а на то, что, может быть, удастся поподробнее узнать о том, как прошла сдача балета. Все сели в машину и поехали в сторону Рижского вокзала. Сначала Хачатурян был немногословен. Но потом, чувствуя напряженное молчание, разговорился. Хотя, к нашему удивлению, говорил он вовсе не о только что прошедшей сдаче балета, а о написании киномузыки. Арам Ильич высказал мысль, что было бы хорошо, если бы кто-то из нас умел быстро и хорошо оркестровать. Тогда бы оркестровку музыки он отдавал нам, сам же только сочинял музыку. И дело двигалось бы быстрее. Дело в том, что написание партитуры занимает гораздо больше времени, чем собственно сочинение музыки. Мы же тогда еще только начинали изучать основы оркестровки и не имели достаточных знаний. Хотя в душе, каждый из нас конечно же мечтал о таком сотрудничестве с маэстро. Так беседуя на разные темы, мы доехали до общежития, поблагодарили Арама Ильича и, пожелав друг другу «всего доброго», попрощались. О балете не было сказано ни слова. Выражение лица там у подъезда было красноречивее слов. Подумалось: никто не избавлен от творческих неудач, даже великий и прославленный Мастер.

Арам Ильич жил среди людей, писал для них, находил радость в общении с ними. Он был открыт для всех: для слушателей, коллег и для нас, своих учеников. Вспоминается эпизод окончания мною І курса в Гнесинке. Арам Ильич пригласил всех своих студентов к себе. Мы благополучно доехали электричкой до станции «Снегири». На перроне нас уже ожидал Хачатурян. До самой дачи доехали машиной. Это было очень живописное место недалеко от реки Истры. Дом деревянный, крепкий с виду, внутри достаточно просторный. В комнатах ощущался приятный запах сухого дерева. Стол накрыли в большой комнате. За столом собралось человек 17, в основном студенты института и консерватории. Здесь же присутствовали жена композитора - Нина Макарова - также известный композитор, их сын Карен и сосед Арама Ильича по даче - известный дирижер Гаук. Арам Ильич был одет по-домашнему - в легких летних брюках и ситцевой рубашке. Держался, как всегда, просто и непринужденно - без всякого официоза. Все сидели за столом, переговаривались, шутили, хозяева предлагали различные угощения. Во время обеда Арам Ильич адресовал тосты каждому из нас персонально. Проведя несколько часов за столом, все пошли на речку. Бродили по лесу и по берегу реки, восхищаясь изящными елочками, пушистыми соснами, прозрачной прелестью березок... Каким-то образом, я и Игорь Космачев оказались рядом с Ниной Макаровой. Нина Владимировна была чем-то расстроена. Как выяснилось, из-за Арама Ильича - какие-то личные проблемы. Она почти плакала, а мы с Игорем пытались ее успокоить... Лето было в разгаре. Лес манил красками, запахами, звуками. После душного города свежесть и прохлада буквально убаюкивали. Вернулись на станцию вечером в сопровождении всей семьи Арама Ильича. Расставаться и ехать в жаркую Москву не хотелось.

Приходилось мне бывать у Арама Ильича и дома, в городской квартире. В рабочем кабинете стояли 2 рояля, на полках - ноты, книги, пластинки, на стенах фотографии. В зале большой стол, кресла, небольшой стеклянный бар, поразивший меня разнообразием вин, привезенных в качестве сувениров из разных стран мира. У Арама Ильича был врожденный талант быстро устанавливать непринужденную доброжелательную атмосферу дружеского общения со своими студентами и коллегами.

Весь первый семестр ІІ курса Арам Ильич на занятиях отсутствовал. В начале он находился на стационарном лечении по поводу язвы двенадцатиперстной кишки. Насколько мне известно, эта болезнь его мучила еще с военных лет. Болезнь носила хронический характер и периодически наблюдались обострения. Нередко на занятиях Арам Ильич жаловался на свои недомогания и на то, что приходится придерживаться диеты. После выписки он почувствовал себя несколько лучше, смог вернуться к работе. А вскорости Арам Ильич был приглашен в творческую поездку по странам Южной Америки. Возвратился он в Москву под Новый год - как раз к экзаменам.

