Бертран Рассел. Исследование значения и истины (стр. 11 )

179

Фактические предпосылки

ритъ логике, в форме: «Ни один звук не слышится в настоящий момент»1. Таким путем логические трудности с общим эмпирическим знанием будут существенно уменьшены. С другой стороны, если ваше «нет» выражает результат вывода, оно должно использовать несколько общих посылок, иначе нельзя вывести никакого общего заключения; вот почему мы все еще должны предполагать, что некоторые базисные суждения, не принадлежащие логике, являются общими.

Когда кто-то говорит «слушайте», а вы ничего не слышите, вы в состоянии расслышать звуки, если бы они были. Но это не всегда имеет место. «Вы слышали звонок на обед?» — «Нет, я работал». Здесь вы имеете отрицательное суждение памяти и причину (но не основания) приписать ему истинность; в этом случае вы уверены в отрицательном суждении, хотя вы не прислушивались в то время к происходящему вокруг вас.

Кажется, нельзя сопротивляться выводу, что объект восприятия или память могут породить как отрицательную фактическую предпосылку, так и утвердительную. Существует важное различие: в случае утвердительного базисного суждения объект восприятия может быть причиной слов, в то время как в случае отрицания как слова, так и соответствующие образы должны существовать независимо от объекта восприятия. Вот почему отрицательное базисное суждение требует пропозициональной установки, в которой обсуждаемое суждение является тем, которое отрицается на основе восприятия. Мы можем, следовательно, сказать, что если утвердительное базисное суждение причинно обусловливается только объектом восприятия (заданным нашими вербальными привычками), отрицательное суждение причинно обусловливается объектом восприятия плюс предшествующей пропозициональной установкой. Остается еще несовместимость, но она имеет место между воображением и восприятием. Простейший способ выразить это положение дел — значит сказать, что в результате восприятия вы знаете, что определенное суждение ложно. Короче говоря: в определенном смысле можно отмечать как то, чего там нет, так и то, что там есть. Данный вывод, если он правильный, является важным.

1 Позже я покажу, что теория познания не нуждается в подобной логической интерпретации.

180

Фактические предпосылки

4. Фактические предпосылки, касающиеся пропозициональных установок в настоящем. Эти суждения в той же мере, как суждение «это — красное», сообщают о событии в настоящем, но они отличаются от базисных суждений класса I их логической формой, включающей ссылку на суждение. Они являются суждениями, утверждающими веру во что-то, сомнения в чем-то, желание чего-то и так далее, коль скоро такие суждения известны независимо от вывода. Нечто, во что верят, или в чем сомневаются, или чего желают, может быть выражено только в подчиненном предложении. Ясно, что мы можем отдавать себе отчет в том, во что мы верим или чего желаем, таким же непосредственным образом, как мы можем отдавать себе отчет в красном пятне, которое мы видим. Предположим, кто-то спрашивает: «Сегодня — среда?», и вы отвечаете: «Думаю, да». Ваше утверждение «думаю, да» выражает, по крайней Мере частично, фактическую предпосылку по поводу вашего мнений. Анализ подобного суждения порождает трудности, но я не вижу, как отвергнуть то соображение, что суждение содержит по крайней мере зернышко данности.

Желательно указать, что суждения данного класса обычно, если не всегда, являются психологическими. Я не уверен, что могу проигнорировать этот факт, давая определение «психологии». Можно сказать, что сны принадлежат к психологии, а базисные суждения, относящиеся к объектам восприятия во сне, принадлежат в точности к тому же виду, что и другие базисные суждения, касающиеся объектов восприятия. Но на это можно ответить, что научное изучение сновидений возможно, только когда мы бодрствуем, и поэтому вся данность для любой предполагаемой науки о сновидениях состоит из воспоминаний. Аналогичные ответы могут быть даны в отношении психологии восприятия.

Однако может оказаться, что существует безусловно важный раздел знания, который характеризуется тем фактом, что среди его базисных суждений некоторые содержат подчиненные суждения.

Фактические предпосылки, которые рассматривались в приведенных выше дискуссиях, имели определенную общую характеристику, а именно каждая из них указывает на краткий период времени, в

181

Фактические предпосылки

течение которого они (или же другие суждения, из которых они выводимы) впервые становятся предпосылками. В случае воспоминаний, если они соответствуют действительности, они или тождественны с суждениями восприятия, сделанными в то время, к которому относятся воспоминания, или же логически выводимы из них. Наше знание настоящего и прошлого частично состоит из базисных суждений, в то время как наше знание будущего полностью состоит из умозаключений — кроме, возможно, определенных непосредственных ожиданий.

