Бертран Рассел. Исследование значения и истины (стр. 2 )

22

Что такое слово?

Может показаться, что я слишком много внимания уделяю тому очевидному факту, что слово является универсалией. Однако при всех наших предосторожностях часто дает о себе знать почти непреодолимая склонность рассматривать слово как некую неопределенную вещь и считать, что хотя существует много собак, к ним ко всем применимо неопределенное слово «собака». И мы приходим к мысли о том, что все собаки обладают некоторой собачьей сущностью, которая обозначается словом «собака». Вот так мы приходим к Платону и помещаем собаку на небеса. В реальности же мы имеем дело с множеством более или менее сходных звуков, применяемых к множеству более или менее сходных четвероногих.

При попытке определить произносимое слово «собака» мы обнаруживаем, что не можем этого сделать, не принимая во внимание интенцию. Некоторые люди говорят «сабака»1, однако мы понимаем, что подразумевают «собака». Немец склонен произносить «собаха»2. Если мы слышим, как он говорит: «собаха веляит хвостом ат удавольствея»3, мы знаем, что он произнес пример слова «собака», хотя англичанин, произнося те же звуки, произнес бы их как пример слова «док»4. Что же касается написанного слова, то те же самые соображения справедливы для людей с плохим почерком. Хотя сходство со стандартным произношением или написанием диктора Би-Би-Си или каллиграфа существенно для определения примера некоторого слова, оно недостаточно, и нельзя в точности определить необходимую степень сходства со стандартом. На самом деле слово представляет собой некоторое семейство5, как и собаки являются семейством, и существуют сомнительные промежуточные случаи существования животных, которые еще не стали собаками, но уже перестали быть волками.

1В оригинале — «dawg», испорченное «dog». — Прим. перев.

2 В оригинале — «dok». — Прим, перев.

3 В оригинале — «De dok vaks hiss tail ven pleasst», испорченная английская фраза «The dog wags his tail when pleased», которая означает: «Собака виляет хвостом от удовольствия». — Прим. перев.

4 В оригинале — «dock», т. е. док, пристань. — Прим. перев.

5 Таким рассмотрением вопроса я обязан Витгенштейну.

23

Что такое слово?

В этом отношении печать имеет преимущества. Если краска не выцвела, то человек с нормальным зрением едва ли будет сомневаться в том, напечатано ли слово «собака» в том или ином месте. Действительно, печать специально предназначена для удовлетворения нашего стремления к классификации. Два примера буквы А чрезвычайно похожи, и каждый из них весьма сильно отличается от примера буквы В. Пользуясь черной краской и белой бумагой, мы четко отличаем каждую букву от ее фона. Благодаря этому напечатанная страница состоит из множества дискретных и легко классифицируемых графических символов, что делает ее раем для логиков. Однако они не должны обманываться на тот счет, что за пределами книги мир будет столь же ясен.

Высказанные, услышанные или написанные слова отличаются от других классов телесных движений, звуков или форм тем, что они обладают «значением». Многие слова имеют значение только в подходящем вербальном контексте, например такие слова, как «чем», «или», «однако». Рассмотрение значения нельзя начинать с таких слов, ибо они предполагают другие слова. Однако существуют слова, включая те, которыми овладевает ребенок, начинающий говорить, которые можно использовать сами по себе, изолированно от других слов: имена собственные, имена классов известных видов животных, имена цветов и т. п. Я называю их «объектными словами», и они образуют «объектный язык», о котором я буду много говорить в следующей главе. Эти слова обладают различными особенностями. Во-первых, их значение усваивается (или может быть усвоено) посредством сопоставления с объектами, которые обозначаются этими словами, или с примерами того, что они обозначают. Во-вторых, они не предполагают других слов. В-третьих, каждое из них само по себе способно выразить целое суждение; вы можете воскликнуть: «Огонь!», но было бы бессмысленно восклицать: «Чем!» Любое разъяснение «значения», очевидно, должно начинаться именно с таких слов, ибо «значение», подобно «истинности» и «ложности», имеет целую иерархию значений, соответствующую иерархии языков.

24

Что такое слово?

