Психологическая наука в России XX столетия: Проблемы теории и истории (стр. 14 )

Таким образом, для Выготского социальное является всемо­гущим фактором психического развития детей, но на разных этапах разработки его теории оно выступает соответственно по-разному: как 1) знаки (без значений); 2) знаки со значениями; 3) учителя, обучающие этим значениям. Почти все современники Выготского (и он тоже) отождествляли социальное только с вне­шним и потому рассматривали новорожденного младенца не как

206

человека, а как животное или полуживотное. На наш взгляд, социальное не есть лишь внешнее даже для младенца, оно из­начально характеризует также и внутренние условия (основа­ния) психического развития людей. При этом оно соотносится с общественным и индивидуальным как (соответственно) всеоб­щее с особенным и единичным. Всегда связанное с природным социальное — это всеобщая, исходная и наиболее абстрактная характеристика субъекта и его психики в их общечеловеческих качествах. Общественное же — это не синоним социального, а более конкретная — типологическая — характеристика част­ных проявлений социального: национальных, групповых и т. д. Тогда индивидуальное у человека уже изначально является со­циальным (и, значит, вышеупомянутый принцип Выготского «от социального к индивидуальному» нуждается в коррективах).

Литература

1. Абульханова-Славская и психология личности. М. 1980.

2. Абульханова- и Брушлинский -психологическая

концепция . М. 1989.

3. Брушлинский -историческая теория мышления // Исследования мышления в советской психологии. М. 1966.

4. О природных предпосылках психического развития челове­ка. М. 1977.

5. Брушлинский уточнения текстов // Психологич. журнал. 1996. ц 3.

6. Брушлинский и идеология (приглашение к диало­гу) // Известия Академии педагогических и социальных наук. 1996. ц 1.

7. , Поликарпов и общение. Минск. 1990.

8. С Педология подростка. М.-Л. 1931.

9. С Мышление и речь. М. 1934.

10. С Умственное развитие детей в процессе обучения. М.-Л. 1935.

11. С Собрание сочинений в 6 томах. М. 1982-84.

12. Деятельность: теории, методология, проблемы. М. 1990.

13. Рубинштейн СЛ. Основы психологии. М. 1935.

14. Сергей Леонидович Рубинштейн. Серия «Ученые СССР: очерки, воспоминания, материалы». М. 1989.

15. Шиф научных понятий у школьника. М.-Л. 1935.

16. Эткинд A. M. Содом и Психея. Очерки интеллектуальной истории Серебряного века. М. 1996.

17. и марксизм в советской психологии // Психо­логич. журнал. 1992. ц 5. (Отчет об обсуждении этой статьи см. в «Психологич. журнале», 1994. ц 1).

207

ГЛАВА 5.

ИСХОДНЫЕ ОСНОВАНИЯ ПСИХОЛОГИИ

СУБЪЕКТА И ЕГО ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

§ 1. Субъект и его деятельность

Идущая от философии проблема субъекта и его активности (деятельности, общения, созерцания и т. д.) наиболее система­тически и последовательно разработана и разрабатывается в пси­хологии главным образом на методологической основе деятель-ностного, точнее, субъектно-деятельностного подхода. Он вос­ходит прежде всего к известной статье «Принцип творческой самодеятельности», впервые опубликован­ной в Одессе в 1922 г. [172], обнаруженной -Славской в 1969 г. и потом перепечатанной в Вопросах психо­логии» (1986, ц 4), в «Вопросах философии» (1989, ц 4) и в журнале «Soviet Psychology. A Journal of Translations». (New York, 1989, n2).

В этой новаторской программной статье заложены исходные основы того общеметодологического подхода, который теперь на­зывается субъектно-деятельностным (подробнее см. дальше).

В 1994 г. в «Историко-философском ежегоднике» [188] впер­вые опубликована очень близкая по содержанию к этой статье 1922 г. рубинштейновская рукопись 1917-18 гг. (подготовлен­ная к печати и условно названная ею «О фи­лософской системе Г. Когена»). В данной работе 28-летний Ру­бинштейн анализирует достижения и недостатки неокантианс­кой философии в той ее версии, которая была создана главой Марбургской школы Г. Когеном (), и развивает ряд своих идей о субъекте, его деятельности и т. д. Рубинштейн очень хорошо знал и глубоко уважал Когена как одного из сво­их учителей в период учебы в Марбургском университете и как одного из референтов (оппонентов?) во время защиты докторс­кой диссертации (см. дальше). Уже тогда Рубинштейн начал про­кладывать свой оригинальный путь в науке. С благодарностью

208

переняв у Г. Когена и П. Наторпа высокую философскую куль­туру (в области логики, гносеологии, этики и т. д.), он не стал их правоверным учеником-неокантианцем (подробнее см. [6]).

