Бертран Рассел. Исследование значения и истины (стр. 21 )

358

i

Значимость и верификация

этому вопросу, известных мне, кроме тех, автором которых является Рейхенбах, вопрос, является ли суждение достоверным, смешивается с вопросом, является ли оно фактической предпосылкой. Я готов согласиться с тем, что суждения восприятия, подобные воспоминаниям (хотя и в меньшей степени), подвержены ошибкам; однако это не имеет отношения к обсуждаемому вопросу: «Какую форму должны мы придать суждениям, принимаемым в качестве фактических предпосылок?»

Очевидно, что если ничего нельзя извлечь из единичного наблюдения, то ничего нельзя извлечь и из множества наблюдений. Поэтому наш первый вопрос должен быть таков: «Что можно извлечь из одного наблюдения?» То, что можно извлечь из одного наблюдения, не может выражаться словами, относящимися к классам или вещам, таким как «бумага» и «стол». Мы видели в предыдущей главе, что предложение «Вот собака» не может быть фактической предпосылкой, хотя предложение «Вот собакообразное пятно цвета» — может быть1. Фактические предпосылки не должны содержать слов, которые сжато выражают результаты индукции, такие как «собака», «бумага», «стол».

Аргумент Карнапа, процитированный выше, на самом деле включает обращение к таким фактическим посылкам, которые я считаю существенными, но он обращается к ним таким образом, как если бы они не играли важной роли. «Чтобы удостовериться, действительно ли данная вещь является бумагой, мы производим ряд простых наблюдений». Что же мы извлекаем из каждого по отдельности наблюдения? Об этом Карнап хранит молчание. К тому же он говорит: «Мы пытаемся исследовать предложения, которые мы вывели из обсуждаемого предложения. Эти выведенные предложения являются предсказаниями будущих наблюдений». Таким образом, признается, что возможны предложения, чье назначение — выражать то, что можно извлечь из единичного наблюдения, и становится очевидным, что такие предложения выступают фактическими посылками, из которых мы выводим, что «это — бумага».

1 Предполагается, что «собакообразность» используется при определении «собаки», но не наоборот.

359

Значимость и верификация

Что касается «достоверности» фактических предпосылок, то по этому поводу следует сказать то, что говорится ниже.

Во-первых, мы придаем нашим фактическим предпосылкам такую форму, что никакие их две группы не могут быть взаимоисключающими, а также ни одна из этих посылок не может ни в какой степени быть превращена в вероятную или же невероятную никаким числом других посылок. Взаимосвязь фактических посылок, благодаря которой они способны подтверждать либо опровергать друг друга, зависит от правил умозаключения, особенно от индукции; эти правила никогда не являются демонстративными, они имеют результатом только вероятностные суждения и, следовательно, не опровергаются тем, что не происходят события, которые они оценивают как вероятные.

Во-вторых, все основания для веры в фактическую посылку, коль скоро она является посылкой, сосредоточены в событии, на которое она указывает. Это означает, что свидетельством в ее пользу является неповторимое событие, а не предложение или суждение мнения; событие является полным в тот момент, когда оно происходит, но моментом раньше оно не существовало, а после того как перестанет существовать посылку нельзя будет подкрепить никаким последующим свидетельством.

В-третьих, если мы намерены, вслед за многими философами, считать, что фактические предпосылки можно отвергнуть с помощью последующих свидетельств, то только потому, что мы априори принимаем недемонстративные формы вывода, которые опыт не в состоянии ни подтвердить, ни опровергнуть, но которые при определенных обстоятельствах мы считаем более достоверными, чем свидетельства чувств.

В итоге: фактические предпосылки могут не быть достоверными, но не существует ничего более достоверного, что могло бы продемонстрировать их ложность.