Слова используются разнообразными способами: в повествовании, в просьбе, в команде, в художественном вымысле и т. д. Однако наиболее элементарным употреблением объектных слов является указательное, когда, увидев лисицу, мы восклицаем: «Лиса!» Почти столь же простым является использование при назывании: употребление собственного имени для выражения желания увидеть называемое лицо. Однако такое употребление не столь элементарно, ибо значение объектного слова усваивается при наличии объекта. (Я не говорю о таких словах, которые усваиваются благодаря вербальным определениям, ибо они предполагают существование языка.)

Ясно, что знание языка заключается в надлежащем употреблении слов и в действии, соответствующем услышанным словам. Способность сказать, что означает некоторое слово, столь же несущественна, сколь несущественно для игрока в крикет знание математической теории удара и полета пули. Действительно, для многих объектных слов совершенно невозможно сказать, что они означают, ибо именно с них начинается язык. Слово «красный» вы можете пояснить только посредством указания на красную вещь. Ребенок понимает услышанное слово «красный» только в том случае, если уже установилась ассоциация между услышанным словом и красным цветом. Он овладел словом «красный», если при виде красного предмета в нем возникает побуждение сказать «красный».

Первоначальное усвоение объектных слов — это одно, а умелое использование речи — нечто иное. Хотя это не столь очевидно, речь взрослого человека, подобно вызову человека по имени, по своей интенции имеет повелительное наклонение. Когда она выглядит как простое утверждение, ее предваряют слова «известно, что». Нам известны многие вещи, но утверждаем мы лишь некоторые из них — те, которые, как мы полагаем, следует знать нашему слушателю. Когда мы видим падающую звезду и говорим просто «Смотри!», мы надеемся, что одно это слово побудит наблюдателя также увидеть ее. Когда к вам приходит нежелательный посетитель, вы можете вышвырнуть его или сказать: «Поди-

25

I

Что такое слово?

те прочь!». Поскольку последнее требует меньших мускульных усилий, оно более предпочтительно, если имеет тот же эффект.

Следовательно, когда, будучи взрослым, вы употребляете некоторое слово, вы делаете это, как правило, не только потому, что «обозначаемое» этим словом дано чувству или воображению, но и потому, что вы хотите побудить вашего слушателя к определенным действиям. Этого нет в тот период, когда ребенок овладевает речью, и не всегда бывает в более поздние годы, ибо использование слов в интересных ситуациях становится автоматической привычкой. Если бы вы вдруг увидели приятеля, которого ошибочно считали умершим, вы, вероятно, произнесли бы его имя, даже если бы ни он сам, ни кто-либо другой не могли бы вас услышать. Однако подобные ситуации являются исключением.

В значение предложения входят три психологических элемента: внешние стимулы к его произнесению, следствия его слышания и (как часть стимулов к произнесению) воздействие, которое говорящий стремится оказать на слушателя.

В общем, мы можем сказать, что речь, за некоторыми исключениями, состоит из звуков, произносимых одним человеком с целью вызвать желаемые действия со стороны другого человека. Однако ее функции указания и утверждения остаются наиболее фундаментальными,.ибо именно благодаря им услышанная нами речь способна заставить нас действовать согласно свойствам окружающего мира, воспринимаемым говорящим, но не слушающим. Помогая ночному посетителю войти в дом, вы можете сказать: «Внизу есть две ступеньки», что заставит его вести себя так, как если бы он видел эти две ступеньки. В этом, однако, проявляется определенная степень благожелательности по отношению к посетителю. Констатация факта отнюдь не всегда является целью речи, говорить можно и с целью обмануть слушателя. «Язык дан нам для того, чтобы скрывать свои мысли». Поэтому, когда мы думаем о языке как о средстве констатации фактов, мы неявно предполагаем у говорящего определенные намерения. Интересно, что язык может утверждать факты; не менее интересно также то, что он может утверждать ложь. Когда он утверждает то или другое, он стремит-

26

Что такое слово?

