Бертран Рассел. Исследование значения и истины (стр. 13 )

Предложенная теория полностью независима от любого истолкования понятий истинности и ложности.

В одном важном аспекте рассмотренная теория еще не полна; она не дает ответа, что общее должно иметься у двух состояний,

214

Значимость предложений

чтобы они были примерами одного и того же мнения. Когда вербальные привычки достаточно развиты, мы можем сказать, что два состояния являются примерами одного и того же мнения, если они могут быть выражены одним и тем же предложением. Возможно, только следующее определение является каузальным: два состояния являются примерами одного и того же мнения, когда они причинно обусловливают одно и то же поведение. (У тех, кто владеет языком, оно включает поведение, проявляющееся в произнесении определенного предложения.) Я не вполне удовлетворен адекватностью каузального определения, но, не имея возможности предложить лучшую альтернативу, попробую принять его.

в) Синтаксис и значимость1

В НАСТОЯЩЕМ разделе мы предлагаем рассмотреть возможность построения логического языка, в котором психологические условия значимости, рассмотренные в предыдущей части, переведены в строгие синтаксические правила.

Начиная со словаря, полученного из восприятия, и с предложений, выражающих суждения восприятия, я дам определение семейства значимых предложений, определенных их синтаксическим отношением к первоначальному словарю и суждениям восприятия. Когда это семейство определено, мы можем рассмотреть вопрос, могут ли содержаться в адекватном языке все значимые предложения и не содержаться никакие другие.

Первоначальный объектный словарь состоит из имен, предикатов, отношений таких, что все они имеют остенсивные определения. Теоретически отношения могут устанавливаться между любым конечным числом терминов; нам нет нужды исследовать, каково возможное наибольшее число терминов в предложении, выражающем тот реляционный факт, который мы в действительности воспринимаем. Все слова, необходимые для объектного словаря, имеют остенсивные определения; слова со словарными определениями теоретически излишни. Объектный словарь можно расши-

1 Читатель, не интересующийся математической логикой, может с легкостью пропустить этот раздел.

215

Значимость предложений

рить в любой момент в результате новых опытов; например, если вы в первый раз едите плавники акулы, вы можете дать имя их вкусу.

Предложения, характеризующие опыты, таковы, какие мы рассмотрели в главе III. Они часто, хотя возможно и не всегда, скомпонованы из единственного отношения или предиката совместно с подходящим числом имен. Такие предложения выражают «суждения восприятия». Они образуют базис, на котором строятся наши синтаксические конструкции.

Пусть Rn (at, α2, α3... ап)будет предложением, выражающим суждение восприятия, которое содержит одно π-местное отношение Rn и π имен αα, α2, α3... αη. Тогда мы задаем правило подстановки: предложение остается значимым, если все или некоторые имена замещены произвольными другими именами, a Rn замещается произвольным другим η-местным отношением. Таким путем мы получаем из суждений восприятия определенное собрание значимых предложений, которые назовем атомарными предложениями.

Могут возразить, что это правило позволит образовывать бессмысленные предложения, вроде «Звук тромбона — голубой». С учетом моей теории имен это означает утверждать тождество двух объектов, имеющих разные имена. Я бы сказал, что приведенное предложение не бессмысленно, а ложно. Я хотел бы включить в суждения восприятия такие предложения, как «Красное отличается от синего»; аналогично, если s — имя качества звука тромбона, «5 отличается от голубого» может быть суждением восприятия.

Поскольку мы имеем дело с искусственным языком, то, конеч-но, возможно снабдить конвенциональной значимостью предло-жение, неимеющее естественной значимости, при условии что мы сможем избежать опасности противоречия. Предложения, не обладающие естественной значимостью, очевидно, не обладают и естественной истинностью. Поэтому мы можем снабдить ложной значимостью, как в случае предложения «Этот лютик — голубой», каждое предложение (не содержащее слова «нет»), которое мы желали бы включить в суждения восприятия, но которое естественным образом не имеет значимости. Где это касается атомарных предложений, там нет опасности возникновения противоречия; поэто-

216

Значимость предложений

му, если правило подстановки сомнительно в других случаях, его правильность может быть сохранена по соглашению. Соответственно, нет причин отказываться от него.