В этой своей рукописи 1917-18 гг. Рубинштейн не соглашает­ся прежде всего с основной идеей идущего от Платона и Канта когеновского идеализма: «...познание становится prius'oM (пер­вым, первичным, предшествующим. Авторы), в объективно-ло­гическом смысле, и бытие оказывается производной функцией познания» [188, с. 231]. Если для Когена «бытие покоится не в самом себе», поскольку «мысль создает основу бытия» [там же, с. 239], то для Рубинштейна никакой конечный комплекс поня­тий и определений не может исчерпать бытие. «Оно есть беско­нечное Нечто, таящее в себе никаким конечным комплексом определений не исчерпаемую содержательность, которая поэто­му полагает бесконечный процесс познания, т. е. бесконечную си­стему знания» [там же, с. 241]. Тем самым Рубинштейн катего­рически возражает против исходного фундаментального положе­ния идеализма о том, что «бытие не существует, а полагается мыслью» [там же, с. 239], что «мысли ничего не может быть дано, мысль сама порождает все свое содержание, содержание бытия» [там же, с. 234]. Вместе с тем он отвергает и материализм, кото­рый «совершил уже свое опустошительное шествие», а также другую, «более утонченную форму натурализма»—психологизм [там же, с. 234]1.

Отметим еще принципиально важную трактовку Рубинштей­ном социальной сущности человека и его деятельности. Разви­вая дальше некоторые идеи Когена в ходе своего исследования данной проблемы с позиций этики, Рубинштейн писал: «Этичес­кий субъект самоопределяется, и, самоопределяясь, он впервые самоосуществляется в своих деяниях. Но этическое деяние че­ловека предполагает другого человека как другой этический субъект (другого этического субъекта? Авторы.). Потому что эти­ческое деяние существует только в отношении к человеку как личности, в отношении к вещи есть лишь действие, есть лишь какой-нибудь физический или психический акт, но не деяние.

1 В процессе всего своего научного творчества Рубинштейн разрабатывал «третий путь» в философии, преодолевая неприемлемые для него крайнос­ти материализма и идеализма. Но в 30-50-ые годы в нашей стране он мог называть этот третий путь только диалектическим материализмом, исполь­зуя и развивая близкие ему философские идеи К. Маркса и некоторые поло­жения из «Философских тетрадей» .

209

Деяние есть лишь в отношении человека к человеку, и в отно­шении человека к человеку есть только деяние... Самоопреде­ление делает абсолютно очевидным, что этический субъект не есть изолированный индивидуум, это был бы абстрактный ин­дивидуум, т. е. абстракция, а не индивидуум. Я не существую без другого; я и другой сопринадлежны...

Я самоопределяюсь во всех своих отношениях к людям, в от­ношении своем ко всем людям — к человечеству как совокуп­ности и единству всех людей. И лишь в единстве человечества определяется и осуществляется этический субъект. Человече­ство есть предпосылка и объективный приус для человека как нравственного субъекта.. Вне человечества и до или помимо него не существует человека как нравственной личности» [там же, с. 252-253].

Всю эту очень глубокую и до сих пор весьма актуальную сис­тему идей о субъекте и его деяниях Рубинштейн последователь­но развивает дальше в своей вышеупомянутой статье 1922 г. Эта статья — насыщенная и сложная по содержанию — требует для своего правильного понимания вдумчивого, внимательного и кри­тического чтения. Прежде всего надо иметь в виду, что она на­писана преимущественно в контексте гносеологической пробле­матики и потому ее исходные онтологические основания специ­ально и систематически раскрывались в других частях вышеуказанной рукописи Рубинштейна, а в данной статье они представлены предельно кратко и иногда недостаточно отчетли­во. Но в целом общая исходная позиция автора ясна: существует «объективное бытие, некоторое самостоятельное целое», относи­тельно завершенное и имеющее «в себе обоснованное существо­вание» . Задача науки состоит в том, чтобы познать бытие — «по­знать то, что есть, так, как оно есть». С этих позиций в статье аргументированно и справедливо критикуется «общая схема» иде­ализма, который превращает бытие только в содержание созна­ния, мир — только в «мое» представление.