«Эмпирическая данность» может быть определена как суждение, указывающее на определенное время, причем должно быть известно начало того временного интервала, на который оно указывает. Данное определение, однако, как можно предположить, является неадекватным, поскольку мы можем вывести, что именно сейчас происходит, прежде чем мы это воспримем. Для концепции эмпирической данности существенно, что знание (в некотором смысле) должно быть причинно обусловлено тем, что известно. Я не желаю, однако, протаскивать концепцию причины через черный ход, и поэтому пока что проигнорирую этот аспект эмпирического знания.

Среди предпосылок нашего знания должны быть суждения, которые не указывают на конкретные события. В общем приемлемы как дедуктивные, так и индуктивные логические посылки, но выглядят возможными и другие их виды. Одна из таких посылок — невозможность двух различных цветов находиться в одной и той же части визуального поля. Но вопрос о суждениях подобного сорта является трудным, и я не буду говорить о них ничего догматического.

Однако замечу, что эмпиризм как теория познания является самоопровержимым. Как его ни формулируй, он должен включать некоторые общие суждения о зависимости знания от опыта, и любое такое суждение, если оно истинное, должно иметь следствия, которые сами по себе не могут быть известны. Вот почему эмпиризм может быть истинным, но если он истинный, это невозможно установить. Сказанное, однако, составляет серьезную проблему.

182

ГЛАВА XII

АНАЛИЗ ПРОБЛЕМ, КАСАЮЩИХСЯ СУЖДЕНИЙ

ЦЕЛЬЮ настоящей главы является формулировка проблем, а не их разрешение. Попытки их решения будут предприняты в последующих главах.

Первый вопрос: нуждается ли логика, а также теория познания в «суждениях» в той же степени, что и в «предложениях»? Мы можем здесь определить эвристически «суждение» как «то, что предложение обозначает». Некоторые предложения значимы, другие — нет; естественно, хотя возможно и ошибочно, предположить, что когда предложение значимо, существует то, что является его значением. Если таковое существует, оно является тем, что мы подразумеваем под словом «суждение». Поскольку «иметь одно и то же значение» является отношением, которое, несомненно, может быть установлено между двумя предложениями (например, между «Брут убил Цезаря» и «Цезарь был убит Брутом»), мы можем приобрести уверенность в некотором значении для слова «суждение», сказав, что если мы не видим другого значения для него, оно будет означать «класс всех предложений, имеющих то же значение, что и данное предложение».

Существует ли субстанциальное «значение», это еще вопрос, но определенно существует прилагательное «значимый». Я применяю это прилагательное к любому предложению, которое не является бессмыслицей. «Значимый» и «значимость» [significance] являются словами, которые мы применяем к предложениям, в то время как «значение» [meaning] — слово, которое мы применяем к отдельным словам. Это различие является не базисным, а конвенциональным. Когда суждение не значимо, будем звать его «бессмысленным».

Ни один естественный язык не содержит синтаксических правил, препятствующих построению бессмысленных предложений; так, предложение «четырехсторонность пьет отсрочку» не содержит грамматических нарушений. Тем не менее представляется очевидным, что

183

Анализ проблем, касающихся суждений

должна существовать возможность построить язык, обладающий следующими двумя особенностями:

(1) Каждое предложение значимо, если оно построено в соответствии правилами синтаксиса из слов, имеющих значение;

(2) Каждое значимое предложение состоит из слов, которые имеют значение и соединены в соответствии с правилами синтаксиса. Следует отметить, что значение слов и значимость предложений

тесно взаимосвязаны, если это не касается объектных слов. Другие же слова определяются при помощи значимости простейших предложений, в которые они входят.

Но хотя и возможно в хорошем языке задать синтаксические правила, определяющие значимость предложения, не следует предполагать, что понятие «значимости» является синтаксическим понятием. Напротив, нетавтологическое предложение значимо благодаря некоторому отношению к определенным состояниям личности, использующей данное предложение. Эти состояния являются «мнениями» и представляют примеры некоторой веры, убежденности, которая «выражается» предложением. Определяя отношение предложения к вере (последняя в общем является невербальной), нам следует помнить, что ложные предложения в той же мере значимы, как и истинные. И когда указанное отношение определено, следует показать, что наши синтаксические правила значимости таковы, что учитывают указанное обстоятельство.