Следующее правило образования предложений может быть названо соединением. Данное предложение может отрицаться; два данных предложения могут соединяться при помощи операций «или», «и», «если — то», «если — то нет» и так далее. Такие предложения называются «молекулярными», если они образованы в результате соединения атомарных предложений применением любого конечного числа операций. Истинность или ложность молекулярного предложения зависит только от его «атомов».

Все молекулярные предложения могут быть определены в терминах одной операции. Если «р» и «g» — произвольные два предложения, то «р|д» (читается «р-штрих-g») означает «р и с не истинны одновременно», или «р и g — несовместимы». Затем мы определяем «не-р» как «р|р», т. е. «р несовместимо ср»; «р или g» как «(p|p)|(g|g)», т. е. «не-р несовместимо с не-g»; «р и g» как «(p|g)|(p|g)», т. е. «р и g не являются несовместимыми». Отправляясь от атомарных суждений и используя правило, согласно которому произвольные два предложения могут быть соединены «штрихом», образуя новое предложение, мы получаем семейство «молекулярных суждений». Все сказанное известно логикам как логика функций истинности.

Следующая операция — обобщение. Если дано предложение, содержащее имя «а» или слово «R», обозначающее отношение или же предикат, мы можем построить новое предложение двумя способами. В случае имени «а» мы можем сказать, что всё предложения, которые получаются в результате подстановки другого имени на место «а», являются истинными, или же можем сказать, что по крайней мере одно такое предложение истинно. (Я должен повторить, что не затрагиваю выводных истинных предложений, а рассматриваю только синтаксически правильно построенные предложения безотносительно к их истинности или ложности.) Например, из предложения «Сократ — человек» мы получаем с помощью этой операции, два предложения: «Каждый является человеком» и

217

Значимость предложений

«Некоторые являются людьми» или, как это может быть перефразировано, «"х — человек" — всегда истинно» и «"х — человек" — иногда истинно». Переменной «х» позволяется принимать все те значения, при которых предложение «х — человек» будет значимым, т. е., в данном случае, все значения на собственных именах.

Когда мы обобщаем отношение R (скажем, бинарное отношение) процесс является тем же самым, разве что подставленная на место отношения переменная «S» принимает значения, ограниченные бинарными отношениями, чтобы сохранить условие значимости. Рассмотрим, например, мнение, что у людей все должно быть общим. Если я согласен с данным наставлением, это означает, что если х — произвольный человек, a R — произвольное бинарное отношение, то я имею отношение 1? к х. Другими словами, каждое предложение формы: «Если х — человек, мы имеем отношение R к х» является истинным. Или рассмотрим высказывание «Никакие два человека не являются такими, что между ними нет никакого отношения». Это значит, что если х и у — люди, то некоторое предложение формы «х находится в отношении R к у» — истинно. Это означает, что каждое предложение формы «если х и у — люди, некоторое предложение формы «"х находится в отношении R к у" — является истинным» — является истинным.

Можно заметить, что отношения, которые упоминаются в вышеприведенных обстоятельствах, будь то константы или переменные, являются интенсиональными, а не экстенсиональными отношениями.

Предложения, в которых используется обобщение предикатов, часто встречаются в обычной речи. Примером являются предложения: «Наполеон обладал всеми качествами великого полководца» и «Елизавета имела добродетели ее отца и деда, но не имела их пороков». (Я не соблюдаю исторической точности в наших иллюстрациях.)

По причинам, которые проявятся в главе XIX, назову атомистической иерархией предложений семейство предложений, полученных из атомарных суждений восприятия с помощью трех операций: подстановки, соединения и обобщения.

218

il

Значимость предложений

Важный вопрос — может ли данная иерархия конституировать «адекватный» язык, т. е. такой, в который было бы переводимо любое высказывание любого языка. Этот вопрос состоит из двух частей: первая — можем ли мы удовлетвориться атомарными предложениями как базисом языковой структуры? вторая — можем ли мы удовлетвориться именами, предикатами, бинарными отношениями и т. д. как единственными нашими переменными или же нам понадобятся переменные других видов? Первый из этих вопросов будет обсуждаться в главах XIX и XXIV. Второй, связанный с обобщением и нужный при решении парадоксов, необходимо обсудить сейчас.