ся побудить слушателя к некоторому действию. Если слушателем является раб, ребенок или собака, результат достигается проще с помощью повелительного наклонения. Однако существует различие между эффективностью лжи и эффективностью истины: ложь приводит к ожидаемому результату лишь в той мере, в которой она кажется истиной. В самом деле, нельзя было бы овладеть языком, если бы истина не была правилом: когда ваш ребенок видит собаку, а вы говорите ему «кошка», «лошадь» или «крокодил», то вы оказываетесь неспособны обмануть его, говоря «собака» в отсутствие собаки. Таким образом, ложь представляет собой нечто производное и предполагает истинность как обычное правило.

Отсюда следует, что хотя большая часть предложений носит главным образом императивный характер, эти предложения выполняют свою функцию побуждения слушателя к некоторому действию только благодаря указательному характеру объектных слов. Допустим, я говорю: «Бегом!», и человек, к которому я обращаюсь, бежит. Но это происходит лишь потому, что слово «бег» указывает на действие определенного типа. Простейшим видом этой ситуации являются строевые учения в армии. Здесь формируется условный рефлекс: звук определенного рода (слова команды) вызывает определенные движения тела. В этом случае легко заметить, что определенный звук является именем определенного движения. Те же слова, которые не являются именами телесных движений, более косвенно связаны с движением.

Лишь в некоторых случаях «значение» звучащего высказывания можно отождествить с ожидаемой реакцией на него слушателя. Примерами таких случаев являются слова команды и слово «смотри!» Однако если я говорю: «Смотри, здесь лиса!», я не только стремлюсь произвести некоторое воздействие на слушателя, но и снабжаю его определенным мотивом для действия, описывая особенности его окружения. Различие между «значением» и предполагаемой реакцией еще более очевидно в случае повествовательной речи.

Лишь предложения приводят к ожидаемым реакциям, хотя значение не привязано к предложению. Объектные слова обладают значением, которое не зависит от их вхождения в предложения.

27

Что такое слово?

Разница между предложениями и отдельными словами на низшем уровне речи отсутствует. На этом уровне отдельные слова используются для указания на воспринимаемое присутствие того, что они обозначают. Благодаря именно этой форме речи объектные слова приобретают свои значения, и в этой форме речи каждое слово является утверждением. Но любые утверждения, переступающие границы чувственно данного, и даже некоторые утверждения, не делающие этого, могут быть произведены только с помощью предложений. Если же предложения содержат объектные слова, то утверждаемое ими зависит от значения объектных слов. Существуют предложения, не содержащие объектных слов, — это предложения логики и математики. Однако все эмпирические предложения содержат объектные слова или слова из словаря, определяемые с их помощью. Поэтому в теории эмпирического познания значение объектных слов является фундаментальным, ибо именно благодаря им язык получает такую связь с внеязыковыми явлениями, что оказывается способным выражать эмпирическую истинность или ложность.

28

ГЛАВА II

ПРЕДЛОЖЕНИЯ, СИНТАКСИС И ЧАСТИ РЕЧИ

ПРЕДЛОЖЕНИЯ могут быть вопросительными, побудительными, восклицательными или повелительными, они могут быть также изъявительными. Оставляя большую их часть за рамками нашего обсуждения, мы можем сосредоточить свое внимание на изъявительных предложениях, ибо только они являются истинными или ложными. Будучи истинными или ложными, изъявительные предложения обладают также двумя другими интересными для нас свойствами, которые присущи и другим видам предложений. Во-первых, они состоят из слов, и их значение обусловлено значениями входящих в них слов; во-вторых, они обладают определенной целостностью, благодаря которой приобретают такие свойства, которых нет у входящих в них слов.

Каждое из этих трех свойств заслуживает особого рассмотрения. Начнем с целостности предложения.

Грамматически единое предложение может не быть единым с логической точки зрения. Предложение «Я вышел и обнаружил, что идет дождь» логически неотличимо от двух предложений: «Я вышел», «Я обнаружил, что идет дождь». Однако предложение «Когда я вышел, то обнаружил, что идет дождь» является логически единым: оно утверждает одновременность двух событий. Фраза «Цезарь и Помпеи были великими полководцами» логически содержит два предложения, однако «Цезарь и Помпеи были одинаково великими полководцами» есть логически одно предложение. Для

29

I

Предложения, синтаксис и части речи

наших целей удобно исключить из рассмотрения предложения, которые с точки зрения логики не являются едиными, а состоят из двух предложений, соединенных связками «и», «но», «хотя» или им подобными. Единым предложением для нас должно быть предложение, которое говорит что-то такое, что не может быть высказано с помощью двух отдельных более простых предложений.