г

360

ГЛАВА XXIII ОПРАВДАННАЯ УТВЕРЖДАЕМОГО

Вспомним, что в начале гл. XXI были выделены четыре теории истины, из которых я защищаю четвертую, а именно теорию корреспонденции. Третья, теория когеренции, была рассмотрена и отвергнута в гл. X. Вторая, заменяющая понятие «истины» понятием «вероятности», может быть представлена в двух формах, одну из которых я считаю приемлемой, а вторую должен отвергнуть как ошибочную. В той форме, в которой она ограничивается утверждением о том, что мы никогда не можем быть уверены в истинности некоторого данного суждения, выраженного словами, я ее принимаю. Однако в той форме, в которой заявляется, что понятие «истины» не является необходимым, я ее отвергаю. Мне представляется, что высказывание «"р" вероятно» в точности эквивалентно высказыванию «"р — истинно" вероятно» и что когда мы говорим «"р" вероятно», нужна некоторая вероятность того, что это высказывание истинно. Я не вижу причин, по которым защитники вероятности должны отвергать понятие «истины» в утвержде-

361

Оправданная утверждаемость

ниях, подобных вышеприведенным. Таким образом, я не оспариваю воззрений проф. Рейхенбаха, ибо убежден в том, что при небольшой модификации они вполне совместимы с моими собственными убеждениями.

Напротив, первая из упомянутых четырех теорий радикально отличается от защищаемой мной теории, поэтому она нуждается в особом анализе. Это теория д-ра Дьюи, согласно которой место понятия «истины» должно занять понятие «оправданной утверждае-мости». Я уже рассматривал эту теорию в книге «Философия Джона Дьюи», которая представляет собой том I «Библиотеки живущих философов». О деталях моего анализа и, что еще более важно, об ответах д-ра Дьюи на мои возражения читатель может узнать из этого тома. В настоящей главе я хочу ограничиться главным принципом данной теории и рассмотреть его настолько непредвзято, насколько это позволяют аргументы, вынуждающие меня отвергнуть его.

Из ответа д-ра Дьюи, помещенного в указанном томе, можно заключить, что я непроизвольно исказил и даже окарикатурил его воззрения. Мне бы совсем этого не хотелось, тем более, что я убежден в наличии серьезных расхождений в наших воззрениях, которые можно выявить лишь в том случае, если мы сможем понять друг друга. Расхождения между нами настолько глубоки, что трудно найти слова для выражения их сути, которые были бы приемлемы для обеих сторон. Однако именно это я попытаюсь сделать.

Насколько я могу понять д-ра Дьюи, его теория в общих чертах сводится к следующему. Среди разнообразных видов человеческой активности имеется один, называемый «исследованием», самой общей целью которого, как и многих других видов активности, является увеличение взаимной адаптации человека и окружающей среды. Средствами исследования являются «утверждения», и утверждения «оправданны» в той мере, в которой приводят к желаемым результатам. Как и в любой другой практической деятельности, в исследовании время от времени изобретаются новые, лучшие, средства, а старые средства отбрасываются. Как одни машины позволяют нам создавать еще лучшие машины, точно так же

362

Оправданная утверждаемое^

одни результаты исследования могут быть хорошим средством получения новых, более совершенных результатов. Этот процесс не имеет конца, поэтому ни одно утверждение не может быть оправдано на все времена, а оправдывается лишь на данной стадии исследования. Таким образом, «истина» как статическое понятие должна быть отброшена.

Его позицию может прояснить следующий отрывок из ответа д-ра Дьюи на мою критику1 :«Исключительная привязанность м-ра Рассела к анализу рассуждений проявляется в его предположении о том, что именно суждения являются предметом исследования. Эта позиция принимается им неосознанно, причем он считает несомненным, что и я вместе с Пирсом ее разделяю. Однако согласно нашей точке зрения и позиции любого последовательного эмпирика, материалом и объектом исследования являются вещи и события, а суждения представляют собой лишь средства исследования, так что, будучи заключениями некоторого данного исследования, они становятся средствами дальнейших исследований. Как и другие средства, они подвергаются изменениям и улучшениям в процессе использования. Когда предполагают, что (1) суждения с самого начала являются объектом исследования и (II) все суждения в качестве внутренне присущего им свойства обладают истинностью или ложностью, а затем (III) приписывают эти предположения таким теориям, как теория Пирса или моя, отрицающим оба эти предположения, как раз тогда и получают ту путаницу, которую якобы обнаруживает Рассел в наших словах».

