Бертран Рассел. Исследование значения и истины (стр. 7 )

Таким образом, эмпирический элемент возникает, когда мы объясняем полезность широты и долготы, но не при задании их определения. Широта и долгота связаны физическими законами с другими вещами, с которыми они не связаны логически. Эмпирическим является тот факт, что если мы можем видеть два местоположения, достаточно удаленных друг от друга, они не имеют одних и тех же широты и долготы; именно это мы естественно вьтра-

107

Собственные имена

жаем, когда говорим, что местоположение на земной поверхности однозначно определяется широтой и долготой.

Когда я говорю, что краснота может быть в двух местах сразу, я подразумеваю, что краснота может иметь к себе одно или более из тех пространственных отношений, которые, в соответствии со здравым смыслом, ни одна из «вещей» не может иметь в отношении себя. Краснота может быть справа от красноты или над краснотой в непосредственном визуальном поле, краснота может быть в Америке и в Европе, в физическом пространстве. Нам для физики необходимо нечто такое, что не может быть в Америке и Европе в одно и то же время; физика ничто не может считать «вещью», пока оно не занимает непрерывную пространственно-временную область, которую краснота не занимает. Даже более того: что бы ни занимало более чем одну пространственно-временную точку, должно, с позиций физики, быть делимым на меньшие «вещи». Наша цель, если возможно, сконструировать из качеств такие пучки с пространственно-временными свойствами, которые в физике требуются для «вещей».

Широта, долгота и высота не являются, конечно, прямо наблюдаемыми качествами, но они определимы в терминах качеств, поэтому можно не прибегать к иносказанию, а так и называть их качествами. Они, в отличие от красноты, имеют необходимые геометрические признаки. Если 0, çr h — широта, долгота и высота, мы обнаружим, что пучок (θ, φ, h) не может быть не севернее, не южнее, не западнее или восточнее, не выше и не ниже самого себя, в то время как краснота — может. Если мы определяем «местоположение» координатами (Θ, çt h), пространственные отношения будут обладать ожидаемыми характеристиками; если же мы определим «местоположение» с помощью качеств, подобных красноте и твердости, — то нет.

Достаточно о пространстве, давайте теперь рассмотрим время.

Касательно времени: мы желаем найти такие эмпирические объекты, относительно которых время было бы линейно упорядоченным; это означает, что мы желаем найти класс, определимый в терминах наблюдаемых объектов, такой что если х, у, ζ — члены класса, будем иметь:

108

Собственные имена

(1) χ не предшествует х;

(2) если χ предшествует уму предшествует z, тогда χ предшествует ζ;

(3) если χ не совпадает с у, то либо χ предшествует у, либо наоборот.

Мы могли бы для начала пренебречь третьим условием, которое применимо только к моментам времени, но не к событиям. Конструирование моментов времени как классов событий является проблемой, которую я рассмотрю как-нибудь в другой раз.

Что нам нужно, так это класс событий, обладающих временной однозначностью по аналогии с пространственной однозначностью широты, долготы и высоты.

Можно искусственно принять дату и время суток как установленные обсерваторией. Но в этом случае возможны ошибки; мы же хотели бы по возможности чего-нибудь менее искусственного.

Эддингтон использовал для этой цели второй закон термодинамики. Препятствием этому решению служит то, что закон принимает во внимание Вселенную как целое и может быть ложным, когда применяется к любому конечному ее участку; но ведь наблюдаемы только конечные участки. Коль скоро метод Эддингтона мог бы быть выполнен только всеведущим существом, он более-менее эмпирически неадекватен для нас.

Бергсоновская память, если бы кто-то мог поверить в нее, служила бы нашей цели наилучшим образом. В соответствии с берг-соновскими взглядами, ничто, узнанное по опыту, не забывается; следовательно, наши воспоминания раннего периода являются подклассом наших воспоминаний позднего периода. Мои суммарные воспоминания в различное время могут, следовательно, быть линейно упорядочены отношением принадлежности к классу, а время может быть линейно упорядочено корреляцией с суммарными воспоминаниями. Предположительно, память может быть использована для наших целей без признания того, что ничто не забывается, но я склонен сомневаться в этом. В любом случае память бесполезна в отношении геологического и астрономического време-

109

Собственные имена

ни, которое включает периоды, когда предположительно никакая память не могла существовать.