Рассмотрим теперь такое предложение: «Мне будет жаль, если вы заболеете». Его нельзя разделить на «мне будет жаль» и «вы заболеете», оно обладает той целостностью, которой мы требуем от предложения. Однако в нем есть сложность, которой лишены другие предложения: не обращая внимания на время, оно устанавливает отношение между «Мне жаль» и «Вы больны». Мы можем интерпретировать его как утверждение о том, что для любого времени, когда второе предложение истинно, первое предложение также истинно. По отношению к входящим в них предложениям такие предложения можно назвать «молекулярными», а первые — «атомарными». Вопрос о том, существуют ли «атомарные» предложения в безотносительном смысле, можно пока оставить открытым. Но если мы считаем некоторое предложение молекулярным, то рассматривая, что образует его единство, в первую очередь должны обратить внимание на его атомы. Грубо говоря, атомарное предложение должно было бы содержать только один глагол, однако сказанное будет точным только в строгом логическом языке.

Эта проблема отнюдь не является простой. Допустим, я говорю сначала «А», а затем «Я». Вы можете думать: «Звукосочетание "А" предшествует звукосочетанию "В"». Отсюда вытекает: «явление звукосочетания "А"», «звукосочетания звука "В"» и вдобавок то, что одно явление было раньше другого. Таким образом, ваше высказывание совершенно аналогично такому, например, высказыванию: «После того как я вышел, я промок». Это молекулярное утверждение, атомами которого будут: «А произошло» и «В произошло». Но что мы понимаем под «А произошло»? Мы полагаем, что было произнесено звукосочетание, относящееся к определенному классу — классу, называемому «А». Таким образом, когда мы говорим: «А предшествует В», здесь скрыта некоторая логическая форма, которая со-

30

Предложения, синтаксис и части речи

впадает с логической формой утверждения: «Сначала послышался лай собаки, а затем ржание лошади».

Попробуем продвинуться немного дальше. Я говорю: «А». Затем я спрашиваю: «Что я сказал?» Вы отвечаете: «Вы сказали "А"». Звукосочетание, которое вы произносите, когда говорите «А» в последнем ответе, отличается от звукосочетания, которое я первоначально произнес; поэтому, если «Л» является именем особого звукосочетания, ваше высказывание будет ложным. Только потому, что «А» является именем класса звукосочетаний, ваше высказывание оказывается истинным; ваше высказывание классифицирует произведенное мною звукосочетание в той же степени правильно, как и в случае, когда вы сказали: «Вы лаете, как собака». Рассмотренный пример показывает, как язык принуждает нас к общности, даже если большинство желает ее избежать. Если мы желаем говорить об особом звукосочетании, произнесенном мною, мы обязаны присвоить ему собственное имя, скажем, «Том»; а звукосочетание, которое вы произносите, когда сказали «А», назовем «Дик». Тогда вы можете сказать: «Том и Дик являются Α-ми». Мы можем сказать: «Я сказал Том», но не «я сказал 'Том"». Строго говоря, нам не следует говорить: «Я сказал "А"»; нам следует говорить: «Я сказал об одном из "A"» (an "A"). Все сказанное иллюстрирует общий принцип, согласно которому когда мы употребляем общий термин, такой как «А» или «человек», мы держим в наших головах не универсалию, а ее единичное проявление, на которое похож наш нынешний объект мысли. Когда мы говорим: «Я сказал «А», что мы имеем реально в виду, выражается фразой: «Я произнес звук, крайне похожий на звук, который я сейчас намерен произносить: "А"». Однако мы отклоняемся от темы.

Вернемся к предположению, что я вначале сказал «А», а затем «5». Назовем событие, которым было первое произнесение, «Томом», а второе — «1Ърри». Затем мы можем сказать: «Том предшествовал Гарри». Именно это мы реально намерены сказать, когда говорим, что «звукосочетание "А" предшествовало звукосочетанию "В"»; и мы, кажется, наконец-то добрались до атомарного предложения, которое не только классифицирует.