На такой основе Рубинштейн раскрывает сложнейшую диа­лектику объективного и субъективного, т. е. одну из главных характеристик деятельности (прежде всего познавательной). По его мнению, недостаточно ограничиваться слишком общим ут­верждением, что объективность знания состоит в независимос­ти его предмета от познания. Он показывает, что в «реалисти­ческой» философской системе (т. е. по существу в метафизичес­ком материализме), например у Д. Локка, это общее утверждение

210

ошибочно конкретизируется через соотношение вторичных (субъективных) и первичных качеств, поскольку лишь первич­ные относятся к объективному бытию. Рубинштейн справедли­во критикует подобные неверные точки зрения за то, что они устанавливают как бы «обратную пропорциональность» между субъективным и объективным в познавательной деятельности субъекта: чем больше сфера познаваемого содержания (напри­мер, вторичные качества) обнаруживает свою зависимость от познающего субъекта, тем дальше соответственно этому отодви­гается сфера объективного бытия.

В данном отношении особенно резкой критики, по мнению Ру­бинштейна, заслуживает позитивизм, доводящий до предела вы­шеуказанную обратно пропорциональную зависимость. С точки зрения позитивиста (и в частности, эмпирика), объективным может быть лишь то, что дано непосредственно, т. е. помимо по­знавательной деятельности субъекта, которая тем самым как бы стремится к нулю (если же знание получено в результате такой деятельности, оно признается лишь субъективным и потому не­адекватным). Очень отчетливо эта позитивистская трактовка объективности выступает на примере чувственного познания. Последнее ошибочно характеризуется как чистая рецептивность, т. е. полная пассивность и антипод (отрицание) деятельности. В итоге деятельность вовсе изгоняется из познания, поскольку она, будучи всегда субъективной (т. е. осуществляемой только субъектом), якобы лишь искажает объективность знания. Но тогда неизбежен конфликт между объективностью знания и творческой самодеятельностью субъекта. Разрешение данного конфликта и является главной задачей статьи.

Таким образом, критикуя и преодолевая локковскую, пози­тивистскую, а затем также и кантовскую теории, Рубинштейн показывает, что все они в той или иной степени пытаются реа­лизовать общий критерий объективности познания, но делают это неправильно, поскольку не учитывают подлинной диалек­тики объективного и субъективного, характеризующей любую деятельность субъекта. Иначе говоря, Рубинштейн возражает здесь не вообще против вышеуказанного критерия объективно­сти знания, а только против ошибочных трактовок этого кри­терия. Например, он справедливо критикует Канта за то, что для него данный критерий выступает лишь как негативный и чис­то внешний — без учета сложнейших содержательных соотно­шений между субъектом и объектом, раскрываемых в ходе де-

211

ятельности даже на уровне чувственности, не являющейся тем самым пассивной рецептивностью. Особенно важна и до сих пор весьма актуальна критика Рубинштейном известного кантовс-кого положения о том, что «связь — единственное из представ­лений, которое не может быть дано объектом». Автор преодо­левает это неверное положение Канта, противопоставляя ему иное, — правда, как он сам пишет, еще довольно абстрактное — понимание объективности: объективность какого-либо комплек­са содержаний должна определяться взаимоотношениями эле­ментов того же комплекса, тем самым завершенного в своем соб­ственном содержании. Иначе говоря, элементы его содержания не являются внешними друг для друга; напротив: они включа­ются друг в друга и отношения, существенные для данного объекта, не находятся вне его (вопреки Канту).

На этой основе Рубинштейн стремится преодолеть справед­ливо критикуемый им конфликт между объективностью знания и творческой самодеятельностью субъекта. По его мнению, меж­ду ними нет антагонизма: объективность не только не исклю­чает, а, наоборот, предполагает творческую самодеятельность, поскольку объективное знание не должно быть пассивным со­зерцанием непосредственной данности; оно является конструк­тивным, т. е. конструируется, создается, формируется в ходе творческой самодеятельности. Тем самым между объективным и субъективным намечается как бы «прямая (а не обратная) про­порциональность»: чем более активен в своей деятельности субъект, тем более объективным становится конструируемое им знание об объекте. Рубинштейн тоже ратует за объективизм, который познает «то, что есть, так, как оно есть», но он не отож­дествляет его с пассивизмом, который «приемлет то, что дано, так, как оно дано».