Обобщение порождает намного больше трудных проблем, чем подстановка и соединение. Главный вопрос, который должен быть обсужден в этой главе, таков: достаточно ли для математической логики обобщения, определенного так, как это сделано выше? Или же мы нуждаемся в переменных тех видов, которые неопределимы приведенными выше способами?

Прежде всего заметим, что если «каждое предложение формы /(х) является истинным» или «некоторое такое предложение является истинным», должно иметь какую-либо определенную значимость, то область значений «х» должна быть вполне определенной. Если мы имеем какую-либо внешнюю область значений, таких как люди или натуральные числа, это следует оговорить. Так, «Все люди — смертны» не может быть проинтерпретировано как «Все предложения формы «"х — смертен" являются истинными, где возможная область значений х — люди», поскольку данное выражение невыводимо из одной только функции «х — смертен»1. Единственный путь, которым «все предложения формы "/(х)" — истинны» может быть выведено из этой функции, это позволить х принимать все значения, при которых «/(х)» является значимой. Настолько, насколько мы ограничиваем себя именами и отношениями в качестве переменных, правило подстановки обеспечивает то, что нужно в этом случае.

1 В главе XVIII мы разработаем теорию общих мнений, которая могла бы показаться противоречащей тому, что сказано выше. Но противоречие только кажущееся, поскольку здесь, в отличие от главы XVIII, наши проблемы являются исключительно синтаксическими.

219

Значимость предложений

Однако мы нуждаемся с самого начала для математической логики в ином сорте переменных, а именно в переменных суждениях. Мы хотели бы иметь возможность сформулировать закон непротиворечия и закон исключенного третьего, т. е. сказать, что «ни одно суждение не может быть одновременно истинным и ложным» и «каждое суждение либо истинно, либо ложно». Это значит сказать, что «каждое предложение формы "ложно, что p одновременно истинно и ложно" — истинно» и «каждое предложение формы "р — либо истинно, либо ложно" — истинно». В этих случаях условия значимости требуют, чтобы «р» было предложением (или суждением), но, prima facie, не содержит каких-то других ограничений на «р». Беспокойство вызывает то, что мы, кажется, имеем заданные предложения, которые указывают на все предложения, и, значит, также на самих себя.

В более общем виде, если f(р) — пропозициональная функция от пропозициональной переменной р, тогда выражение «каждое суждение формы f(p) — истинно», если оно допускается, также является суждением. В таком случае является ли оно возможным значением переменной p в «f(р)»? Если да, тогда в целую совокупность значений переменной р включаются значения, определенные в терминах этой совокупности. Из этого следует, что любое собрание суждений, рассматриваемое в качестве целой совокупности значений р, следует признать неправильным, поскольку существует другое значение р, определенное в терминах данной совокупности, а оно изменяется вместе с изменением совокупности. Ситуация аналогична той, с которой столкнулся Журденовский китайский император в истории с набором ящиков1. Этот император попытался разместить все наборы ящиков в одной комнате. Наконец он, как полагал, достиг желаемого. Однако его премьер-министр обратил внимание на то, что сама комната образует новый набор ящиков. И хотя император отрубил премьеру голову, он уже никогда больше не улыбался.

Таким образом, переменные суждения создают трудности, которые приходят в голову в связи с парадоксом лжеца1. Я предпола-

1 Имеется в виду пьеса Мольера «Мещанин во дворянстве». — Прим. перев. 220

Значимость предложений

таю, что переменные суждения только тогда законны, когда они являются сокращением именных переменных и переменных отношений. Пусть «р» — переменная, которая может стоять на месте любого предложения, построенного с помощью трех наших правил подстановки, соединения и обобщения. Тогда мы можем сказать, что «каждое предложение формы f(р) истинно» — это не одно новое предложение, а конъюнкция бесконечного числа предложений, переменные которых не являются предложениями.

С этой целью переходим к дальнейшим пояснениям. Прежде всего интерпретируем высказывание, что если «р» — атомарное предложение, тогда «f(р)» — истинно. В другой, эквивалентной формулировке: какие бы возможные значения ни принимали R^ и x1,f{R1 (х1)}является для этих значений истинной; какие бы возможные значения ни принимали R2, хг и x?,f{R2 (хг, х2)} является для этих значений истинной, и т. д. Здесь единственными переменными являются переменные х-ов и Я-ов.