Анализ убежденности как состояния ее носителя не включает понятий «истины» и «лжи»; поскольку мы рассматриваем убежденность с субъективной стороны, нам следует рассматривать предложения только как «выражающие» состояния тех, кто их употребляет. Но сказанное — только часть цели использования предложения в изъявительном наклонении; другая цель состоит в том, чтобы «указывать» на один или более факсов, которые вообще-то не являются состояниями личности, произносящей предложение. Коль скоро мы рассматриваем эту сторону предложений, мы сталкиваемся с их истинностью и ложностью — ведь только истинные предложения указывают на факты. На что «указывают» предложения, будет рассмотрено в главе XV, и с этой точки зрения, которую еще предстоит рассмотреть, мы имеем дело с проблемами, включающими «истинность» и «ложность».

184

Анализ проблем, касающихся суждений

При анализе того, что я называю «пропозициональными установками», т. е. таких явлений, как мнение, сомнение, желание и т. п., которые естественно описываются сложноподчиненными предложениями, например: «Я думаю, что будет дождь», мы сталкиваемся со смесью эмпирических и синтаксических проблем. Судя по внешнему виду, синтаксическая форма «А полагает, что р» обладает спецификой в свете того факта, что содержит подчиненное предложение «Р». Событие, делающее «А полагает, что р» истинным, как кажется, является комплексом, содержащим подчиненный комплекс, и мы обязаны исследовать, нельзя ли как-то избежать подобной трактовки мнения.

Пропозициональные установки, puma facie1, бросают тень на два принципа, которые принимались многими математическими логиками, а именно на принципы экстенсиональности и атомистичности.

Принцип экстенсиональности состоит из двух частей:

L Истинностное значение любой функции от суждения зависит только от истинностных значений ее аргументов, то есть если р и g оба истинны или же оба ложны, тогда любое предложение, содержащее р, остается истинным либо ложным в случае подстановки q вместо р.

П. Истинностное значение любой функции от функции зависит только от области значений функции, т. е. если φχ истинно всякий раз, когда ψχ истинно, и наоборот, тогда любое предложение о функции φχ остается истинным либо ложным в случае подстановки уг вместо φ.

Ни один из этих принципов не выглядит истинным в отношении пропозициональных установок. Человек может полагать истинным одно суждение и не полагать другое; он может полагать, что некоторые бесперые двуногие не являются людьми без того, чтобы полагать, что некоторые люди — не люди. Таким образом, мы оказываемся вовлеченными в анализ мнения и других пропозициональных установок при попытке выяснить то, что выглядит чисто логической проблемой.

Принцип атомистичности был сформулирован Виггенштейном следующим образом (Логико-философский трактат, 2.02-01): «Каждое высказывание о сложных объектах можно анализировать как высказывание об их составляющих частях и как те суждения', которые ха-

1 На первый взгляд (лат.) — Прим. перев.

185

Анализ проблем, касающихся суждений

рактиризуют сложные объекты целиком». Данный принцип, если он справедлив, в отношении «А полагает, что р» означает, что p входит в это предложение не как целое, но только своими составляющими частями.

В приведенной выше форме значение принципа атомистичности не совсем ясно. Но существует техническая форма данного принципа, возможно, не строго эквивалентная витгенштейновской формулировке, но более легкая для обсуждения, более определенная и, следовательно (как я полагаю), более важная. В этой форме принцип утверждает, что все, что мы желаем сказать, может быть сказано предложениями, принадлежащими к «атомистической иерархии», которая будет определена в разделе С главы ХШ. Для логики важно знать, является ли принцип атомистичности истинным в его технической форме. Когда говорят об «истинности» принципа, имеют в виду возможность построить такой язык, что (а) каждое предложение в этом языке строится в соответствии с данным принципом, и (Ь) каждое значимое предложение из любого языка может быть переведено на наш построенный язык.

Итак, мы намерены обсуждать следующие вопросы в таком порядке:

I. Что подразумевается под «значимостью» предложения, и какие синтаксические правила мы можем предложить, чтобы определять, когда предложение значимо?

II. Есть ли какая-нибудь потребность в «суждениях» в противовес «предложениям»?

III. В чем состоит корректный анализ предложения «А полагает, чтор» и какой смысл имеет р, входящее в предложение «А полагает, что р»? (Сказанное о мнении можно распространить на другие пропозициональные установки).