Всю эту сложнейшую проблематику Рубинштейн разработал намного более глубоко, детально и четко в своих последующих рукописях, статьях и книгах, и прежде всего в обеих своих фи­лософских монографиях «Бытие и сознание» (1957) и «Человек и мир» (1973), где были наиболее строго и точно соотнесены друг с другом онтологический (бытие) и гносеологический (объект) аспекты проблемы (подробнее см. дальше). Именно с таких по­зиций Рубинштейн и разработал свою концепцию субъективно­го и объективного, субъекта и объекта, деятельности субъекта и т. д. По его мнению, объективный и субъективный идеализм, а в конечном счете также антипсихологизм и психологизм свя-

212

заны с довлеющей над этими философскими направлениями ложной альтернативой, согласно которой содержание знания либо объективно — и тогда оно существует помимо познаватель­ной деятельности субъекта, либо оно есть продукт этой деятель­ности — и тогда оно только субъективно. Между тем в действи­тельности никакие идеи, понятия, знания не возникают поми­мо познавательной деятельности субъекта, что не исключает, однако, их объективности. Объективность знания не предпола­гает того, что оно возникает помимо познавательной деятельно­сти человека; все идеальное содержание знания — это и отра­жение бытия, и результат познавательной деятельности субъек­та. Необходимо различать 1) субъективность психического как принадлежащего субъекту и 2) субъективность как неполную адекватность объекту познания. В первом смысле слова вся пси­хика человека и его познание — всегда субъективны. Всякое на­учное понятие есть и конструкция мысли, и отражение бытия [183, c. 41-70 и др.].

Ясно теперь, что зародышем всей этой философско-психоло-гической концепции (хотя во многом еще не совершенным) и яв­ляется статья 1922 г. В конце статьи Рубинштейн раскрывает уже совсем общее понимание деятельности (не только познава­тельной) в соотношении с личностью и дает первую формули­ровку своего будущего принципа единства сознания и деятель­ности: «Итак, субъект в своих деяниях, в актах своей творчес­кой самодеятельности не только обнаруживается и проявляется; он в них созидается и определяется. Поэтому тем, что оно дела­ет, можно определять то, что он есть: направлением его деятель­ности можно определять и формировать его самого. На этом только зиждется возможность педагогики, по крайней мере, пе­дагогики в большом стиле» [172, с. 106].

В процитированной весьма сжатой формулировке явственно содержится уже зрелый зародыш всей будущей теории Рубин­штейна, которую он неотступно разрабатывал на протяжении последующих почти 40 лет непрерывных размышлений. Глав­ная идея этой теории состоит в том, что человек и его психика формируются, развиваются и проявляются в деятельности. По мнению Рубинштейна, деятельность характеризуется прежде всего следующими особенностями: 1) это всегда деятельность субъекта (т. е. человека, а не животного и не машины), точнее, субъектов, осуществляющих совместную деятельность; 2) дея­тельность есть взаимодействие субъекта с объектом, т. е. она

213

необходимо является предметной, содержательной; 3) она все­гда — творческая и 4) самостоятельная. Отметим пока очень кратко, что самостоятельность здесь вовсе не противостоит со­вместности. Напротив, именно в совместной деятельности реа­лизуется ее самостоятельность. Рубинштейн уже в этой статье 1922 г. исходит из того, что, например, учение есть совместное исследование, проводимое учителем и учениками.

Лишь при таком широком и многостороннем подходе к дея­тельности можно раскрыть ее формирующую, созидательную роль в развитии человека. «В творчестве созидается и сам творец, — подчеркивает Рубинштейн. — Есть только один путь — если есть путь — для создания большой личности: большая работа над большим творением. Личность тем значительнее, чем больше ее сфера действия, тот мир, в котором она живет...» [172, с.106].