А теперь переходим к случаю, когда «р» — молекулярное предложение. Будем утверждать, что для всех возможных значений х-

OB, y-OB, R и S

f{5(x1,x2...xm)|S(y1,y2...yn)}

является истинным; и мы перейдем к похожим утверждениям, когда аргумент для f содержит необязательно один штрих, но любое конечное их число. Таким образом, мы проинтерпретировали утверждение, что «f(р)» — истинно, когда «р» — произвольное молекулярное суждение.

Наконец, мы позволяем «р» быть любым предложением, полученным из любого ранее указанного значения «р» путем обобщения.

Итак, мы получили интерпретацию выражения «"f(р)" — всегда истинно, когда р — предложение из атомистической иерархии». Указанная интерпретация, однако, применима не к одному предложению, а ко многим. Если «f(р)» таково, что когда «р» принадлежит к атомистической иерархии, к ней принадлежит и «f(р)»/ тогда все это множество предложений принадлежит к этой же ато-

1 См. начало гл. IV.

221

Значимость предложений

мистической иерархии, так что ни одно предложение другого сорта не может быть обобщено.

Будем истолковывать «некоторое предложение формы "f(р)" — истинно» в точности в той же манере, истолковывая его как бесконечную дизъюнкцию, содержащую те же термины, что и рассмотренная выше бесконечная конъюнкция.

Конечно, технически все еще возможно использование переменной «р». Единственное назначение проведенного выше анализа, — предостеречь нас от того, чтобы выражение «f(р) — всегда истинно» считать возможным значением «р» в «f(р)». Другими словами, «f(р) — всегда истинно» не позволяет нам вывести «f {f(р) — всегда истинно}». Это обстоятельство является важным, поскольку в том случае, когда утверждения, указывающие на целую совокупность возможных значений для «р» (или же для любой другой переменной), должны иметь какую-либо определенную значимость, сами эти утверждения не должны встречаться среди значений переменной «р».

Далее мы намерены рассмотреть переменные функции. Давайте обозначим как «φα» переменное суждение из атомистической иерархии, в которое входит имя «а», и пусть «f(р)» будет некоторой определенной функцией от суждений, принадлежащей к фундаментальной иерархии. Тогда мы можем образовать функцию

f(φα),

в которой переменной является φ, и можем рассматривать выражение «f(φα) — истинно для каждого φ» и «f(φα) — истинно для некоторого φ».

Данную форму могут иметь весьма общие предложения; например, «Наполеон III обладал всеми пороками своего дяди и ни одной из его добродетелей» или что сказал пьяный увещевавшему его прохожему: «Должны существовать некоторые из всех видов людей, и я как раз того вида».

Точно такой же сорт трудности возникает в связи с выражением «f(р) — истинно для каждого р». Может показаться, что i «f(φα) — истинно для каждого φ» само является функцией от а, и!

222

Значимость предложений

что поэтому «f(φα) — истинно для каждого φ» должно имплицировать «f{f(φα) — истинно для каждого φ}».

Но в таком случае появляются значения для φ, определенные в терминах целостной совокупности значений для φ, и каждое мыслимое определение целостной совокупности значений для φ, как можно показать, будет неадекватным.

Давайте попытаемся прояснить ситуацию некоторыми иллюстрациями.

Например, что подразумевается фразой «Наполеон III обладал всеми пороками Наполеона I»? Прежде всего, что такое «порок»? Возможно, мы можем определить его как «привычку, каждое проявление которой является грехом». Но мне не хотелось бы заниматься столь серьезным анализом, поскольку моя цель — только проиллюстрировать одно из положений синтаксиса. Для моих целей можно истолковывать «порок» как предикат определенного вида. Так что если «R1» занято для переменного предиката, «R1 — порок» имеет форму «F(R1))». A теперь давайте введем «а» для «Наполеона III» и «b — для «Наполеона I. Тогда «Наполеон III обладал всеми пороками Наполеона I» принимает следующий вид: «каждое предложение формы: "Р(R2) и R^(b) совместно имплицируют R1(a)" — истинно», где «R1> — переменная. Однако сделанное не вполне удовлетворительно, поскольку «F(RJ, prima facief истолковывает «R1» как если бы это было собственное имя, а не предикат. Если «F(R1)» представляет форму, принятую при ограничении на атомистическую иерархию, она должна быть исправлена. Мы можем выбрать прилагательное «порочный» в качестве предиката, приложимого к индивидам, и «порок» как предикат, имплицирующий порочность. Итак, если V«(х)>> означает «х — порочен», то «R1 — порок» будет означать: «предложения формы "R1(х) имплицирует V(x) для всех возможных значений х" — истинно для всех возможных значений R1». Сказанное должно теперь заменить «F(R1)» в приведенном выше анализе нашего примера. Результат может показаться в известной мере усложненным, но если и так, он сделан искусственно простым для целей иллюстрации.