IV. Можем ли мы сконструировать адекватный язык, в котором выполняется принцип экстенсиональности? Под «адекватным» мы подразумеваем такой язык, на который мы можем перевести любое значимое предложение любого языка.

V. Можем ли мы сконструировать адекватный язык, в котором выполняется принцип атомистичности?

186

ГЛАВА XIII ЗНАЧИМОСТЬ ПРЕДЛОЖЕНИЙ

а) Общие замечания

ВОПРОС о том, что делает предложение значимым, ставит нас перед различными проблемами.

Прежде всего, существуют известные правила синтаксиса естественного языка. Предложение «Сократ — человек» построено в соответствии с этими правилами и является значимым; но «является человеком», рассматриваемое как полное предложение, нарушает правила и является бессмысленным. (Я использую «бессмысленный» как противоположный «значимому»). Правила синтаксиса в естественном языке, очевидно, предназначены для того, чтобы предотвращать бессмыслицу, но они не способны в полной мере достичь своих целей. Как мы уже отмечали, «Четырехсторон-ность пьет отсрочку» — явная бессмыслица, но не нарушает ни одного правила русского1 синтаксиса. Ясно, что частью нашей настоящей проблемы должно быть создание лучших правил синтаксиса, которые бы автоматически предотвращали появление бессмыслицы. На ранних стадиях нашей дискуссии мы руководствовались только ощущением того, что должно быть значимо, но надеемся в конце концов прийти к чему-нибудь получше.

Существует один смысл слова «возможность», связанный с нашей настоящей проблемой. Мы можем сказать, что все утверждаемое значимым предложением обладает определенного вида возможностью. Мы определим ее как «синтаксическую» возмож-

1В оригинале — английского. — Прим. перев.

187

Значимость предложений

ностъ. Допускаю, что она уже логической возможности, но определенно шире, чем физическая возможность. «Луна сделана из зеленого сыра» — синтаксически, но не физически возможное предложение. Трудно привести бесспорный пример логической возможности, которая не была бы синтаксически возможной; пожалуй, «Этот предмет как красный, так и голубой» является примером, и, пожалуй, «Этот звук тромбона — голубой» тоже является примером.

На данном этапе не будем спрашивать, что именно возможно в случае, когда предложение значимо и ложно. Это не может быть предложением, поскольку оно действительно, не может быть и выражением «что данное предложение истинно», поскольку это просто другое ложное предложение. Итак, возникает проблема, но сейчас не будем продолжать ее обсуждение.

Вопрос «значимости» предложений является трудным и в известной степени запутанным. Возможно, в общих чертах поможет прояснить обсуждение поднятой проблемы следующий вывод, к которому я пришел.

Утверждение имеет две стороны: субъективную и объективную. Субъективно оно «выражает» состояние говорящего, которое может быть названо «мнением», и оно может существовать и без слов, даже у животных и детей, еще не овладевших языком. Объективно утверждение, если оно истинное, «указывает на» факт; если же оно ложное, оно предназначено «указывать на» факт, но это ему не удается. Некоторые утверждения, а именно те, что утверждают теперешнее состояние говорящего, которое сам говорящий отмечает1, «выражают» и «указывают на» одно и то же; но в общем эти две функции различны. «Значимость» предложения заключается в том, что оно «выражает». Поэтому истинные и ложные предложения в равной степени значимы, в то время как цепочка слов, которая не способна выразить какое-либо состояние говорящего, является бессмысленной.

В последующей дискуссии очерченная выше теория постепенно проступает, по моему мнению, как единственная теория, дающая ясное решение проблем, которые говорят сами за себя.

1 Например, таково предложение «Я думаю, что я думаю». — Прим. перев. 188

Значимость предложений

Вопрос о значимости больше связан с услышанными предложениями, чем с высказанными. Слышание значимого высказывания обладает эффектом, зависящим от природы высказывания, но не от его истинности или ложности; слышание того, что осознается как бессмыслица, не обладает данным эффектом. Верно, что фактическая бессмыслица может иметь такие эффекты, которые полагалось бы иметь только значимому высказыванию, но в таком случае слушатель обычно воображает значимость, которой слова, входящие в предложение, никак не допускают. Вообще говоря, мы можем сказать, что слышимое высказывание, которое слушатель интерпретирует как значимое, способно на такой эффект, на который явно не способно бессмысленное высказывание. Сказанное — одно из положений, которое должно родиться в голове в процессе поиска определения «значимости».