Для того, чтобы правильно понять и оценить все новаторство и глубину этой зарождающейся философско-психологическои концепции Рубинштейна, необходимо хотя бы кратко раскрыть тот общий исторический контекст, в котором она проходила пер­вую стадию своего становления. Известно, что проблема деятель­ности как специфической активности, присущей лишь человеку, впервые глубоко и систематически была поставлена и разработана в немецкой классической философии от Канта до Гегеля. Особенно значительна в данном отношении заслуга Гегеля, который начал раскрывать сущность труда (т. е. важнейшего вида деятельнос­ти) и пришел к пониманию человека как результата его собствен­ного труда. Однако в системе гегелевской философии человек выступает, как известно, лишь в виде духа или самосознания. Гегель исходит из «чистого» мышления, «чистого» сознания, т. е. природа и весь предметный мир, порождаемый человеческой деятельностью, являются отчуждением этого духа. Такова суть объективного идеализма. Иначе говоря, согласно идеализму, че­ловек начинает с «чистой деятельности», определяемой лишь чисто духовным субъектом — безотносительно к материальному объекту. Эта идеалистическая трактовка деятельности неприем­лема для Рубинштейна.

В статье 1922 г. он продолжает критику идеалистической (спиритуалистической) теории деятельности. В частности, он от­мечает, что большие исторические религии понимали и умели ценить определяющую, формирующую роль действий и вообще деятельности. Как известно, религиозный культ и есть попыт­ка породить у верующих соответствующее умонастроение именно

214

путем организации ритуальных действий. Однако все подобные действия, призванные служить проводниками божественного воздействия на человека, «могли быть лишь символическими актами: как деяния они были чисто фиктивны», отмечает Ру­бинштейн [172, с. 106]. В противоположность этому, справед­ливо критикуемому им пониманию деятельности как чисто фик­тивной активности, он ратует за реальную, жизненно значимую, подлинную деятельность, в ходе которой человек формируется и развивается как реально действующий субъект. Этим обуслов­ливается подход Рубинштейна к воспитанию и самовоспитанию людей: «Организацией не символизирующих и уподобляющих, а реальных, творческих деяний определять образ человека — вот путь и такова задача педагогики» [там же].

Процитированное положение Рубинштейна имеет огромное принципиальное значение. Прекрасно понимая, что символичес­кие акты и вообще символы и знаки играют, конечно, очень боль­шую роль в жизни людей, он вместе с тем сразу же выступает про­тив абсолютизации, против преувеличенно высокой оценки этой роли. Главное для него — не сами по себе символы и знаки, а именно реальная деятельность субъекта (разумеется, создающего и использующего эти символические средства в своей деятельно­сти). Мы дальше увидим, что именно идеалистические подходы ко всей рассматриваемой здесь проблематике очень часто приво­дят к такой абсолютизации символов, знаков, их значений (тем самым к абсолютизации языка и речи, трактуемых в качестве системы знаков). Итак, в процессе разработки своей оригиналь­ной концепции субъекта и его деятельности Рубинштейн, с од­ной стороны, творчески, критически использует все новое и цен­ное, что дала немецкая классическая философия — особенно . Но, с другой стороны, он сразу же и сознательно начинает преодолевать основной недостаток идеали­стической трактовки деятельности как чистой активности лишь духовного субъекта, безотносительной к материальному объекту.

Представленный в статье 1922 г. (и отчасти в предшествую­щей рукописи гг.) принцип творческой самодеятель­ности (зародыш будущего субъектно-деятельностного подхода) Рубинштейн продолжает разрабатывать прежде всего с учетом сильных и слабых сторон немецкой классической философии. Детальный анализ гегелевской философии — во многом крити­ческий — Рубинштейн осуществил в своей докторской диссер­тации [248], защищенной в Марбурге в 1913 г. Философская си-

215

стема Гегеля не оказала существенного влияния на развитие пси­хологической науки, однако глубоко разработанная им пробле­матика деятельности начинает проникать в 20-30ые годы нашего столетия в эту науку через учение К. Маркса, который на осно­ве созданной им принципиально новой философии преобразовал всю названную проблематику.

Свою философскую систему Маркс создавал в процессе все более глубокого позитивного преодоления основных изъянов и идеализма, и материализма, одновременно развивая их дости­жения. В «Тезисах о Фейербахе» (1845) он писал: «Главный не­достаток всего предшествовавшего материализма (включая и фейербаховский) заключается в том, что предмет, действитель­ность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как чувственно-человеческая деятель­ность, практика; не субъективно. Поэтому деятельная сторо­на, в противоположность материализму, развивалась абстрак­тно идеализмом — который, конечно, не знает действительной, чувственной деятельности как таковой» [126, т. 42, с. 261]. От­сюда закономерно вытекает по-прежнему перспективный, принципиально важный (и для психологии) вывод Маркса о важнейшей роли практической (и теоретической) деятельнос­ти в формировании, самоизменении, саморазвитии человека и его психики.