Прежде всего, следует сказать несколько слов для разъяснения моей личной позиции. Надеюсь, что любой читатель данной книги понимает, что я отнюдь не считаю суждения фундаментальным предметом исследования, ибо моей главной проблемой было отношение между событиями и теми суждениями, к высказыванию которых они принуждают человека. Верно, что я не считаю вещи объектом исследования, ибо рассматриваю их как метафизическую иллюзию. Однако в отношении событий я не расхожусь с д-ром Дьюи. Опять-таки, что касается научных гипотез, таких как кван-

1 Russell В. The Philosophy of John Dewey, p. 573.

363

Оправданная утверждаемого»

товая теория или закон тяготения, я склонен (с некоторыми уточнениями) принять его позицию, однако все подобные гипотезы я рассматриваю как рискованные построения, опирающиеся на фундамент более простых и менее сомнительных убеждений, и в трудах д-ра Дьюи я не нахожу адекватного рассмотрения этого фундамента.

Что касается истинности и ложности, то я бы интерпретировал по-разному факты, касающиеся исследований и изменяющихся гипотез. Я бы сказал, что исследование начинается, как правило, с некоторого неясного и сложного утверждения, но постепенно заменяет его несколькими утверждениями, каждое из которых менее неясно и сложно, чем первоначальное утверждение. Сложное утверждение можно разложить на несколько утверждений, некоторые из которых истинны, а какие-то — ложны. Неясное утверждение может быть истинным или ложным, но часто ни тем, ни другим. Утверждение «Слон меньше мыши» является неясным, но тем не менее безусловно ложным. Однако утверждение «Кролик меньше крысы» нельзя с определенностью отнести к истинным или ложным, ибо некоторые молодые кролики меньше старых крыс. Когда теория гравитации Ньютона была заменена теорией Эйнштейна, была устранена некоторая неясность ньютоновского понятия ускорения, однако почти все утверждения, вытекающие из теории Ньютона, остались истинными. Следует сказать, что так происходит всегда, когда старая теория открывает путь к созданию лучшей теории: прежние утверждения утрачивают способность быть истинными или ложными как вследствие выявления их неясности, так и вследствие того, что они маскировали несколько суждений — как истинных, так и ложных. Однако я не знаю, как констатировать это улучшение, если не говорить об идеалах точности и истины.

Одна из трудностей - в теории Дьюи возникает, на мой взгляд, благодаря вопросу: какова цель исследования? Для него такой целью является не достижение истины, а, по-видимому, некоторая гармония между исследователем и окружающей средой. Я ставил этот вопрос раньше (в упомянутом выше томе), но не увидел никакого ответа на него. Другие виды деятельности, например строительство домов, издание газет или производство бомб, имеют оче-

364

Оправданная утверждаемое^

видные цели. Когда мы рассматриваем их, различие между хорошими и плохими средствами очевидно: хорошее средство уменьшает количество работы, необходимой для достижения цели. Однако «исследование» нейтрально в отношении различных целей: когда мы хотим что-то сделать, предварительно необходимо некоторое исследование. Если я хочу позвонить приятелю, мне нужно найти номер его телефона в справочнике, постаравшись найти самое последнее издание, ибо сведения в нем могут изменяться. Если я хочу управлять государством, я должен сначала изучить ранее незнакомую мне область, чтобы стать политическим деятелем. Если я хочу строить корабли, то либо я сам, либо кто-то из моих помощников должен познакомиться с гидростатикой. Если я хочу разрушить демократию, я должен исследовать психологию толпы. И так далее. Теперь вопрос: каков результат моего исследования? Д-р Дьюи отвергает традиционный ответ, согласно которому я приобретаю некоторое знание, и благодаря этому знанию мои действия оказываются более успешными. Он устраняет промежуточную ступень «знания» и говорит о том, что единственным существенным результатом успешного исследования является успешное действие. Если рассматривать человека с точки зрения науки, а не с позиций картезианского скептицизма, то здесь следует обсудить два вопроса. Первый: какого рода психологическое явление следует описывать как «убежденность»? Второй: существует ли какое-либо отношение между «убежденностью» и окружающей средой, которое позволяет нам называть эту убежденность «истинной»? На каждый из этих вопросов я пытался дать ответ в предыдущих главах. Если существованию таких явлений, как «убежденности», нельзя противиться, встает вопрос: можно ли их разделить на два класса — истинные и ложные? Если же нет, то нельзя ли разложить их на такие составные элементы, которые могут быть разделены на эти два класса? Если на каждый из этих вопросов отвечают утвердительно, то опирается ли различие между «истинным» и «ложным» на успех или неудачу результатов убеждености или же оно коренится в некотором другом отношении убежденности к подходящим явлениям?