223

Значимость предложений

Обратимся теперь к другой иллюстрации, которая продемонстрирует необходимость различения свойств, включающих переменные предикаты, и тех свойств, которые их не включают. Пусть нашей иллюстрацией будет фраза «Пит был типичным англичанином». Мы можем определить член класса как «типичный», если он обладает всеми теми предикатами, которыми обладает большинство членов класса. Таким образом, мы говорим, что Пит обладал каждым предикатом R1, который таков, что число х-ов, для которых «R1(x) их — английский» является истинным, превосходит число тех, для которых истинно «не-R1(x) их — английский». Все это очень хорошо, но если вместо «предиката» мы бы использовали общее слово «свойство», мы бы обнаружили, что не может быть никакого типичного англичанина, поскольку большинство англичан обладают некоторым свойством, которым большинство англичан не обладают, например, ростом от 5 футов 10 дюймов до 5 футов 11 дюймов или другим аналогичным свойством. Другими словами, нетипично быть типичным. Данный пример показывает, чем мы рискуем, если пытаемся говорить о «всех возможных высказываниях об а».

Мы избежим проблем, если будем считать переменную φ, подобно переменной р, просто удобным сокращением для других переменных. Суждениями, в которые входит а, будут:

(1) R1(а), R2(а, b), R3(а, b, с) и т. д.

(2) Соединения названных суждений с одним или более суждений, принадлежащих к атомистической иерархии.

(3) Обобщения суждений из (2), при условии, что α не замещается переменной.

Таким образом, предложение «/(φα) — истинна для каждого φ» будет утверждать, что:

(а) R1((a), R1(a, b) и т. д. истинны для всех возможных значений R1,(b), и т. д.

(б) Аналогично в отношении таких высказываний, как R1(a) | R1(b), и т. д.

(в) Обобщения (б), которые окажутся просто повторением (б). 224

Значимость предложений

Таким способом переменная φ, подобно переменной р, может быть редуцирована к именным переменным и реляционным переменным, но ценой превращения выражения «f(φα) — истинно для каждого φ» в бесконечное число предложений вместо одного.

В языке второго уровня выражения «f(р) — истинно для каждого р» и «f(φα) — истинно для каждого φ» могут быть приняты в качестве единственных предложений. Это хорошо известно, и нет нужды распространяться по этому поводу. В языке второго уровня переменные обозначают символы, а не то, что символизируется с их помощью.

Поэтому нет причин принимать в качестве фундаментальных какие-либо переменные, кроме именных и реляционных переменных (в интенсиональном понимании). Если дано семейство суждений, которые не являются ни молекулярными, ни общими, мы можем — это мой вывод — построить из этого семейства адекватный язык, коль скоро это касается математической логики, используя только правила соединения и обобщения.

Остается вопрос о принципе атомистичночти. Это вопрос о суждениях, которые не являются ни молекулярными, ни общими. Вопрос в том, принадлежат ли они к одной из форм R1(a),R2(a, b),R3(a, b,c)...

Такие суждения, как «Я полагаю, что Сократ был греком», не принадлежат, prima facie, к указанным формам. Еще более трудным оказывается суждение «Я полагаю, что все люди смертны», где общность приложима только к подчиненному суждению. Мое мнение неэквивалентно фразе: «если χ — человек, я полагаю, что х — смертен», поскольку я мог никогда не слышать про х, так что я не могу полагать его смертным. Суждения формы «А является частью В» также создают трудности. Принцип атомистичности мы обсудим в последующих главах.