Однако становление этого общего и до сих пор верного прин­ципа деятельности в качестве исходной основы нового направ­ления в развитии психологической науки очень сильно ослож­нилось историческими и социально-политическими условиями, значительно и весьма сурово повлиявшими на судьбы многих (прежде всего гуманитарно-общественных) наук. После 1917 г. в России и затем в ряде других стран учение Маркса было пре­вращено в государственную идеологию и даже своеобразную «религию», предельно догматизировано и во многом извраще­но. Все эти трагические перипетии в развитии науки можно те­перь серьезно и все более глубоко анализировать в нашей стра­не в результате перестройки 1985-91 гг., когда мы обрели, на­конец, свободу мысли, слова и отчасти действия.

После августовского путча 1991 г. и его поражения офици­альная идеология нашего государства окончательно потерпела крах. Поэтому особенно остро и совсем открыто встал исходный и наиболее общий вопрос о подлинной роли учения Маркса во всей нашей послеоктябрьской истории, в частности, в развитии

216

психологической науки. Этот вопрос, конечно, многократно под­нимался и раньше, но он обсуждался в основном в кулуарах, «на кухне», в ходе лишь доверительного общения, а не в открытой печати и не с официальных трибун и кафедр. Теперь его предель­но искреннее научное обсуждение приобретает исключительно важное общественное звучание и тем самым носит личностный, даже, быть может, исповедальный характер.

На развитие психологической науки в России и в некоторых других странах особенно большое влияние оказали прежде все­го марксова философия и в первую очередь его ранние философ­ские работы.

После Октябрьского переворота 1917 г. и окончания граждан­ской войны часть советских психологов, по-видимому, искрен­не или, напротив, под влиянием политической конъюнктуры пы­талась разрабатывать психологическую науку с позиций фило­софии Маркса. Но эти первые попытки вначале были довольно наивными и малопродуктивными; к тому же общая филсофская и методологическая культура большинства психологов остава­лась тогда невысокой.

Например, выдвинул в качестве марксистской психологии свое учение о реакциях («реактологию»), обобща­ющее его экспериментальные исследования, начатые еще до ре­волюции. Оно представляло собой эклектический синтез интрос­пективной концепции сознания и бихевиористской трактовки поведения человека как совокупности реакций, осуществленный в основном в рамках механистической поведенческой теории. Подобным же образом многие другие психологи считали тогда, что именно реакции и составляют главный предмет психологи­ческого исследования. Такая «реакционная» психология, полу­чившая в 20-е годы самое широкое распространение, строилась тем не менее на основе марксистской философии, точнее, на основе некоторых цитат из К. Маркса, Ф. Энгельса и ­нова. Но это был, так сказать, наивный марксизм, т. е. попыт­ка чисто внешне применить материалистическую диалектику в психологической науке с тем, чтобы вывести последнюю из ме­тодологического кризиса.

Против столь наивного и цитатного марксизма справедливо выступил в своей рукописи «Исторический смысл психологического кризиса» (1927), где он писал: «Я не хочу уз­нать на даровщинку, скроив пару цитат, что такое психика, я хочу научиться на всем методе Маркса, как строят науку, как по-

217

дойти к исследованию психики» [48, т. 1, с. 421]. В конце назван­ной рукописи Выготский следующим образом обобщил свое ре­шение очень острого тогда вопроса о соотношении марксизма и психологии: «...марксистская психология есть не школа среди школ, а единственная истинная психология как наука; другой психологии, кроме этой, не может быть» [там же, с. 435]. Одна­ко здесь же, используя идущее от Маркса и Ленина понятие «кле­точки», он так конкретизировал свою позицию: «Кто разгадал бы клеточку психологии — механизм одной реакции, нашел бы ключ ко всей психологии» [там же, с. 407].

Это означает, что в 20-е годы Выготский, как и большинство других советских психологов, вслед за , и т. д. исходным и главным считал понятие реак­ции (а не действия и поступка), т. е. он во многом стоял еще на бихевиористских или полубихевиористских позициях (впослед­ствии он в значительной мере отошел от них).