В эту зимнюю сессию я показал на экзамене по композиции Вариации для гобоя, альта, фагота на тему современной русской народной песни. Такой необычный состав ансамбля был выбран мной под впечатлением прослушивания трио для гобоя, кларнета, фагота Э. Денисова, учившегося в Московской консерватории в классе профессора .

Как всегда после экзамена Арам Ильич лично беседовал с каждым студентом своего класса по поводу исполненных произведений, отмечая плюсы и минусы. Он похвалил меня за представленное мною Трио, поздравил с творческой удачей, сказав: «Саша, это настоящая музыка!». Эта похвала окрылила меня. Затем мы стали обсуждать дальнейшие творческие планы. Тут же в разговоре с Хачатуряном я сообщил ему о том, что вынужден взять академотпуск по состоянию здоровья и собираюсь ехать к сестре в Караганду. Мое нездоровье было вызвано тяжелейшими условиями жизни. Оставшись в 11 лет круглым сиротой, я мог надеяться только на себя. Приходилось жить на маленькую стипендию и небольшие случайные заработки. Все это не замедлило сказаться на моем организме. Арам Ильич посочувствовал мне и посоветовал просить материальной поддержки у моей сестры, к которой я собирался ехать, чтобы потом получить с его помощью заказ на произведение и рассчитаться с ней. Я поблагодарил учителя за совет и мы расстались. «Возможно ли это?» - думал я. «Молодая женщина с двумя маленькими детьми, неработающая, семья живет на средства мужа сестры. В данной ситуации моя просьба может показаться весьма неэтичной. И потом, смогу ли я быстро отработать данные ею взаймы деньги?» Я не стал ни о чем просить сестру, уехал к ней на период академотпуска, заранее мысленно благодаря ее за предоставленный мне кров, внимание и заботу.

Дни потянулись за днями. Я начал преподавать в Карагандинском музыкальном училище. Это было для меня делом новым. Преподавательская работа требовала ответственности, постоянной подготовки к занятиям, совершенствования педагогического мастерства. И тем не менее я все-таки задумывался над своей дальнейшей творческой судьбой. Желание заниматься композицией у Арама Ильича меня не покидало. Но как увязать творчество, преподавательскую деятельность и здоровье? И тогда я решил написать Хачатуряну письмо. В нем я кратко описал свою настоящую жизнь, педагогическую деятельность, поделился планами на будущее. Вскоре я получил ответное письмо, которое и привожу полностью:[6]

«Милый Саша!

Получил Ваше большое письмо и узнал про Ваше житье-бытье. Очень хорошо, что Вы преподаете. Когда учишь других - учишься сам. Если вы будете приезжать в Москву, конечно, я буду консультировать Вас. Сочиняйте как можно больше. Композитор растет при практических сочинениях. Чем больше будете сочинять - тем больше будете приобретать технику. Старайтесь все, что сочиняете - слушать. Композитор движется вперед, когда он слышит все написанное.

Саша Гуревич мне звонил по телефону. Это отличный музыкант и большой специалист по Баху... Неужели он сочиняет музыку? Я таких «грехов» за ним не знал. Если будет организован Союз - немедленно вступайте в члены Союза. Жаль Вас и сочувствую Вам в Вашем слабом здоровье. Я тоже страдаю, поэтому понимаю Вас. Желаю Вам всего хорошего, успехов, пишите много и все время.

.

9.12.1959 г. Москва».

Мне понравилось, что Арам Ильич с вниманием отнесся к моему письму и выразил готовность консультировать меня, когда я буду приезжать в Москву. Но разве наездишься из Караганды в Москву? А одноразовые поездки вряд ли смогут дать какой-либо ощутимый для меня результат. Академотпуск подходил к концу и нужно было думать, что делать дальше. В сложившейся тогда у меня ситуации единственно возможным было - перейти на заочное отделение для продолжения обучения в институте и переехать поближе, хотя бы в Подмосковье. Но проблема состояла в том, что специальности композиция на заочном отделении не было, и тогда я решил вновь обратиться за советом к Ю. В. Муромцеву. Приехав в Москву за несколько дней до начала нового учебного года, я отправился к нему. Кратко изложив суть проблемы, я попросил помочь мне в этом вопросе. Побеседовав со мной и выяснив, как я себе представляю процесс обучения композиции в условиях заочного отделения, он пошел мне навстречу, разрешив заниматься композицией в условиях заочного отделения. Хочу подчеркнуть, что всегда помнил и помню, что это разрешение, все-таки, являлось исключением. Ведь по сути дела он нарушал инструкции министерства, а значит и брал ответственность за это разрешение на себя. Не меньший груз ответственности ложился и на мои плечи. Я должен был оправдать доверие Юрия Владимировича. Использовать любую свободную минуту для встречи с педагогом по композиции, уметь организовывать себя, ценить свое время и время педагога. Обо всем этом мы говорили с Юрием Владимировичем. И я верил, что смогу выполнить все поставленные передо мной задачи.