Прежде чем перейти к поиску класса событий, имеющих желаемые свойства, давайте рассмотрим чуть более внимательно, что именно мы предполагаем. Мы предполагаем, что существуют только качества, но не существуют мгновенные качества. Поскольку данный оттенок цвета может существовать в двух разных периодах, он может предшествовать самому себе; отсюда «предшествование» не является в общем случае асимметричным, но будет таковым в лучшем случае относительно специального вида качеств или пучков качеств. Нет логической необходимости в том, чтобы какой-либо подобный вид качеств существовал; если же он существует, то это — удачный эмпирический факт.

Многие писатели изображали историю циклической и утверждали, что нынешнее состояние мира рано или поздно повторяется. Как можно изложить данную гипотезу в свете наших взглядов? Мы должны будем сказать, что позднее состояние количественно тождественно с ранним состоянием, но мы не можем сказать, что данное состояние наступает дважды, поскольку из данного утверждения следует такая система датирования событий, которая делает невозможной рассматриваемую гипотезу. Ситуация будет аналогична той, когда человек совершает кругосветное путешествие: он не говорит, что пункт начала путешествия и пункт прибытия являются двумя различными, но в точности сходными местами; он говорит, что они — одно и то же место. Гипотеза, что история имеет циклический характер, может быть выражена следующим образом: формируем группу всех качеств, совпадающих по времени с данным качеством; в определенных случаях группа в целом предшествует самой себе. Или по-другому: в этих случаях каждая группа одновременных качеств, какой бы она ни была большой, предшествует самой себе. Подобная гипотеза не может считаться логически невозможной, коль скоро мы имеем дело только с качествами. Чтобы сделать ее невозможной, нам следовало бы предположить существование мгновенного субъекта качеств и утверждать, что этот субъект обладает самотождественностью, но не по

110

Собственные имена

своим отличительным признакам, а по пространственно-временному положению.

Тождество неразличимых, аналитически следующее из нашей теории, отвергается Витгенштейном и другими на основании того, что если даже α и b совпадают во всех свойствах, их все же остается два. Этим предполагается, что тождество неопределимо. Более того, в этом случае оказывается теоретически невозможной процедура перечисления. Предположим, нам желательно посчитать совокупность из пяти объектов А, В, С, Д, £, и еще предположим, что В и С — неразличимы. Из этого следует, что в момент счета В мы также посчитаем и С, и отсюда мы заключим, что было посчитано четыре объекта. Сказать про В и С, что их «реально» два, хотя они кажутся одним, значит сказать нечто такое, что совсем лишено смысла, если В и С полностью неразличимы. В самом деле, я бы отметил данное обстоятельство как достоинство отстаиваемой теории, делающее аналитическим тождество неразличимых.

А теперь давайте вернемся к поискам множеств качеств или групп качеств, которые обладают свойствами, требуемыми для построения линейно упорядоченного времени. Не думаю, что это может быть сделано без учета эмпирических законов; следовательно, это не может быть сделано с уверенностью. Но пока мы не заняты поиском логически неуязвимой достоверности, мы можем получить эмпирически приемлемые средства, выбрав то, что вначале было отвергнуто, например память или второй закон термодинамики. Не все причинные законы, которые нам известны, обратимы, а те, которые обратимы, не дают средств для датирования. Легко сделать часы, которые кроме часов и минут будут каждый день показывать число, на единицу большее, чем в предыдущий день. Таким способом можем создать комплекс качеств, который не повторится, по крайней мере пока продолжает существовать наша цивилизация. Больше этого мы не можем знать, хотя мы можем найти основания полагать, что в крупных масштабах строгое повторение ситуаций крайне невероятно.

Мой вывод: качества достаточны, и не требуется предполагать, что у них есть моменты. Случайно мы редуцировали к эмпиричес-

111

Собственные имена

кому уровню определенные свойства пространственно-временных отношений, которые угрожали стать синтетическим α priori общих истин.