Остается вопрос, касающийся обобщения, а также отношения области изменения переменной к нашему знанию. Предположим, мы рассматриваем некоторое суждение формы «/(х) — истинно для каждого х», например, «для всех возможных значений х, если х — принадлежит к человеческому роду, х — смертен». Мы говорим,

225

Значимость предложений

что если «а» — имя, «f(х) — истинно для каждого х» имплицирует «f(а)». Мы не можем реально сделать вывод об «/(а)», пока «а» не является именем в нашем реальном словаре. Но такое ограничение не входит в наше намерение. Мы хотим говорить, что все имеет свойство f, а не только поименованные вещи. Таким образом, в любом общем суждении присутствует гипотетический элемент; «f(х) — истинно для каждого х» не является утверждением всего лишь конъюнкции

f(a)*f/(b) *f(с)...

где а, b, с... являются именами (число их необходимо конечно), образующими наш реальный словарь. Мы имеем в виду включить в значения х все, что будет поименовано, и даже все то, что может быть поименовано. Из сказанного видно, что экстенсиональное понимание общих суждений невозможно, кроме как для Высшего существа, располагающего именами для всего сущего; и даже Он нуждается в общем суждении «все упомянуто в следующем списке: а, Ь, с...», которое не является чисто экстенсиональным суждением.

226

ГЛАВА XIV ЯЗЫК КАК ВЫРАЖЕНИЕ

Язык служит трем целям: (1) указывать на факты, (2) выражать состояние говорящего, (3) изменять состояние слушателя. Эти три цели не всегда присутствуют все вместе. Если мы, находясь в одиночестве, укололи палец и сказали «ох», только цель (2) была задействована. Повелительные, вопросительные и желательные предложения служат целям (2) и (3), но не цели (1). Ложь преследует цель (3) и, в известном смысле, (1), но не (2). Восклицательные высказывания произносятся в одиночестве или же безотносительно к слушателю. Они служат целям (1) и (2), но не (3). Отдельные слова могут выполнять сразу все три цели, например, если мы нашли на улице труп и закричали: «Убийство!».

Язык может терпеть неудачу в реализации целей (1) и (3): человек мог умереть на улице естественной смертью или же наши слушатели могут быть настроены скептически. А в каком смысле язык может неудачно выполнить цель (2)? Ложь, упомянутая выше, не является неудачницей в этом отношении, поскольку не имеет намерений выразить состояние говорящего. Но ложь является примером рефлексивного использования языка; когда язык функционирует спонтанно, он не может лгать и не может терпеть неудачу в выражении состояния говорящего. Он может быть неудачен в сообщении того, что выражает, благодаря различиям в употреблении языка говорящим и слушателем, но с точки зрения говорящего спонтанная речь должна выражать его состояние.

227

Язык как выражение

Я называю язык «спонтанным», когда нет языкового посредника между внешними стимулами и словом (или словами) — это, по крайней мере, является первым приближением к тому, что я подразумеваю под «спонтанным». Данные определение не является адекватным по двум причинам: во-первых, потому, что посредник, которого следует исключить, не обязан быть вербальным, хотя и должен иметь что-то общее с языком; во-вторых, потому, что стимул не обязан быть, в каком-либо обычном смысле, «внешним». Второе обстоятельство проще, поэтому давайте рассмотрим его в первую очередь.

Предположим, я говорю: «Мне жарко», причем говорю так потому, что мне жарко. В данном случае стимулом выступает ощущение. Предположим, я говорю: «Вот красный цветок», потому что (выражаясь в привычной манере) я вижу красный цветок. Непосредственным стимулом вновь является ощущение, хотя я полагаю, что ощущение имеет внешнюю причину; если же нет, то мое высказывание ложно. Когда я говорю: «Мне жарко», я не могу ожидать того, чтобы другим тоже было жарко, например, если я бежал в морозный день. Но когда я говорю: «Вот красный цветок», я ожидаю, что другие его тоже видят. Если же нет, я удивлен, и это показывает, что все, что, как я думаю, другие должны видеть, было частью того, что я утверждаю. Высказывание «Я вижу красное пятно определенной формы» является поэтому логически более простым, чем высказывание «Я вижу красный цветок». Но высказывание «Я вижу красное пятно» — того же уровня, что и высказывание «мне жарко». Как бы то ни было, оно менее спонтанное, чем высказывания «Я вижу красный цветок» или же «Вот красный цветок».