31

Предложения, синтаксис и части речи

Можно возразить, что когда мы говорим «Том предшествовал Гарри», из этого следует, что «был Том» и «был Гарри», так же как когда мы сказали, что «звук "А" предшествовал звуку "В"», сказанное влекло «было "А"» и «было "В"». По нашему мнению, рассуждать так было бы логической ошибкой. Когда я говорю, что проявился неопределенный член класса, мое высказывание значимо, если мне известно, что это за класс. Но в случае правильного собственного имени оно лишено значения до тех пор, пока не именует нечто, и если именует нечто, такое нечто должно произойти. Сказанное может показаться возвращением к онтологическому аргументу, но фактически это лишь часть определения «имени». Собственное имя именует нечто такое, что не представляет собой множество случаев, причем именует его путем ad hoc конвенции, а не дескрипцией, составленной из слов с ранее приписанными значениями. Следовательно, пока имя ничего не именует, оно остается пустым звуком, а не словом. И когда мы говорим: «Том предшествовал Гарри», где «Том» и «Гарри» — имена отдельных звукосочетаний, мы не предполагаем, что «был Том» и «был Гарри», так как заключенные в кавычки выражения в строгом смысле не имеют значения.

На практике собственные имена не даются единичным кратким явлениям, поскольку большинство из них недостаточно интересны. Когда у нас есть повод упомянуть их, мы это делаем с помощью дескрипций — таких, как «смерть Цезаря» или «рождение Христа». Если рассуждать в данный момент в терминах физики, мы присваиваем собственные имена определенным непрерывным пространственно-временным интервалам, таким как Сократ, Франция или Луна. В старину говорили, что мы даем собственное имя субстанции или собранию субстанций, но сейчас мы можем найти другую фразу для выражения объекта собственного имени.

На практике собственное имя всегда охватывает множество событий, но не является именем класса: отдельные события являются частями того, что имя значит, но не его примерами. Рассмотрим, скажем, фразу: «Цезарь умер». «Смерть» является родовым словом для большого числа событий, имеющих определенное сходст-

32

I

Предложения, синтаксис и части речи

во друг с другом, но не обязательно какую-либо пространственно-временную взаимосвязанность; и каждое из этих событий является одной из смертей. Напротив, «Цезарь» вводится для последовательности совместных, а не нескольких событий. Когда мы говорим: «Цезарь умер», мы говорим, что одна из последовательностей событий, которая была Цезарем, была членом класса смертей; это событие называется «смерть Цезаря».

С логической точки зрения собственное имя, может быть приписано произвольной непрерывной части пространства-времени. (Достаточно макроскопической непрерывности.) Две части жизни одного человека могут иметь различные имена; например, Абрам и Авраам, или Октавиан и Август. «Вселенная» может рассматриваться как собственное имя для пространства-времени в целом. Мы можем дать собственное имя очень маленьким частям пространства-времени при условии, что они все еще достаточно велики, чтобы быть отмечены. Если мы говорим «А» ровно в 6 часов вечера такого-то числа, мы можем дать этому звукосочетанию собственное имя или, если говорить более конкретно, слуховому ощущению, которое некоторая присутствующая личность имеет, слушая нас. Но даже когда мы достигли этой степени детализации, мы не можем сказать, что мы назвали нечто лишенное структуры. Поэтому можно допустить, по крайней мере пока, что каждое собственное имя является именем структуры, а не чего-то лишенного частей. Но это — эмпирический факт, а не логическая необходимость.

Если мы хотим избежать затруднения в вопросе, который не является лингвистическим, мы должны различать предложения не по сложности, которую они могут иметь, но по тому, что подразумевается их формой. Предложение «Александр жил раньше Цезаря» является сложным благодаря сложности Александра и Цезаря; но «х предшествовал у» — не подразумевает, исходя из его формы, что χ и у являются сложными. Фактически, поскольку Александр умер раньше, чем Цезарь родился, каждая составляющая Александра предшествовала каждой составляющей Цезаря. Таким образом, мы можем принять в качестве атомарной формы суждения выражение: «х предшествует у», даже если мы не можем фактически

33

Предложения, синтаксис и части речи

указать те χ и у, которые образуют атомарное суждение. Затем мы говорим, что форма суждения является атомарной, если из того обстоятельства, что суждение обладает данной формой, логически не следует, что оно представляет структуру, составленную из подчиненных суждений. И еще добавим, что нет логической необходимости в том, чтобы собственное имя именовало структуру, имеющую части.