Проблема значимости, как было показано, является более трудной, чем это кажется при рассмотрении парадоксов. Ясно, что все парадоксы возникают в результате атрибутирования значимости предложениям, на самом деле бессмысленным. Парадоксы должны быть приняты во внимание при формулировке синтаксических правил, исключающих бессмысленность.

Проблема закона исключенного третьего также связана с обсуждаемым вопросом. Обычно говорят, что каждое суждение является истинным или ложным, но мы не можем сказать, что каждое предложение истинно или ложно, поскольку бессмысленные предложения не относятся ни к тем, ни к другим. Если мы намерены применять закон исключенного третьего к предложениям, мы прежде должны убедиться в том, что предложения значимы, поскольку закон применим только к ним. Можно ли применять данный закон к произвольному предложению — это вопрос, который мы рассмотрим после того, как будет завершено обсуждение пропозициональных установок.

Прежде всего, рассмотрим прилагательное «значимый», а затем исследуем вопрос, существует ли то, что предложение «означает», когда он значимо. Слово «Цезарь» означает Цезаря; существует ли что-нибудь подобное в отношении предложений? Конкретнее, если

189

Значимость предложений

«р» — предложение, можем ли мы проводить различие между «р» и p так же, как делаем это в отношении «Цезаря» и Цезаря?

После этих предварительных замечаний давайте перейдем к детальному обсуждению вопроса.

Предложения бывают трех видов: истинные, ложные и бессмысленные. Следовательно, «ложно», когда приложимо к предложениям, не синонимично с «не истинно», поскольку бессмысленное предложение не истинно, но так же и не ложно. Поэтому мы должны различать «р — ложно» и «то, что "р — истинно'' — ложно», когда «р» — бессмысленное суждение. Второе предложение будет истинным, но не первое. Допуская, что «не-р» означает «р — ложно», будем иметь, еслир бессмысленно, «не-(р — истинно)», но не будем иметь «не-р». Будем говорить, что когда «р» лишено значения, таково же и «не-р».

Итак, если «р» представляет фразу, в отношении которой мы еще не решили, значима она или нет, ситуация выглядит следующим образом:

из «р — истинно» можно вывести «р», и наоборот;

из «р — ложно» можно вывести «р — не истинно», но не наоборот;

из «"р — ложно" — истинно» можно вывести «"р — истинно" — ложно», но не наоборот;

из «"р — ложно" — ложно» можно вывести «"р — истинно или бессмысленно", а из "р — не истинно" — не истинно» можно вывести «р — истинно».

Давайте проиллюстрируем сказанное примерами. Начнем с предложения «Это — красное», где «Это» — собственное имя. Давайте назовем это предложение «р». Теперь рассмотрим предложение «р — красное». Оно выглядит очевидной бессмыслицей, но если под «р» подразумевать написанную или напечатанную буквенную форму предложения, то о бессмыслице речь уже не идет, поскольку буквы могут быть красными. Сказанное легко понять, если принять различие между «р» и р, где «р» — предложение, а р — суждение, обозначаемое предложением; поэтому «р» может быть красным, но «р — красное» — бессмыслица. Давайте считать

190

Значимость предложений

p мыслью, а «р» — фразой, выражающей данную мысль. В таком случае предложение «р — красное» является бессмысленным. Если мы можем различать «р» и р, ситуация в целом становится ясной. Давайте теперь дадим собственное имя «Р» произнесению предложения «Это — красное». Тогда мы говорим, что Р означает р, что р — истинное и что Р означает истину. Давайте, далее, дадим имя «Q» произнесению предложения «р — красное». В таком случае ни одно высказывание формы «О означает с» не будет истинным1, а 0 не обозначает ни истинности, ни ложности2. Допустив еще раз, что существует различие между «р» и р, я предпочитаю говорить, что «р» означивает (signifies) р, а не «р» означает (means) р, поскольку «значение» больше подходит для единичных слов. В таком случае мы скажем, что «суждение» (если только существует такая вещь) есть нечто, «означиваемое» некоторой фразой, и что бессмысленные фразы не означивают ничего. Проблема, которая остается в таком случае, это — решить, какие фразы что-нибудь означивают, и что представляет из себя это «что-нибудь».

Все сказанное позволяет отвергнуть любые соображения, направленные против различения «р» ир, или по крайней мере придерживаться какого-либо подходящего различия между ними, на которое не могут влиять отвергнутые соображения. Вернемся к обсуждению этого вопроса прямо сейчас.