Я поселился в подмосковном Сталиногорске (позднее он был переименован в Новомосковск). Это был наиболее близкий от Москвы город (200 км, 7 часов езды поездом), где я смог получить работу. В Сталиногорском музучилище, где я стал преподавать, было много гнесинцев - выпускников и студентов-заочников. Кто-то из них ездил в Москву, в Гнесинку и можно было постоянно находиться в курсе событий. Педагогическая нагрузка у меня была большая, много времени проводил в училище, готовился к занятиям дома (мне дали комнату). Ясное дело, времени для сочинения оставалось очень мало. Я благодарен гнесинцам, директору училища и завучу Ю. И. Ходяковой за постоянное внимание ко мне, помощь, которую они оказывали мне в период моей работы в училище.

Две заочные сессии в году, когда я мог совершенно официально находиться длительное время в Москве, были перенасыщены лекциями и практическими занятиями. Хачатурян обычно был занят в дни сессии и в институте появлялся редко. Нужно было проявить немного больше настойчивости, но я почему-то стеснялся, боясь показаться назойливым. Неудобно же вот так напрямую: когда вы со мной позанимаетесь? А потом, думал я, он ведь знает, что я заочник, что я лишен возможности тех регулярных встреч в классе композиции, которые происходили в период обучения на стационаре. В межсессионный период вырваться очень сложно. В общем, так получалось, что занимались мы с ним наскоками, свои произведения я дописывал в постоянном одиночестве. Так прошел 3 курс. Я очень нервничал и переживал тогда. Разные мысли возникали у меня. Переходя на заочное, конечно же, я понимал, что такого постоянного контакта с Хачатуряном, как на дневном отделении, у меня не будет. Мысль о том, чтобы оставить работу, была невозможной. Сделать это - все равно что лишить себя источника существования. А стоические скитания без средств вряд ли смогли привести к хорошему, учитывая мое состояние здоровья. Нет, я не жалел себя... Просто, когда лицом к лицу столкнешься с недугами и болью, «жизнь свободного художника» не выглядит такой романтичной, как это описывается во многих биографиях людей науки и искусства. Даже такой огромный талант как Хачатурян имел постоянную работу - преподавал.

На 4 курсе я начал всерьез задумываться над предстоящей дипломной работой. Поговорил с деканом о том, как мне лучше мобилизовать силы для успешного окончания института, а он, в свою очередь, с Хачатуряном. Как я понял потом, Арам Ильич расценил эту мою беседу с деканом как упрек ему, в том что я сомневаюсь, сможет ли он уделить мне должное внимание в подготовке к государственному экзамену. Его поразил сам факт обращения к третьему лицу. Дескать, почему я не пришел прямо к нему с этой наболевшей для меня проблемой. Ответ Хачатуряна был таков: «Я не могу подстраиваться под него, если не может - пусть идет к другому педагогу». Я не верил своим ушам - «пусть идет к другому!!!» Если бы я услышал подобный ответ, когда мне было лет 30 или 40, реакция, думаю, была бы обычной. Ну, нет возможности встречаться с педагогом, значит, нужно переходить к другому, менее загруженному в плане творчества. Но в ту пору мне было 20 с небольшим. А самое главное – Хачатурян был и остается по сей день для меня авторитетным и любимым композитором. Поэтому такого рода ответ ранил мое сердце. А ведь в письме он писал: «Если вы будете приезжать в Москву, конечно, я Вас буду консультировать». Значит, я стал ему безразличен... Если бы не моя болезненная реакция на каждое слово любимого человека, поменьше бы эмоций...