С позиций теории познания имеется еще вопрос, на который следует ответить, прежде чем принимать рассматриваемую теорию. Он представляет часть более общего вопроса об отношении понятийной точности к чувственной размытости. Все науки используют понятия, которые в теории точны, но на практике более или менее размыты. «Один метр» был определен французским революционным правительством со всей возможной тщательностью: это расстояние между двумя метками на определенном стержне при определенной температуре. Но возникают две трудности: метки не являются точками, а температура не может быть определена точно. Или возьмем определения времени, скажем полночь по Гринвичу в конце декабря, 31,1900. (Английская общественность считала этот момент концом девятнадцатого века, хотя ей следовало бы использовать меридиан Вефлеема вместо Гринвичского). Полночь может быть определена только посредством измерений, скажем, хронометром; но ни одно наблюдение не является точным, т. е. существует конечный период времени, в течение которого любой хронометр, как кажется, указывает на полночь; более того, ни один хронометр не показывает в точности правильное время. Следовательно, никто не мог точно знать, когда закончился девятнадцатый век. Два взгляда могут быть приняты в этой ситуации: первый, согласно которому существовал точный момент времени, когда девятнадцатый век закончился, и второй, согласно которому точность иллюзорна, а точная датировка вообще концептуально невозможна.

Давайте приложим подобные воззрения к случаю с цветом, который более непосредственно касается нашей нынешней проблемы. Я предположил, что собственное имя должно быть дано каждому оттенку цвета, но оттенок цвета обладает тем же видом точности, что и точная дата или точный метр, и никогда не может быть определен на практике.

Существует формальная процедура, которая приложима ко всем тем случаям, когда мы ищем, — как вывести из чего-то данного в

112

Собственные имена

ощущениях понятие, обладающее точностью, которой нет у данности. Такая процедура позволяет перейти от неразличимости к тождеству. Пусть «5» обозначает «неразличимость». Тогда, если даны два цветовых пятна, можно наблюдать, что цветовой тон одного пятна находится в отношении S к другому. Можно, однако, доказать, что S не влечет тождества, поскольку тождество транзи-тивно, а 5 — нет. Другими словами, если заданы три оттенка цвета х, у, z, существующие в трех видимых пятнах, можно иметь xSy и ySz, но не xSz. Следовательно, χ не тождественен ζ, и отсюда у не может быть тождественным одновременно с χ viz, хотя он неотличим от них. Мы можем сказать, что χ и у тождественны только при условии, что xSz всегда влечет ySz, и наоборот. Точный оттенок цвета χ может теперь быть определен как цвет, общий всем пятнам у, которые таковы, что если что-либо неотличимо по цвету отх, неотличимо также по цвету от у, и наоборот, так что каждое пятно отличимо от обоих χ и у, или неотличимо ни от одного из них.

Таким путем определение точного оттенка некоторого цветного пятна редуцируется к собранию большого числа данных, каждое из которых может в принципе быть получено из наблюдения. Трудность теперь заключается не в отношении к какой-либо имеющейся данности, а в отношении к разнообразию данных. Наше определение предполагает, в его втором пункте, что каждое пятно цвета ζ может быть сравнимо с каждым у, который неотличим отх. Это оказывается практически невозможным, поскольку требует полного обозрения видимой Вселенной в настоящем, прошлом и будущем. Мы никогда не можем знать, что два пятна χ и у имеют один и тот же оттенок цвета. Хотя каждый уже наблюдавшийся нами ζ может находиться в отношении 5 либо к χ и у одновременно, либо ни к одному из них, всегда позже может быть найден новый ζ, для которого данное утверждение будет неверным. Итак, если «С» является именем точного оттенка цвета, ни одно суждение формы «С существует здесь» не может быть известным до тех пор, пока «С» не определено как «оттенок, существующий здесь».