Различие между строчками слов, которые что-нибудь означивают, и такими, которые ничего не означивают, во многих случаях совершенно ясное. «Сократ — человек» означивает нечто, но «является человеком» — нет. «Сократ, выпив цикуту, попрощался со своими друзьями» нечто означивает, но «выпив цикуту, попрощался» не означивает ничего. В приведенных примерах слишком мало слов, чтобы возникла осмысленность, но слов может быть и излишне много. Например, «"Сократ является человеком" — является человеком» не означивает ничего. «Закон непротиворечия является

1 Поскольку то, что Q обозначает, должно быть заключено в кавычки. — Прим. перев.

2 Поскольку Q обозначает бессмысленное предложение «р — красное». — Прим. перев.

191

Значимость предложений

желтым» представляет сходный вид бессмыслицы. Иногда могут возникнуть сомнения, как, например, в таком случае, как «Этот звук тромбона — голубой». Парадоксы возникают с предложениями, которые, как кажется, что-то означивают, хотя на самом деле — ничего. Простейший пример такого рода: «Я лгу». Данное предложение допускает бесконечное число означиваний, но ни одно из них не будет в точности тем, что мы задумали выразить. Если мы подразумеваем: «Я произнес ложное суждение в объектном языке», то мы лжем, поскольку предложение принадлежит метаязыку; также не проходит аргумент, что если мы лжем, мы говорим правду, поскольку наше ложное высказывание принадлежит к метаязыку, а мы говорим, что произнесли ложное высказывание объектного языка. Аналогично, если мы подразумеваем, что «Я произношу ложное суждение уровня л». Если попытаться сказать: «Я произнес ложное суждение первого уровня, или же второго, третьего, четвертого... и так далее до бесконечности», мы будем утверждать одновременно (если это только возможно) бесконечное число суждений, из которых 1-е, 3-е, 5-е... будут ложными, а 2-е, 4-е, б-е... — истинными.

Вопрос о том, означивают ли что-нибудь словесные формы, оказывается, таким образом, не всегда легким, но вне всякого сомнения некоторые словесные формы нечто означивают, другие — нет, и среди тех, которые нечто означивают, одни означивают то, что истинно, а другие — то, что ложно. Мы должны, следовательно, найти способ определения различия между строчками слов, которые бессмысленны, и строчками слов, которые что-то означивают; и в случае предложения, которое нечто означивает, нам следует установить, должно ли упомянутое нечто быть отличным от предложения или же значимость может употребляться просто в качестве прилагательного.

Если словесная форма означивает суждение, назовем суждение «значимостью» словесной формы. Предположим на минуту, что существует суждение, которое означивает значимое предложение.

В этой связи возникают два вопроса: (1) что подразумевается под «значимостью» словесной формы? (2) какие синтаксические правила могут быть заданы в случае, когда словесная форма значима?

192

Значимость предложений

Что подразумевается под «значимостью» словесной формы? Я употребляю слово «значимость» здесь в ограниченном смысле; ведь обсуждаемая значимость должна обеспечиваться суждением. Например, «Король Англии» представляет фразу, которая имеет значение в одном смысле, но не имеет «значимости» в том смысле, который я исследую. Для наших текущих целей то, что фраза означивает, должно быть чем-то истинным или ложным. То, что называем «значимостью», может быть названо «пропозициональной значимостью», которую следует отличать от других видов, но для краткости будем опускать слово «пропозициональный».

Достаточный, хотя не необходимый критерий значимости состоит в том, что перпептуальный опыт может быть вообразим, или же реально происходит так, что мы используем соответствующую ему фразу (или же противоречащую ей) в качестве утверждения. При определенных обстоятельствах мы можем сказать, выражая то, что мы воспринимаем, что «снег белый»; поэтому фраза «Снег белый» является значимой. При определенных перцептивных обстоятельствах мы можем сказать, что «снег не черный», поэтому фраза «снег черный» является значимой. Возможно, сказанное даст нам намек, что, в общем, «означивается» фразой, которая значима.