После периода некоторого смятения ко мне вернулась способность трезво оценивать создавшуюся ситуацию. И я решил, не без сожаления, все-таки переходить к другому педагогу. Анализируя свое поведение сейчас, считаю, что тогда я не приложил всех усилий, чтобы все-таки остаться в классе Хачатуряна и чтобы наши занятия происходили чаще и продуктивнее. Поразмыслив, выбор сделал на . У него я закончил музучилище по классу композиции. Наверное судьба распорядилась и институт у него закончить. Я написал о своем решении Араму Ильичу и получил ответ.

«Милый Саша!

Из-за переезда в новую квартиру я получил Ваше письмо очень поздно. Прежде всего, я не сержусь, на Вас. Второе - я не отказывался от Вас. Я только сказал, что во время каникул заниматься не могу. Когда я Вас брал к себе, я Вам сказал, что Вам придется приноравливаться к моему времени. Я Вам желаю успехов. Вы талантливый человек. Вам надо много работать. Желаю Вам успехов.

А. Хачатурян. 1962 г. »

Сейчас, перечитывая эти строки, я понимаю, что письмо это - конечно, «спасательный круг» для меня. Будучи человеком мудрым и тонким, он все-таки понял причину моего смятения, он понял, что я, боясь быть настойчивым для встречи с ним, не хотел помешать ему, нарушить его творческий ритм...

Но разве мог я все это осознать тогда? Слишком общими показались мне тогда фразы типа «прежде всего я не сержусь», «я не отказывался», «вы талантливый человек и вам надо много заниматься». Просто ответ на просто письмо. Я ожидал приглашения, встречи для беседы, чтобы обговорить дальнейшую мою учебу на пятом курсе. Одно только Ваше слово, Арам Ильич, и я примчался бы к Вам днем или ночью, в любое время суток. Но приглашения для разговора не было… Я решил уйти к другому педагогу. Устал от постоянных сомнений и безрезультатных поисков. Осталось сожаление. Институт я окончил у .

После окончания института я уехал в далекий Казахстан. Прошло много лет, на протяжении которых я не виделся с . Последняя наша встреча с Арамом Ильичом состоялась в 1974 году на V съезде Союза композиторов в Москве. В один из дней, в перерыве между заседаниями в зале я увидел его стоящим в кругу участников съезда. Подошел поближе. Воспоминания нахлынули градом... Арам Ильич узнал меня, поздоровался, немного грустно улыбнулся. Несколько общих фраз... Разговор как-то не получился. Как-будто все то, что связывало нас осталось в прошлом.

Всю жизнь я боготворил этого Человека, сожалел, что моя сиюминутная слабость разорвала наши отношения. После смерти Арама Ильича я посвятил ему свое лучшее инструментальное сочинение - Концертино для виолончели с оркестром. На титульном листе произведения я написал: «Памяти моего учителя Арама Ильича Хачатуряна». В центральном эпизоде этого масштабного произведения вдруг возникает тема, близкая к темам Хачатуряна. Взволнованная и поэтичная, изложенная в высоком регистре виолончели, музыка рождает одухотворенный образ любимого мною человека...

Поэзия личности Хачатуряна... Незабываемое чувство света и простора, солнечных энергий, парения на высоте свободных и вольных птиц... Музыка Великого Духа...

КАЗАХСТАН

Наверное, только с космических высот, возможно, охватить одним взглядом эту величественную землю, государство по имени Казахстан. Просторы его по истине бескрайни. По своей площади Казахстан превосходит территорию, на которой одновременно могли бы разместиться Великобритания, Испания, Германия, Франция, Австрия, Голландия. Природные богатства, которыми Создатель наделил этот край, кажутся несметными. Нефть, газ, уголь, железную руду, золото, цветные металлы дарит эта благословенная земля людям. Природа покоряет своим многообразными красотами, здесь рядом сосуществуют широкие, цветущие пряными травами степи и сухие пустынные равнины. Изломанная линия горного рельефа гордыми вершинами взлетает в небо и обрушивается вниз в бездонную синь озер. Миллионы горных речушек с детским звоном своих голосов сливаются в подземные реки и устремляются в Каспийское и Аральское моря.

Впервые я увидел этот дивный край в феврале 1959 года. Помню долгую дорогу по заснеженной бескрайней безлесой равнине. Города и селения появлялись за окнами поезда редко и внезапно промелькнув, опять исчезали в небытие. Оказалось, что эта суровая белая степь весной одевается множеством ярких цветов, а летом все пространство степи (кроме северной части) совершенно выгорает. Засуха не касается и предгорных районов. Там всегда яркая зелень трав и деревьев. За долгие годы жизни в Казахстане я привык к этому многоликому пейзажу и полюбил его.