Можно заметить, что подобные трудности существуют со всеми эмпирическими понятиями. Возьмем, например, понятие «чело-

113

Собственные имена

век». Если все этапы эволюции современного человека разложены перед нами, должны существовать такие особи, в отношении которых без колебаний можем сказать, что «это — человек», а в отношении других, что «это — не человек»; но должны существовать и промежуточные экземпляры, в отношении которых мы будем находиться в сомнениях. И ничто из того, что можно сделать в теории для уточнения наших определений человека, не устранит данной неопределенности. Фактически возможно, что на некотором этапе эволюции произошла крупная и внезапная мутация, которая оправдывает наше имя «человек» для всех последующих особей, но не для предшествующих им, и если так, то это просто счастливая случайность, хотя все равно промежуточные формы по-прежнему можно вообразить. Короче, каждое эмпирическое понятие обладает какой-либо размытостью, что видно на таких примерах, как понятия «высокий» или «лысый». Некоторый мужчина определенно высокий, другие определенно нет, но о мужчине промежуточного роста мы могли бы сказать: «Высокий? Да, мы полагаем, что так» или «Нет, мы не склонны считать его высоким». Такая же ситуация может быть обнаружена в большей или меньшей степени в отношении каждого эмпирического качества.

Наука состоит в значительной мере из средств для создания более точных понятий, чем понятия повседневной жизни. Степень точности, которой обладает понятие, позволяет дать ему количественное определение. Пусть «Р(х)>> означает «х обладает предикатом Р». Давайте обозревать все известные примеры вещей такого рода, от которых можно ожидать, что они обладают предикатом Р; предположим, что число таких вещей — п. Предположим далее, что в т таких случаев мы можем суверенностью утверждать, что «не-Р(х)>>. Тогда m/n представляет меру точности нашего понятия Р. Возьмем для примера измерение: истинность утверждения «длина данного стержня превышает метр или не достигает одного метра» может быть продемонстрирована научными методами только в крайне незначительном проценте случаев, но грубо сработанные методы сохраняют куда более высокий процент сомнительных случаев. А теперь возьмем утверждение «длина этого стержня равна одному

114

Собственные имена

метру». Оно никогда не может быть доказано, но не может быть и опровергнуто в тех случаях, когда не могло быть доказано наше предыдущее суждение. Итак, чем большую точность мы сообщаем понятию, тем чаще оно неприменимо и реже применимо. Когда же понятие абсолютно точное, оно никогда не может быть применимо.

Чтобы «метр» понимать как точное понятие, нам следует разделить все длины на три класса: (1) те, которые явно меньше метра; (2) те, которые явно больше метра; (3) те, которые не принадлежат к этим двум классам. Мы можем, однако, предпочесть «метр» в качестве неточного понятия; тогда метр будет означать «любую длину, которая существующими научными методами неотличима от стандартного метра». В этом случае мы можем иногда сказать: «Длина этого стержня составляет один метр». Но истина того, что мы говорим, будет теперь зависеть от существующей техники; совершенствование измерительной аппаратуры может превратить наше высказывание в ложное.

Все, что было сказано про длину, приложимо mutatis mutandis1 к оттенкам цвета. Если цвета определяются длиной световых волн, аргумент по поводу длины применим слово в слово. Во всех отношениях очевидно, что фундаментальным эмпирическим понятием является неразличимость. Технические средства могут ослабить, но не устранить полностью неточность, присущую данному понятию.

Давайте скажем так: цвет данного пятна может быть назван «С». Тогда цвета других пятен подразделяются на два класса: (1) те, о которых мы знаем, что они не-С; (2) те, о которых мы не знаем, что они не-С. В целом назначение методов уточнения состоит в том, чтобы сделать второй класс настолько малым, насколько это возможно. Но никогда не достичь положения, в котором мы бы знали, что член второго класса должен быть тождественным С; все, что мы в состоянии сделать, так это образовать второй класс из цветов, все более и более подобных С.

В итоге мы приходим к следующему утверждению: я даю имя «С» пятну цвета, которое я вижу в визуальном положении (θ, φ); а имя «С'» — цвету в (ff, φ). Может быть так, что С и С' — различимы,

1С соответствующими изменениями (лат.) — Прим. перев.

115

Собственные имена

тогда они определенно различные цвета. Может быть так, что они неразличимы, но существует цвет С", отличимый от одного из упомянутых цветов, но неотличимый от другого; в этом случае С и С' также определенно различны. Наконец, возможно, что каждый известный мне цвет либо отличим от С и С'; либо неотличим от них; в этом случае С и С' могут быть тождественны, т. е. «С» и «С'» могут быть двумя именами одной и той же вещи. Но поскольку нам никогда неизвестно, обозрели мы все цвета или нет, мы никогда не можем быть уверены, что С и С' — тождественны.