Но в своих печатных работах Выготский уже в 20-е годы мно­гократно цитировал философские положения Маркса, недоста­точно учитывая несовместимость последних с бихевиоризмом. Например, свою интересную, хотя во многом эклектичную ста­тью «Сознание как проблема психологии поведения» (1925) он начинает большим эпиграфом из «Капитала» Маркса, а закан­чивает выводом о том, что проблема сознания ставится и реша­ется им (Выготским) как проблема отношения между реакция­ми, т. е. близко к бихевиористскому решению, использующему понятие вербализованного поведения [там же, с. 98].

В целом можно сделать общий вывод о том, что субъективно именно Выготский больше всех других лидеров психологической науки в нашей стране искренне стремился быть марксистом. На­сколько мне известно, никто из них не отвечал на идеологизиро­ванную критику своих научных исследований так болезненно и радикально, как это сделал Выготский в начале 30-ых годов в до­верительной, дружеской беседе с . По авторитет­ному свидетельству [237, с. 16], Выготский го­ворил ей: «Я не могу жить, если партия считает, что я не марк­сист». Зейгарник комментировала это драматическое его признание следующим образом: «Если хотите, Выготский фак­тически убил себя, или я так бы сказала: он сделал все, чтобы не жить. Он намеренно не лечился» [там же]. Другими словами, столь искреннее (не конъюнктурное) желание быть марксистом было выражено им в высшей степени.

218

Иную позицию с самого начала занимал Рубинштейн. Еще до революции он хорошо знал «Капитал» и некоторые другие ра­боты Маркса и его последователей (в частности, из своих бесед с , жившим тогда в Швейцарии). В своих руко­писях на рубеже 10-20-х годов Рубинштейн учитывал и анали­зировал некоторые философские идеи Маркса, однако в своих немногочисленных печатных работах 20-х годов он нигде не цитирует Маркса, поскольку не видит достаточной идейной бли­зости между его целостной философской позицией и своей об­щей точкой зрения. Даже в вышеупомянутой статье «Принцип творческой самодеятельности» (1922), где намечается оригиналь­ная трактовка субъекта и его деятельности, Рубинштейн в силу тех же причин не делает ссылок на Маркса, хотя они очень по­могли бы тогда в конъюнктурно-прагматическом смысле.

Положение существенно изменилось, когда в гг. впервые были опубликованы «Экономическо-философские руко­писи 1844 г.», в которых отчетливо и очень подробно (в отли­чие от «Капитала») Маркс раскрывает свое отношение к фило­софской системе Гегеля, свой подход к проблеме человека и его деятельности. Здесь же наиболее полно представлена и система его высказываний о психологии. Теперь Рубинштейн, будучи вы­сококвалифицированным философом и психологом, увидел оп­ределенную идейную близость между своими и марксовыми воз­зрениями на сильные и слабые стороны немецкой классической философии, на проблемы субъекта и его изначально практичес­кой деятельности, на историческое развитие человеческой пси­хики и т. д.

Поэтому в своей знаменитой статье «Проблемы психологии в трудах К. Маркса» ( гг.) и в Основах психологии» (1935) Рубинштейн не конъюнктурно и не «на даровщинку», а искренне, научно и аргументированно использует и оригиналь­но развивает по-новому открывшуюся теперь марксову филосо­фию для углубления и дальнейшей разработки своего субъект-но-деятельностного подхода, предложенного в статье 1922 г. и в рукописи 1917-18 гг.

В своих рукописях 1844 г. Маркс дает последовательную раз­вернутую критику гегелевской диалектики и философии вооб­ще. Но в них, кроме того, содержится целая система высказы­ваний, непосредственно относящихся к психологии. Поэтому ранние произведения Маркса привлекли к себе внимание Рубин­штейна, получившего возможность конкретно — из первых

219

рук — узнать и самостоятельно продумать, в чем состоят пре­емственность и вместе с тем качественное различие между фи­лософскими системами Гегеля и Маркса. Тем самым Рубинш­тейн мог сопоставить друг с другом марксову и свою критику гегелевского идеализма, осуществленную в целях позитивного преодоления вышеотмеченной ограниченности последнего. В ре­зультате он почувствовал идейную близость своих философских исканий с марксовой философией, систематически изучил фи­лософские произведения Маркса и стал убежденным сторонни­ком и одним из продолжателей диалектического материализма.