Дискуссия, приведенная выше, является необходимым вступлением к попытке установить, что конституирует существенное единство предложения, — ведь данное единство, какова бы ни была его природа, очевидно существует в предложении атомарной формы и в первую очередь должно исследоваться в таких предложениях.

В каждом значимом предложении некоторая связь между тем, что отдельные слова означают, является существенной, опуская слова, которые служат только для указания синтаксической структуры. Мы видели, что «Цезарь умер» утверждает существование общего члена двух классов, класса событий, которым был Цезарь, и класса событий, которые являются смертями. Предложение может утверждать только одно из отношений; в каждом случае синтаксис показывает, какое отношение утверждается. Некоторые случаи оказываются проще, чем «Цезарь умер», другие сложнее. Предположим, я указываю на бледно-желтый нарцисс и говорю: «Это — желтое», где «это» может быть использовано в качестве собственного имени части моего поля зрения, а «желтое» может быть использовано в качестве имени класса. Данное суждение, интерпретированное подобным образом, проще, чем «Цезарь умер», поскольку оно классифицирует данный объект; оно логически аналогично суждению «Это — смерть». Мы должны быть способны знать такие суждения прежде, чем мы можем знать, что два класса обладают общим членом — как раз это утверждается суждением «Цезарь умер». Но суждение «Это — желтое» не столь простое, каким выглядит. Когда ребенок изучает значение слова «желтый», то прежде всего существует объект (или скорее множество объектов), которые желтые по определению, а затем восприятие, что другие объекты сходны с ними в цвете. Итак, когда мы говорим

34

Предложения, синтаксис и части речи

ребенку «это — желтое», то, что мы (с успехом) сообщаем ему, выглядит так: «Это схоже по цвету с объектом, который является желтым по определению». Такие суждения-классификаторы, а также суждения, приписывающие предикаты, реально выглядят суждениями, утверждающими сходство. Если так, то простейшие суждения — это суждения отношения.

Однако существует различие между симметричными и асимметричными отношениями. Отношение является симметричным, если связывая х с у, оно также связывает у с х; асимметричным, если связывая χ су, не может связывать у с х. Так что сходство является симметричным, и таково же различие. В то же время «прежде чем», «больше», «справа от» и так далее — асимметричны. Существуют также отношения, которые нельзя отнести ни к симметричным, ни к асимметричным. Например, «брат», поскольку еслих — брат у, у может быть сестрой х. Подобные отношения вместе с асимметричными называют несимметричными. Несимметричные отношения крайне важны, и многие известные философские течения опровергаются их существованием.

Давайте попытаемся разобраться, что в точности представляют собой лингвистические факты о несимметричных отношениях. Два предложения: «Брут убил Цезаря» и «Цезарь убил Брута» состоят из одних и тех же слов, в обоих случаях упорядоченных отношением временного порядка. Тем не менее первое из них истинно, а другое — ложно. Использование порядка слов для этих целей, вообще говоря, не существенно; латинский язык использует вместо этого флексии1. Но если бы вы были римским школьным учителем, преподающим различие между именительным и винительным падежами, в некоторый момент вы были бы вынуждены ввести несимметричные отношения и посчитали бы вполне естественным объяснить их с помощью пространственного и временного порядка. Обратимся на минуту к тому, что произошло, когда Брут убил Цезаря: кинжал быстро двигался от Брута в направлении Цезаря. Абстрактная схема выглядит так: «Л двигался от В к С», и факт, с которым мы имеем дело, отличается от схемы «А двигался от С к В». Было два события:

1 Интонации. — Прим. пврев.