Сказанное дает ответ на вопрос по поводу отношения понятийной точности к чувственной размытости.

Остается еще изучить возможные возражения нашей теории, вытекающие из того, что мы называем «эгоцентрическими подробностями». Это будет сделано в следующей главе.

116

ГЛАВА VII

ЭГОЦЕНТРИЧЕСКИЕ ПОДРОБНОСТИ

Слов А, о которых пойдет речь в этой главе, таковы, что их значение связано с говорящим. Таковы слова: это, то, я, ты, здесь, там, сейчас, тогда, прошлое, настоящее, будущее. Время в глаголах также должно быть включено в этот список. Не только фраза «мне жарко», но также «Джону жарко» имеет только тогда определенное значение, когда известно время произнесения данного утверждения. То же самое применимо к фразе «Джону было жарко», которая означает, что «ощущение жара1 Джоном предшествовало текущему моменту», и так изменяет свое значение вместе с изменением настоящего времени на прошедшее.

Все эгоцентрические слова могут быть определены в терминах «этого». Так, «я» означает «биографию этого»; «здесь» означает «место этого», «сейчас» означает «время этого» и т. д. Мы можем, следовательно, ограничить наше исследование «этим». Вряд ли так же легко взять в качестве фундаментальных другие эгоцентрические слова, а затем определить «это» в их терминах. Возможно, если дать имя для «я-сейчас» как противоположного «я-тогда», то такое имя может заменить «это»; но ни одно слово обычной речи не выглядит способным заменить его.

1В оригинале — придуманное автором слово «hotness», которое буквально означает «жаркость», но по смыслу соответствует ощущению жара. — Прим. перев.

117

Эгоцентрические подробности

Прежде чем приступить к более трудным вопросам, давайте убедимся, что ни одна эгоцентрическая подробность не входит в язык физики. Физики рассматривают пространство-время беспристрастно, как мог бы его рассматривать Бог; не существует как в восприятии, пространственно-временной области, которая была бы особенно теплой, близкой и яркой, окруженной по всем направлениям постепенно возрастающей темнотой. Физик не скажет: «Я вижу стол», но, подобно Нейрату1 или Ю. Цезарю: «Отто видел стол»; он не скажет: «Сейчас видно метеор», но скажет: «Метеор было видно в 8 часов 43 мин. по Гринвичу», и в этом утверждении слово «было» предполагается не содержащим грамматического времени. Нет вопроса о том, что нементальный мир может быть полностью описан без употребления эгоцентрических слов. Но определенно и большая часть того, что желает сказать психология, тоже может быть сказана без них. Есть ли в таком случае какая-нибудь нужда в этих словах? Или все может быть сказано без них? Этот вопрос — нелегкий вопрос.

Прежде чем мы сможем его исследовать, нам требуется по возможности установить, что подразумевается под словом «это» и почему эгоцентрические подробности были признаны пригодными.

Слово «это» предстает как имеющее признаки собственного имени в том смысле, что попросту обозначает объект, ни в какой мере не характеризуя его. Можно было бы подумать, что «это» приписывает объекту свойство направленности на него внимания, но думать так было бы ошибкой: многие объекты во многих случаях привлекают внимание, но в каждом случае только один из них представляет это. Можно сказать: «это» означает «объект этого акта внимания», но, очевидно, данное выражение не является определением. «Это» является именем, которое мы даем объекту, попавшему в сферу нашего внимания, но мы не можем определить «это» как «объект, к которому сейчас привлечено мое внимание», поскольку «я» и «сейчас» включают в себя «это»2.

1 См. гл. X.

2 Если взять «я-сейчас» как фундаментальное, возникнут те же самые проблемы, что и в отношении «этого».

118

Эгоцентрические подробности

Слово «это» не означает: «То, что является общим у всех объектов, успешно называется "этим"», поскольку в каждом случае, когда слово «это» используется, существует только один объект, к которому оно применяется. «Это», очевидно, является собственным именем, которое применяется к различным объектам в каждом из двух случаев, когда оно применяется, и тем не менее никогда не бывает двусмысленным. Оно непохоже на имя «Смит», которое применяется ко многим объектам, но всегда к каждому из них в отдельности; имя «это» применимо только к одному объекту в некоторый момент времени, и когда оно начинает применяться к новому объекту, оно утрачивает приложимость к старому.