Когда мы говорим, что «снег белый», одна вещь делает наше высказывание истинным, а совсем другую вещь мы выражаем. То, что делает наше высказывание истинным, принадлежит к фактам физики, связанным со снегом, но мы выражаем состояние ума, а именно определенное мнение — или, позволяя лгать, желание, чтобы другие имели бы определенное мнение. Мы можем опустить это усложнение и предположить, что, утверждая слова, мы выражаем мнение. Но мы не утверждаем, что имеем мнение; мы утверждаем объект мнения. Существует ли такой объект мнения, который является тем, что утверждается фразой «снег белый»? Определенный опыт причинно влечет наше мнение, что снег белый; если данное мнение имеет объект, мы можем сказать, что выражаем тот факт, что, утверждая объект, верим в нечто (а именно в то, что снег белый). Я не утверждаю, что имею мнение по поводу объекта, что было бы другим утверждением, и оно могло бы быть истинным, даже если снег

193

Значимость предложений

был бы черным1. Наша проблема в другом: существует ли нечто, и если существует, что именно, по поводу чего я имею мнение, когда полагаю, что снег белый?

Еще раз: что вы спрашиваете, если говорите «является ли снег белым»? Давайте предположим, что вы выросли в Эфиопии, но в результате воздушного налета были захвачены, ослеплены и переправлены за Полярный круг, где познакомились со снегом, прикасаясь к нему, пробуя его на вкус и нюхая. Тем самым вы усвоили, что «снег» является именем субстанции, проявляющей себя соответствующим образом в отношении трех ваших органов чувств. Затем вы можете спросить «является ли снег белым?» Вы будете спрашивать не о слове «снег» и не о слове «белый», а об объекте восприятия. Вы можете иметь в виду: видят ли белизну те, кто не ослеплен, когда имеют те же ощущения прикосновения и запаха, которые у нас уже ассоциируются со словом «снег»? Но даже сказанное все еще слишком вербально. Если вы на мгновение прикоснетесь к снегу и понюхаете его, вы можете иметь в виду, «ассоциируется ли это обычно с белизной?» И если вы воображаете себе белизну, ваша мысль может быть такова: «ассоциируется ли это обычно с тем?», где это является осязательным и обонятельным объектом, а то — образом белизны. Но «то» не может быть проинтерпретировано как образ самого себя; «то» скорее должно означать объект восприятия, подобный указанному образу. Однако в этом пункте рассуждений очень трудно сохранить ясность, поскольку образ, как кажется, в той же мере «означает» объект восприятия, что и слово.

Если мнения имеют свой объект, то очевидно, что когда мы полагаем, что снег белый, мы полагаем то же самое, в чем сомневаемся, когда спрашиваем: «Является ли снег белым?» Чем бы данный объект ни был, он, согласно нашей гипотезе, представляет собой значимость предложения «Снег белый». Если значимость предложения является истиной, это зависит от событий, которые не пред - \ ставляют собой ни слов, ни образов; если же известно, что пред - i ложение истинно, то это должно зависеть или зависит от объекта

1 Т. е. утверждение «Я полагаю, что снег черный» является истинным, если я на самом деле так полагаю. — Прим. перев.

194

Значимость предложений

восприятия. Сказанное справедливо, mutatis mutandis, если предложение ложно. Истинность и ложность зависят от отношения между значимостью предложения1 и чем-то таким, что не является ни словом, ни образом (за исключением тех случаев, когда в самом предложении идет речь о словах или же об образах).

Если мы можем решить, что подразумевается под словом «значимость» для предложения, мы скажем, что такая значимость должна называться «суждением», и что суждение является либо истинным, либо ложным. Предложение может означивать истинность, ложность или не означивать ничего, но если предложение что-нибудь означивает, тогда то, что оно означивает, должно быть истинным или ложным.

В попытке установить, что подразумевается под «значимостью» предложения, давайте противопоставим значимое предложение незначимому. Рассмотрим предложения: «Сократ пьет цикуту» и «Четырехсторонность пьет отсрочку». Первое из них логически возможно и когда-то было суждением восприятия; когда же оно не суждение восприятия, оно способно вызывать сложный образ, имеющий ту же значимость, которая, возможно, является значимостью соответствующей фразы. Но мы не в состоянии создать образ пьющей четырехстороннее™. Когда мы пытаемся это сделать, мы просто воображаем какого-либо человека, которого, шутки ради, зовем «Четырехсторонность». Давайте спросим себя: как может такое слово, как «Четырехсторонность», указывать на что-либо опытное? Предположим, вы занимаетесь строевой подготовкой и постоянно слышите команду: «Построиться по четыре». Вы можете, если питаете любовь к абстрактным словам, поразмышлять, что «Четырехсторонность заметна при строевой подготовке». Это означает: «При строевой подготовке имеется много ситуаций, в словесном описании которых естественно использовать слово "четыре"». Мы можем определить «Четырехсторонность» как «то свойство пропозициональной функции, которое делает функцию истинной в точности для четырех значений ее переменной». В таком случае мы должны спросить: откуда мы знаем, что бессмысленно

1 Т. е. суждением. — Прим. перев.