Глубокий и оригинальный философско-психологический ана­лиз ранних рукописей Маркса в соотнесении с его «Капиталом» Рубинштейн развернул прежде всего в своей программной ста­тье «Проблемы психологии в трудах Карла Маркса», закончен­ной весной 1933 г. и опубликованной в единственном тогда со­ветском психологическом журнале «Советская психотехника» (1934. ц 1). Впоследствии эта статья была перепечатана в од­нотомнике Рубинштейна «Проблемы общей психологии» (М. 1973 и 1976) и в журнале «Вопросы психологии» (1983, ц 2). Она опубликована в переводе на английский язык в журнале «S-tudies in Soviet Thought» (1987, ц 33).

Анализируя философские произведения Маркса, Рубинштейн выделяет в них, принимает и использует для развития своей кон­цепции в первую очередь те фундаментальные положения, ко­торые раскрывают диалектику взаимодействия субъекта с объек­том — прежде всего диалектику изначально практической де­ятельности людей. Последняя выступает для Маркса как опредмечивание субъекта, т. е. как процесс объективирования, объективного выявления и раскрытия сущностных сил челове­ка. В этом смысле, по Марксу, «история промышленности и возникшее предметное бытие промышленности являются рас­крытой книгой человеческих сущностных сил, чувственно пред­ставшей перед нами человеческой психологией... Такая психо­логия, для которой эта книга, т. е. как раз чувственно наибо­лее осязательная, наиболее доступная часть истории, закрыта, не может стать действительно содержательной и реальной нау­кой» [127, c. 594-595].

В труде субъект переходит в объект, воздействует на матери­альный объект и преобразует его. И наоборот, объект воздейству­ет в то же время на субъекта, детерминирует его действия и тру­довые операции. Эта фундаментальная зависимость, идущая от

220

материального объекта к субъекту, означает, что человек и его психика не только проявляются в продуктах своего труда, они именно формируются и развиваются в ходе такой деятельнос­ти, детерминируемой объектом и преобразующей его.

Фундаментальная идея молодого Маркса о том, что, объек-тивируясь, проявляясь в продуктах своей деятельности, форми­руя их, человек вместе с тем формирует, развивает, а отчасти впервые порождает и самого себя, свое сознание и вообще пси­хику, особенно близка Рубинштейну. Она наиболее созвучна его статье 1922 г., в которой он, еще не зная ранних работ Маркса, резко критиковал широко распространенное, закрепленное Кан­том, но одностороннее понимание деятельности, согласно кото­рому «субъект лишь проявляется в своих деяниях, а не ими так­же сам создается» [172, с. 105]. При таком неверном понимании получается, что человек и его способности существуют уже как готовые и данные до и независимо от его деятельности, в кото­рой они якобы только обнаруживаются. В отличие от этого Ру­бинштейн уже в 1922 г., развивая свой принцип деятельности, специально подчеркивает, что человек и его психика именно формируются в процессе большой работы над большим творе­нием.

Одним из примеров может служить старая и вечно новая про­блема наследственных задатков и способностей человека. У не­которых людей от рождения уже есть сильно выраженные за­датки, скажем, музыкального слуха, которые, будучи генети­чески наследственно закрепленными, вначале существуют до и независимо от деятельности данного новорожденного младенца и потому лишь проявляются в ней, но еще не формируются. Та­кие задатки — необходимые, существенные, однако совершен­но недостаточные условия для формирования на их основе под­линных способностей (музыкальных и т. д.). Главным услови­ем развития последних является именно деятельность (игровая, учебная, трудовая и т. д.), которую осуществляет ребенок, под­росток, взрослый в общении с другими людьми, под руковод­ством преподавателей и наставников. В таком смысле человек и его психика не только проявляются, но и прежде всего фор­мируются в деятельности.

Рубинштейн уже в 1922 г. специально подчеркивает, что эта деятельность осуществляется только людьми, т. е. ее субъекта­ми, она невозможна без них как нечто самодостаточное и само­довлеющее. Нет ни бессубъектной деятельности, ни бездеятель-

221

ного субъекта. От человека отделяются, отчуждаются не его де­ятельность, а лишь некоторые из ее продуктов или результа­тов. Таковы прежде всего материальные результаты его труда, например промышленные и сельскохозяйственные изделия и то­вары, книги, машины, произведения искусства и литературы, научные знания, открытия и другие творческие достижения. Со­здавая их, человек тем самым формирует и развивает себя, свои способности и потребности, все свои психические свойства и процессы. Эти психические новообразования создаются в ходе деятельности человеком и в человеке, а потому они никогда не отчуждаются, не отделяются от него — в отличие от вышеупо­мянутых материальных результатов его труда и творчества.