Мы можем сформулировать нашу проблему следующим образом. Слово «это» является таким словом, которое имеет, β некотором смысле, константное значение. Но если истолковывать его как обычное имя, оно не может иметь ни в каком смысле константное значение, поскольку имя означает просто то, что оно обозначает, а обозначенное «этим» непрерывно изменяется. С другой стороны, мы истолковываем «это» как скрытую дескрипцию, например, как «объект внимания». Тогда «это» будет применяться ко всему тому, что всегда является «этим», хотя на самом деле данное местоимение никогда не применяется более чем к одной вещи в любой момент времени. Любая попытка избежать подобных нежелательных обобщений включает тайное повторное введение «этого» в определяющее выражение.

(Существует тем не менее другая проблема с «этим», которая связана с субъектом собственных имен и, на первый взгляд, бросает тень на выводы предыдущей главы. Если мы посмотрим одновременно на два пятна данного цвета, мы скажем: «Это и то в точности совпадают по цвету». У нас нет никаких сомнений, что одно из них является этим, а другое — тем; ничто не убедит нас, что два объекта являются одним. Но здесь, однако, заключена головоломка, которая легко разгадывается. То, что мы видим, не просто пятно цвета, но пятно в заданном визуальном направлении. Если «это» подразумевает «пятно в таком-то направле-

119

Эгоцентрические подробности

нии», а «то» — «пятно в таком-то другом направлении», эти два комплекса оказываются различными, и нет никаких оснований полагать, что сам по себе цвет оказывается двояким.)

Итак, является «это» именем, дескрипцией или общим понятием? Любой из ответов вызывает возражения.

Если мы относим «это» к именам, мы остаемся с проблемой объяснения, на основе какого принципа мы решаем, что конкретно «это» именует в различных случаях. Существует много мужчин, носящих имя «Смит», но они не обладают никаким свойством «смитности»; в каждом случае мужчина получил такое имя произвольно, по соглашению. (Правда, имена обычно наследуют, но имя может быть присвоено и односторонним решением. Имя человека представляет нечто законное, чем он публично заявляет о своем желании так называться.) Но непроизвольное соглашение ведет нас к тому, чтобы называть вещь «этим», когда мы захотим, или же прекращать называть ее так в последующих | случаях, когда опять будем упоминать данную вещь. В описанном отношении слово «это» отличается от обычных собственных имен.

Похожие трудности возникают, если считать «это» дескрипцией. Она> конечно, может значить «то, что я отмечаю сейчас», но подобное понимание только переносит проблему на «я-сейчас». Мы согласны выбрать «это» в качестве фундаментальной эгоцентрической подробности, поскольку любое другое решение оставит нас точно с теми же проблемами. Ни одна дескрипция, не включающая каких-либо эгоцентрических подробностей, не могла бы иметь особого свойства «этого», а именно быть приложи-мой в каждом случае ее употребления только к одной вещи, а к различным вещам — только в различных ситуациях.

В точности такие же возражения выдвигаются против попытки определить «это» как общее понятие. Если «это» является общим понятием, оно имеет примеры, каждый из которых всегда является его примером, а не только в один какой-нибудь момент. Очевидно, что общее понятие для «этого» имеется, а именно

120

Эгоцентрические подробности

«объект внимания», но требуется кое-что еще кроме общего понятия для обеспечения временной неповторимости «этого».

Может показаться, что в чисто физическом мире не найти никаких эгоцентрических подробностей. Но подобная мысль не является точным выражением истины хотя бы потому, что в чисто физическом мире вообще не бывает слов. Подлинная же истинность заключается в том, что «это» зависит от отношения пользователя словом к объекту, для которого предназначено данное слово. Я не хочу вводить на рассмотрение «разум». Может быть сконструирована машина, которая использовала бы слово «это» корректно; она могла бы говорить: «это — красное», «это — голубое», «это — полицейский» в подходящих ситуациях. В случае подобной машины слово «это» является бесполезным дополнением к последующему слову или словам; машина может быть сконструирована и так, чтобы сказать: «абракадабра — красная», «абракадабра — голубая» и т. д. Если бы наша машина сказала позже, что «то было красным», она бы приблизилась к емкости человеческой речи.