195

Значимость предложений

полагать, будто бы свойство пропозициональной функции может пить? Трудно, хотя и не очень трудно, сформулировать такие правила синтаксиса, которые обеспечат, при заданном значении отдельных слов, значимость каждой комбинации слов, построенной в соответствии с названными правилами, и наоборот, каждая значимая комбинация слов при этом будет подчиняться сформулированным правилам. Такая работа фактически уже проделана логиками, хотя, возможно, и не полностью, но со значительной степенью адекватности. Но проделанная работа вызывает беспокойство, по крайней мере частичное, у непредвзятого человека. Мы не можем оставаться удовлетворенными нашими правилами значимости, пока не увидим какие-либо основания для них, а это требует, чтобы мы установили, что же словесная форма означивает, когда она значима.

Можно поставить вопрос в следующей форме: «что мы полагаем, когда полагаем нечто?» Давайте рассмотрим иллюстрацию. На некоторой каменоломне ежедневно в двенадцать часов производятся большие взрывные работы. Сигнал освободить территорию дается горном; также привлекаются люди с красными флажками, располагающиеся в зоне работ на дорогах и тропинках. Если вы спросите их, почему они там находятся, они скажут «потому что здесь предполагается взрыв». Взрывники, которые слышат горн, окрестные жители, видящие красный флаг, и случайный прохожий, которому нужно сказать словами, все в конце концов полагают одно и то же суждение, именно то, которое выражено словами «здесь предполагается взрыв». Но, возможно, только случайный прохожий и его информатор воплощают данное мнение в словах; для других горн и красный флаг служат целям языка и вызывают соответствующие поступки, не требующие никаких языковых посредников.

Горн и флаг можно считать языком, поскольку их цель — сообщать информацию. Но подходящий предмет может сообщать очень похожую информацию, не будучи языком, поскольку инструктаж не является ее целью. Гильза от взрывного патрона, горн и флаг могут подобным образом причинно обусловливать мнение, не тре-

196

Значимость предложений

буя слов. Когда большое число людей все вместе полагают, что предстоит взрыв, что у них общее? Определенное состояние напряженности, которое проходит после взрыва, но если их мнение было ложным, состояние будет продолжаться некоторое время, а затем сменится удивлением. Состояние напряженности может быть названо «ожиданием»; но трудность возникает в связи (а) со взрывом или его отсутствием, (Ь) с чем-то, что, не претендуя на точность, назовем «идеей» взрыва. Очевидно, что одно дело ожидать взрыва, другое дело ожидать прибытия поезда. В этих ситуациях общим является чувство ожидания, но они отличаются как события, которые изменят чувство ожиданиях на равнодушие или удивление. Поэтому чувство ожидания не может быть единственным фактором, который конституирует состояние личности, чего-то ожидающей. Если бы дело обстояло так, то любое событие удовлетворило бы его ожидание, в то время как фактически только событие определенного рода сделает это. Возможно, однако, ситуация в целом может быть объяснена психологически? Каждый, кто ожидает, что сверкнет молния, руководствуется ощущением своих глаз, а ожидание раскатов грома включает в себя нечто подобное в связи с ушами. Можно сказать поэтому, что ожидание доступного чувствам феномена состоит в состоянии восприимчивости соответствующих органов чувств. Но существуют ощущения, связанные с указанным состоянием восприимчивости, и эти чувства можно считать такими, которые образуют ментальную часть ожидания. Могло бы показаться в этой связи, что то, в чем проявляется общность большого числа людей, каждый из которых убежден в том, что выражается словами: «Сейчас здесь послышится звук взрыва» — это состояние напряженности, связанное с соответствующими органами чувств, психологическое состояние этих органов и ощущения, сопутствующие такому состоянию. То же самое можно сказать о фразах: «Неподалеку сейчас засверкает молния» или «здесь сейчас запахнет комнатой, полной хорьков». Но все это весьма выразительные события, и все они ожидаются в самом непосредственном будущем. Когда я полагаю что-нибудь менее захватывающее: что в завтрашней «Тайме» будет помещено предсказание пого-