35

Предложения, синтаксис и части речи

одно A-бытие-в-B, другое —A-бытие-в-С, которые мы назовем χ и у соответственно. Если А перемещается от В к С, χ предшествовал у; если же А перемещался от С к B, то у предшествовал χ. ΊΆΚ что изначальный источник различия между «Брут убил Цезаря» и «Цезарь убил Брута» лежит в различии «х предшествует у» и «у предшествует х», где х и у — события. Аналогично в поле зрения существуют пространственные отношения: выше-и-ниже, справа-и-слева, которые обладают тем же свойством асимметрии. «Ярче», «громче» и вообще сравнительные прилагательные также являются асимметричными.

Единство науки особенно очевидно в свете асимметричных отношений: «х предшествует у» и «у предшествует х» состоят из одних и тех же свойств, упорядоченных одним и тем же отношением временного порядка; в составляющих этих высказываний нет ничего, что отличало бы одно высказывание от другого. Предложения отличаются как взятые в целом, но не в их частях; именно это мы имеем в виду, когда говорим о предложении как единстве, целостности.

В этом месте, чтобы избежать недоразумения, важно вспомнить, что слова являются универсалиями1. В двух произнесениях предложений «х предшествует у» и «у предшествует х» два символа «х» не тождественны, то же самое касается двух символов «у». Пусть 8г и 52 будут собственными именами этих произнесений предложений; пусть X1 и X2, будут собственными именами двух произнесений «х», 71 и У2 — двух произнесений «у», и Р1, Р2 — двух слов «предшествует». Тогда S1 состоит из трех произнесений Х1, Р1, Y1 именно в таком порядке, а 52 состоит из трех произнесений У2,Р2,Х2 именно в таком порядке. Порядок в каждом из случаев является фактом истории столь же определенным и неизменяемым, насколько незыблем факт, что Александр жил раньше Цезаря. Когда мы обнаруживаем, что порядок слов может быть изменен, что мы можем сказать: «Цезарь убил Брута» так же легко, как «Брут убил Цезаря», мы склонны думать, что слова являются такими вещами, которые могут распола-

1 Из сказанного не следует существование универсалий. Утверждается только то, что статус слова, противопоставляемого упоминаемым им конкретным примерам, является тем же самым, что у собаки как таковой, противопоставляемой различным конкретным собакам.

36

Предложения, синтаксис и части речи

гаться по-разному. Но это ошибка: слова — это абстракции, и вербальные произнесения могут иметь лишь тот порядок, который слова реально имеют. Хотя жизнь произнесений коротка, они живут и умирают, но не способны к воскрешению из мертвых. Все имеет то расположение, какое имеет, и не способно к изменению расположения. Мы не хотим мыслить без нужды педантично и поэтому отметим, что ясность в данном вопросе необходима для понимания возможности. Мы говорим, что возможно говорить как то, что «Брут убил Цезаря», так и то, что «Цезарь убил Брута», и мы не осознаем, что сказанное полностью аналогично тому факту, что один мужчина может находиться слева от женщины в одном случае, а другой мужчина находиться справа от другой женщины в другом случае. Пусть β— класс вербальных произнесений, представляющих произнесенное слово «Брут»; пусть к — класс вербальных произнесений, представляющих произнесенное слово «убил»; и пусть 7 — класс вербальных произнесений, представляющих произнесенное слово «Цезарь». Тогда сказать, что можно говорить или «Брут убил Цезаря» или же «Цезарь убил Брута», значит сказать, что (1) существуют события х, Р, у, такие, что x — член β, Ρ — член к, у — член γ, х непосредственно предшествует Ρ и Ρ непосредственно предшествуету (2) существуют события х', Р',у', выполняющие названные выше условия относительно членства в β, κ, γ, но такие, что у' непосредственно предшествует Р' и Р' непосредственно предшествует х'. Мы утверждаем, что во всех возможных случаях существует субъект в виде переменной, выполняющей некоторое условие, которое выполняют многие значения переменной, причем некоторые из этих значений удовлетворяют дополнительному условию, в то время как остальные — нет. В таком случае мы говорим, что это «возможно», подразумевая, что субъект может удовлетворять названному дополнительному условию. В символическом выражении, если «φχ и ψχ» и «φχ и не-^ос» оба истинны для подходящих значений х, тогда, при заданности φχ, ψχ — возможно, но не необходимо. (Иногда различают эмпирическую и логическую необходимость, но мы не желаем входить в обсуждение этого вопроса.)