Давайте предположим, что наша машина обладает этой дополнительной емкостью. Предположим, далее, что красный цвет, падающий на нее, приводит в действие механизм, который заставляет вначале сказать: «это — красное», а затем, после завершения различных внутренних процессов, «то было красным». Мы можем описать обстоятельства, при которых машина говорит «это», а при каких «то»; она говорит «это», когда вначале внешняя причина действует на нее, и говорит «то», когда начальный эффект привел к определенным дополнительным процессам в машине. Мы уже знакомы с автоматами, которые играют в гольф за опущенную монету; монета запускает процесс, который продолжается определенное время. Очевидно, было бы возможным для процесса начинаться с того, что машина говорила бы: «Это — пенни», а заканчиваться фразой: «То был пенни». Нам думается, что рассмотрение такой искусной игрушки позволит устранить посторонние проблемы.

121

Эгоцентрические подробности

Работа машины позволяет описать обстоятельства, при которых люди говорят «это есть» или «то было». Словесная реакция на стимул может быт непосредственной или отсроченной. Когда она непосредственная, центростремительные токи текут в мозг и оттуда продолжаются в афферентных нервах, пока не подействуют на соответствующие мышцы и не произведут предложение, начинающееся с «этого». Когда же реакция отсроченная, афферентный импульс поступает в некоторый источник и продуцирует эфферентный импульс только в ответ на некоторый новый стимул. Эфферентный импульс в этом случае не является в точности таким же, как в предыдущем, и продуцирует слегка другое предложение, а именно такое, которое начинается словами «то было».

Мы возвращаемся к минимальной и другим причинным цепочкам. Минимальная причинная цепочка в этой связи — самая короткая возможная цепочка из стимулов за пределами мозга, ведущая к словесному ответу. Другие причинные цепочки всегда включают какие-нибудь дополнительные стимулы, вызывающие отложенный эффект предшествующего стимула, который выпускает на волю и производит отсроченный словесный ответ. В случае минимальной причинной цепочки мы говорим: «Это есть», а в случае более длинной говорим: «То было». Все это, конечно, слишком схематично, чтобы относиться к подлинной психологии, но кажется достаточным, чтобы решить наши трудности с принципом рассмотрения эгоцентрических подробностей.

Давайте расширим это утверждение. Когда бы мы ни произносили слово «кошка», мы делаем так — вообще говоря — потому, что кошка воспринимается или воспринималась нами. (Ограничения на это утверждение могут не приниматься во внимание). Если мы поступаем так, потому что кошка была воспринята, этот прошлый факт не составляет всей причины нашего произнесения слова «кошка»; должны быть также и сиюминутные стимулы. Итак, восприятие и воспоминание, которые используют слово «кошка», не являются результатами в точности сходных причин. У человека с подходящим образом развитыми языковыми привычками действия также не будут в точности похожими; дей-

122

Эгоцентрические подробности

ствие восприятия начинается со слов «это есть», а действие воспоминания — со слов «то было».

Итак, различие между предложением, начинающимся со слов «это есть» и тем, что начинается со слов «то было», лежит не в их значении, но в их причинной обусловленности. Два таких предложения, как «Декларация независимости была принята в 1776 г.», произнесенное нами, и «Декларация независимости принимается в этом, 1776 г.», которое мог бы произнести Джеф-ферсон, имеют в точности одно и то же значение, но из первого следует косвенная причинная обусловленность, в то время как последнее обусловлено настолько непосредственно, насколько это возможно.

Позволительно возразить, что многие утверждения о настоящем в той же мере опосредованы, что и утверждения о прошлом. Если мы говорим «Финляндия подвергается нападению», мы поступаем так, во-первых, потому, что мы помним прочитанное в газете, а во-вторых, мы приходим к выводу, что нападение, очевидно, не прекратилось за последние несколько часов. Но такое употребление настоящего времени оказывается производным и выводным, включающим причинные законы, посредством которых знание о настоящем получают из знания о прошлом. Такое «настоящее», какое здесь используется, не является «настоящим» в психологическом смысле; оно не представляет собой чего-то «представленного на рассмотрение». Это «настоящее» понимается в физическом смысле, то есть как нечто такое, что в физическом времени является современником психологического «настоящего». «Настоящее» и «прошедшее» являются первичными психологическими терминами в том смысле, что включают различные причинные связи между говорящим и тем, что он говорит; любое другое употребление этих терминов определимо в терминах первичного их употребления.