Итак, вместо того чтобы говорить о «внешнем» стимуле, мы говорим, что в «спонтанной» речи стимулом выступают ощущения.

Теперь нам следует рассмотреть, какой вид посредничества между стимулом и словами должен быть исключен в определении «спонтанной» речи. Рассмотрим случаи быстрой лжи. Школьник, которого рассерженно спрашивают: «Кто сотворил мир?» отвечает без каких-либо колебаний: «Извините сэр, это не я». Эти-

228

Язык как выражение

чески, хотя не теологически, он сказал ложь. В данном случае стимулом для слов является не то, что слова означают, и даже не то, что обладает тесной причинной связью с тем, что слова означают; стимулом здесь выступает исключительно желание произвести определенное впечатление на слушателя. В этом случае требуется более продвинутое знание языка, чем в случае его использования для выражения восклицаний. Я полагаю, что, определяя «спонтанную» речь, должен отвести подчиненную роль желанию воздействовать на слушателя. При определенных обстоятельствах определенные слова присутствуют в нашей голове, даже если мы не произносим их. Использование слов является «спонтанным», когда ситуация, служащая им причиной, может быть определена без ссылки на слушателя. Спонтанная речь такова, что может осуществляться и в одиночестве.

Давайте пока ограничимся спонтанной речью в изъявительном наклонении. Я хочу рассмотреть, в связи с такой речью, отношение между (1) фактами, на которые указывается, и (2) выражением состояния говорящего.

Кажется, что в некоторых случаях различие между (1) и (2) не существует. Если я восклицаю: «Мне жарко!», тот факт, который указывается, является моим состоянием, причем именно тем состоянием, которое я выражаю. Слово «жарко» означает определенный вид органического условия, и этот вид условия может быть причиной восклицательного употребления слова «жарко». В таких случаях причина употребления отдельного слова является одновременно причиной использования значения отдельного слова. Остается еще случай: «Я вижу красное пятно», не говоря уже о некоторых возможностях слов «Я вижу». Там, где как в рассмотренных случаях, нет различия между (1) и (2), не возникает проблемы истинности или ложности, поскольку данная проблема существенно связана с различием между (1) и (2).

Предположим, я говорю: «Вам жарко» и при этом убежден в том, что говорю. В таком случае я «выражаю» свое состояние и «указываю» на ваше. Здесь на сцену выступают истинность и ложность, поскольку вам может быть холодно или же вы вообще мо-

229

Язык как выражение

жете не существовать. Предложение «Вам жарко» является в некотором смысле «значимым», если оно может выразить наше со* стояние; в другом же смысле оно «значимо», если истинно или ложно. Различные ли это смыслы «значимого» нельзя решить, пока не определили, что такое «истинный» и «ложный». Ограничим себя на минуту первым определением: рассмотрим сначала предложение в качестве «значимого», если оно реально выражает наше состояние, и с этого отправного пункта постараемся постепенно достичь более широкого определения.

Что во мне происходит, когда мое состояние выражается словами «вам жарко»? На этот вопрос нет определенного ответа. Я могу «вообразить» ощущение тепла в сочетании с ощущением прикосновения к вам. Я могу ожидать, что вы скажете: «Мне жарко». Я могу видеть капли пота на вашем лице и делать выводы. Все, что может быть сказано с определенностью, что некоторые возможные события могут меня удивить, в то время как другие — вызвать чувство подтверждения.

Высказывание «Я полагаю, что вам жарко» выражает другое состояние, чем то, которое выражается высказыванием «Вам жарко»; оно указывает на тот факт, который выражен с помощью высказывания «Вам жарко». И здесь возникает вопрос: можно ли заменить высказывание «Я полагаю, что вам жарко» каким-либо эквивалентным высказыванием, которое указывало бы только на меня, но не упоминало бы вас?