Я ехал в Караганду, город, находящийся в самой центре республики. Его можно назвать шахтерским центром, притягивающим к себе ещё несколько малых городов этого же промысла - Сарань, Абай, Шахан. В один из них - Абай (30 километров от Караганды) - и лежала моя дорога. Тогда этот городок назывался Чурубай-Нура. Там жила семья моей сестры Эльвиры, к которой я ехал на время академотпуска. Именно сюда, в степную глушь, прислал мне своё письмо Арам Ильич Хачатурян.

Эльвира и её муж Владимир радушно встретили меня. Сестра в то время не работала. Она воспитывала двух маленьких сыновей - Сашу и Игоря. До замужества ей самой пришлось пережить тяжкие жизненные испытания. Семилетку она закончила уже без мамы, затем, поступила в Свердловский строительный техникум. «Подняв» детей, она устроилась на работу в Карагандинский проектный институт на должность инженера. Следует сказать, что в молодости Эльвира неплохо играла на гитаре (научилась сама). Отлично помню, как она исполняла украинскую народную песню «Взяв би я бандуру».

Владимир Павлович, муж Эльвиры, по окончании Свердловского горного института, работал на карагандинских шахтах. Этот трудолюбивый и настойчивый человек прошёл путь от начальника участка до директора шахты. Он был музыкально одарён. В студенческие годы научился играть на домре и пел в молодежном хоре горного института. В репертуаре этого коллектива была классическая и народная музыка. Кроме того, Владимир Павлович неплохо играл на аккордеоне. Иногда я помогал ему, показывая красивые аккорды, выразительные переходы в новые тональности. Эльвира с мужем выписывали множество журналов и газет. В доме была большая библиотека, кинокамера и кинопроектор. Родители дали своим сыновьям хорошее образование: Саша и Игорь окончили Новосибирский университет. В общем, это была типичная шахтерская семья с хорошим достатком. Впоследствии Плясуновы переехали в Караганду.

Но тогда, в 1959 году, я привыкал к новому месту жительства, новым обстоятельствам моей жизни. Зимой мороз в этих краях нередко доходил до -30О. В моей памяти запечатлелся этот суровый и одновременно прекрасный пейзаж: мороз, солнце и белый-белый снег. Снега в этих местах выпадает очень много. Лежит он с ноября до начала апреля. Я часто выходил в степь. Стоишь вот так, на берегу огромного снежного океана, и ничто не нарушает его исключительной белизны, ни деревья, ни одинокие дома. Впрочем, деревья и кустарники здесь можно было увидеть только лишь в жилых местах, где они были заботливо посажены людьми. Находящийся под толстым слоем плодородной почвы солончак безжалостно губил любую растительность. Летом в раскаленной и знойной бескрайней степи виделись причудливые миражи.

Наверное, с месяц я пытался отдыхать. Но оказалось почти невозможным даже приостановить тот бешенный темп упорной и насыщенной работы, которым я был охвачен все предыдущие годы. То были годы «штурма и натиска», а тут - совершенно непривычные для меня бездействие и беззаботность. Тем не менее головная боль и общая слабость не проходили. Мне пришлось обратиться в больницу. Врач, померяв кровяное давление, покачала головой: для моего возраста оно было значительно повышенным. Я оказался лишённым возможности увлечься чтением, потому что много читать было нельзя. Пойти в посёлке тоже было некуда. Я стал мучиться от «насевшей» на меня тоски и скуки. Это заставило поехать в Караганду и устроиться аккомпаниатором в художественной самодеятельности педагогического института. Работа много времени не занимала - всего 2-3 часа в день, но зато я стал получать оклад 1000 рублей.[7] Таких денег у меня никогда не было. Я немного ободрился, заработанные трудом деньги придают какую-то уверенность. В коллективах самодеятельности института было много красивых девушек. С одной из них, Жанной Невинчаной, у меня возник роман. Под Новый 1960 год состоялась наша свадьба. Возможно, брак был ранним - учёба в мои 24 года не была ещё окончена. Но многолетнее одиночество, душевная потребность в друге, который всегда бы находился рядом, привели меня к женитьбе.