37

Предложения, синтаксис и части речи

Следует отметить еще одно обстоятельство. Когда мы говорим, что предложения «хРу» и «у? х» (где P — асимметричное отношение) несовместимы, символы «х» и «у» являются универсалиями, поскольку в нашем высказывании присутствуют два примера каждого из них; но они должны быть именами отдельных предметов. «День предшествует ночи» и «Ночь предшествует дню» — эти высказывания оба истинны. В таких случаях отсутствует логическая однородность между символом и его значением: символ является универсалией, в то время как значение его — отдельный предмет. Такого рода логическая неоднородность приводит к недоразумениям. Все символы относятся к одному логическому типу: они являются классами сходных произнесений, сходных звуков, сходных форм, но их значения могут быть произвольного типа или же неопределенного типа, как значение самого слова «тип». Отношение символа к его значению необходимо варьируется в зависимости от типа значения, и данный факт крайне важен в теории символизма.

Имея теперь дело с недоразумениями, которые могут возникать, если говорить, что одно и то же слово может входить в два разных предложения, мы можем, следовательно, вольно обращаться с данным положением, так же как можем сказать, что «жирафу можно обнаружить в Африке и в зоопарке», и при этом не впасть в путаницу по поводу того, что истинно для какой именно жирафы.

В языке, подобном английскому, в котором порядок слов обязателен для значения предложения, мы можем описать суть несимметричных отношений следующим образом: если дано множество слов, пригодных для построения предложения, часто оказывается, что они пригодны для построения двух или более предложений, одно из которых истинно, а остальные ложны, причем эти предложения отличаются только порядком слов. Таким образом, значение предложения, по крайней мере в некоторых случаях, определяется упорядоченностью слов, а не их классом. В таких случаях значение предложения нельзя получить из собранных вместе значений нескольких слов. Когда индивидуум знает, кто такие Брут и Цезарь, что представляет собой убийство, он тем не менее не знает, кто кого

38

Предложения, синтаксис и части речи

убил, если слышит предложение «Брут убил Цезаря»1. Чтобы узнать это, ему требуется синтаксис в той же мере, что и словарь, поскольку форма предложения как целого привносит свой вклад в значение2.

Чтобы избежать ненужных длиннот, давайте предположим, что существует только устная речь. Тогда все слова подчиняются временному порядку, а некоторые слова утверждают временной порядок. Мы знаем, что если «х» и «у» — имена конкретных событий, то когда «х предшествует у» является истинным предложением, «у предшествует х» — является ложным. Наша нынешняя проблема заключается в следующем: можем ли мы сформулировать нечто эквивалентное сказанному выше, прибегая к терминам, касающимся не языка, а только событий? Может показаться, что мы имеем дело с характеристикой временных отношений, тем не менее когда мы пытаемся сформулировать, что эти характеристики собой представляют, мы вынуждены прибегнуть к формулировке характеристик предложений о временных отношениях. Причем все, что говорится о временных отношениях, в равной степени приложимо ко всем другим асимметричным отношениям.

Когда я слышу предложение «Брут убил Цезаря», я воспринимаю временной порядок слов. Если бы было не так, я не мог бы знать, что слышал указанное предложение, а не предложение «Цезарь убил Брута». Если утверждению временного порядка я предпосылаю предложения «"Брут" предшествовало "убил"» и «"убил" предшествовало "Цезарю"», я опять должен быть осведомлен о временном порядке слов в этих предложениях. Следовательно, мы должны знать временной порядок событий в случаях, в которых мы не утверждаем, что события имеют этот временной порядок, иначе мы впадем в бесконечный регресс. Что же мы осознаем в таком случае?

В этой связи можно предложить следующую теорию: когда мы слышим слово «Брут», имеется чувственный опыт, аналогичный

- 1 Поскольку в английском языке отсутствуют падежные окончания существительных, этот вымышленный индивидуум будет понимать данную фразу примерно так: «Брут, убил, Цезарь». — Прим. перев.

2 Иногда возможна с двусмысленность: ср.: «Сама муза породила Орфея». (В оригинале фраза, которая может быть понята и так, что Орфей породил музу. — Прим. перев.)