Я склонен думать, что подобное высказывание возможно, но оно было бы слишком длинным и усложненным. Обычно «состояния ума» изображают словами, обладающими внешней референцией: мы говорим, что думаем об этом или том, желаем, чтобы было то или это, и т. д. У нас нет словаря для описания того, что на самом деле происходит в нас, когда мы что-либо полагаем или желаем, разве что мы можем воспользоваться элементарным средством закавычивания слов. Можно сказать, что когда я думаю о кошке, я думаю «кошка»; но это не адекватное и не необходимо истинное выражение того, что происходит на самом деле. Думать «о» кошке — значит находиться в состоянии, каким-то образом

230

Язык как выражение

связанном с восприятием кошки, но возможные связи могут быть крайне многочисленны. То же самое можно сказать, причем в более сильном смысле, про мнение. Итак, мы сталкиваемся с двойной трудностью: с одной стороны, события, которые можно правильно изобразить как мнение по поводу данного суждения, весьма различны, а с другой стороны, мы нуждаемся в новом словаре, если намерены охарактеризовать упомянутые события иначе, чем указанием на объекты.

Что должно происходить, когда я полагаю суждение «Мистеру А — жарко»? Мистер А не обязан быть реальной личностью: он может быть только воображаемой личностью, которую во сне я видел в аду. Никакие слова при этом не требуются. Я видел воду, испаряющуюся при температуре замерзания; я мог бы (если бы имел поменьше знаний) погрузить свою руку в воду, веря, что она горячая, и оказаться в шоке от неожиданного ощущения холода. Ясно, что в этом случае мнение могло бы быть совсем бессловесным. С другой стороны, во мне должно существовать нечто соответствующее слову «жарко», а также нечто, что ощущается, возможно ошибочно, как знак личности, названной «мистер Л». Почти невозможно сделать подобные высказывания достаточно смутными, хоть я и сделал в этом направлении все от меня зависящее.

Как я полагаю, одно слово «мнение» следует заменить несколькими. Прежде всего: восприятием, памятью, ожиданием. Далее, подходят умозаключения на основе привычки, которые Юм рассматривал в связи с причинностью. Последними приходят на ум взвешенные выводы, которые поддерживаются или отвергаются логиками. Их следует различать в данном обсуждении, поскольку они вызывают различные состояния у субъекта мнений. Допустим, я — диктатор, и в 5 часов пополудни 22 октября некто попытается вонзить в меня кинжал. На основании рапорта секретной полиции я полагаю, что это должно произойти; такое мнение является (или по крайней мере может являться) логически выводным мнением; оно также может быть мнением, полученным умозаключением на основе привычки.

231

Язык как выражение

В 4 часа 59 минут я вижу известного мне врага, вынимающего кинжал из ножен; в этот момент я ожидаю нападения. В этом случае умозаключение о непосредственном будущем является не логическим, а осуществляемым в силу привычки. Моментом позже нападающий бросается вперед, его лезвие рассекает мое пальто, но кинжал останавливает кольчуга, надетая на голое тело. В этот момент мое мнение является делом восприятия. Позже злодей будет обезглавлен, а у меня появится опыт «спокойного воспоминания эмоций», и мое мнение станет проявлением памяти. Очевидно, что мои телесные и умственные состояния различны в рассмотренных четырех случаях, хотя я полагаю одно и то же в том смысле, что полагание определяется в одних и тех же словах, а именно: «Я полагаю, что в 5 часов пополудни 22 октября была предпринята попытка вонзить в меня кинжал». («Предпринята» здесь не относится к какому-то грамматическому времени, как и во фразе «Четыре равно двум, взятым два раза».)

Возможно, было бы уместным исключить восприятие из форм мнения. Я включил восприятие ранее с целью последовательного развития своей концепции. Но в целом я его исключаю.

Наша проблема может быть сформулирована следующим образом. Существует большое число состояний нашего ума и тела, и одно из них, когда оно осуществляется, делает истинным высказывание «Я полагаю, что вам жарко». Мы можем предположить, что любое из этих состояний может быть с достаточной тщательностью описано психологами и физиологами. Допустим, это сделано для всех таких состояний. Способны ли в этом, случае психофизики узнать о любом из состояний, что оно от - | носится к нашемумнению по поводу того, что вам жарко? И еще, способны ли они обнаружить что-нибудь общее в этих состояниях, кроме отношения к вам и жаре?