Объясняет ли изложенная теория употребление слова «я»? Мы сказали в начале данной главы, что «я» может быть определено в терминах «этого»: «я» является биографией, к которой принадлежит «это». Но хотя мы и объяснили употребление слова «это»

123

Эгоцентрические подробности

лишь благодаря тому, что лишили данное слово всяческого значения в изоляции, само по себе. Следовательно, мы не можем быть уверены, что предложенное выше определение «я» имеет смысл отстаивать.

Если наша теория «этого» правильная, мы имеем дело со словом, в котором не нуждается полное описание мира. Мы желаем доказать, что те же самые выводы справедливы в отношении «я» и других эгоцентрических слов.

Слово «я», коль скоро оно прилагается к чему-то, что продол - «. жает существовать определенный период времени, может быть выведено из фразы «Я-сейчас», упорядочивающей события, связанные с «Я-сейчас» определенными причинными связями. Фраза, которую следует рассматривать, это «я есть», которая может быть заменена фразой «Я-сейчас есть», где связка «есть» может считаться вневременной.

Очевидно, что связь между «я-сейчас» и «это» очень тесная. «Я-сейчас» обозначает множество событий, а именно все те события, которые происходят со мной в данный момент. «Это» обозначает некоторое из этих событий. «Я», как противостоящее «я-сейчас», может быть определено причинной связью с «этим», точно так же, как с «я-сейчас»; ведь мы можем обозначать как «это» только нечто, испытываемое нами в настоящий момент.

По причинам, которые станут более понятными в следующих главах, мы полагаем, что фраза «Я есть» может быть всегда заменена фразой «Это есть», или наоборот. Какая из этих двух фраз используется нами, зависит от случая или пристрастия. Мы предпочитаем говорить «Мне жарко», а не «Вот это — жара», если нам « стало жарко от тренировки, а не от окружающей температуры. Ц Но когда мы идем в машинную часть корабля, мы произносим фразу: «Уф! Здесь жарко», которая (грубо говоря) эквивалентна фразе «Вот это жара». Мы говорим: «Это — кошка», и намерены сделать высказывание о чем-то, что не просто часть нашей собственной биографии. Но если слово «это» применяется так, как задумано, к чему-то, что непосредственно испытываем, возможно применять данное слово только к нашему собственному вос-

124

Эгоцентрические подробности

приятию кошки, но не к кошке как объекту внешнего мира. Так что мы должны говорить: не «Это — кошка», а «Это — такой результат восприятия, который ассоциируется нами с кошками», или «это — результат восприятия кошки». Данная фраза, в свою очередь, может быть заменена на фразу: «Я-воспринимающий кошку», которая характеризует наше состояние и является истинной в точности в тех же случаях, в которых мы испытываем искушение (грубо говоря) сказать: «Это — кошка», и в которых мы оправданно говорим: «Это — результат восприятия кошки». Что мы непосредственно знаем, когда говорим: «Это — кошка», является нашим состоянием, жара.

Итак, в каждом утверждении, содержащем «это», мы можем подставить «что я-сейчас отмечаю», и в каждом утверждении, содержащем «я-сейчас», можно подставить «что сосуществует с этим».

Отсюда следует: что может быть сказано об «этом», в равной степени применяется к «я-сейчас»; что отличает «я-сейчас» от собственного имени ни в коей мере не устанавливается предложением, содержащим «я-сейчас»; это различие представляет собой только выражение причинной связи между тем, что сообщается, и процессом его сообщения.

Слово «вы» включает другие трудности, чем рассмотренные характеристики эгоцентрических подробностей; эти трудности будут рассмотрены в последующих главах. В той мере, в какой это касается наших настоящих проблем, достаточно отметить, что «вы» всегда определено отношением к некоторому результату восприятия в настоящем, который в данный момент является «этим». В итоге объяснение «этого» также объясняет «вы» настолько, насколько объясняемые трудности относятся к трудностям с эгоцентрическими подробностями.