365

Оправданная утверждаемое^

Я готов согласиться с тем, что некоторую убежденность в целом нельзя оценивать как «истинную» или «ложную», поскольку она составлена из разных как истинных, так и ложных суждений. Я готов также признать, что некоторые убежденности благодаря своей расплывчатости не являются ни истинными, ни ложными, хотя другие, несмотря на их расплывчатость, будут истинными либо ложными. Но я не могу пойти дальше этого и во всем согласиться с д-ром Дьюи.

С точки зрения д-ра Дьюи, некоторая убежденность «оправданна», если она полезна в качестве средства для некоторой деятельности, т. е. приводит к удовлетворению желания. Именно таким, по крайней мере, представляется мне его мнение. Однако он указывает1, что следствия считаются проверкой правильности лишь «при условии, что эти следствия введены операционально и предназначены для решения специфической проблемы, связанной с операциями» (подчеркнуто Дьюи). Вторая половина этого условия совершенно ясна. Если я иду куда-то, руководствуясь ошибочной убежденностью в том, что здесь живет мой давно пропавший дядюшка, но в пути встречаю давно пропавшую тетушку, которая затем оставляет мне свое состояние, это не доказывает «оправданной утверждаемости» того, что «мой давно пропавший дядюшка живет здесь». Однако первая половина данного условия, говорящая о том, что следствия должны быть «введены операционально», остается для меня несколько туманной. Отрывок из «Логики» д-ра Дьюи2, в котором встречается эта фраза, не проясняет ее. Однако в его ответе на мои замечания3 имеется отрывок, который я приведу здесь целиком, поскольку он предназначен для исправления моей якобы ошибочной интерпретации:

«УСЛОВИЕ относительно вида следствий, выступающих пробным камнем правильности, было вставлено во избежание той интерпретации, которую м-р Рассел придал моему использованию след-

1 ibid., р. 571.

2 Предисловие, с. IV. •3 Ibid., р. 571.

Збб

Оправданная утверждаемое^

ствий. Оно прямо говорит о том, что необходимо, чтобы они были такими, какими они должны быть для решения специфической проблемы проводимого исследования. Интерпретация следствий м-ром Расселом связывает их с личным желанием. Мне приписывается стремление видеть в самом результате определение истины. М-р Рассел начинает с того, что превращает сомнительную ситуацию в личное сомнение, хотя я неоднократно указывал на различие между этими вещами. Я также много раз повторял, что личное сомнение является патологией, если оно не отображает проблематичной ситуации. Затем, превращая сомнение в личный дискомфорт, он отождествляет истину с устранением этого дискомфорта. Единственным желанием, о котором здесь, по моему мнению, можно говорить, является желание честно и беспристрастно разрешить проблему, содержащуюся в ситуации. «Удовлетворенность» есть выполнение условий, предписываемых проблемой. Личная удовлетворенность появляется тогда, когда любая работа делается хорошо, в соответствии с требованиями самой работы, однако она никоим образом не входит в детерминацию правильности, поскольку, напротив, сама детерминируется этой правильностью».

Я НАХОЖУ этот отрывок весьма путаным. Создается впечатление, будто м-р Дьюи считает, что сомнительная ситуация может существовать без сомневающейся личности. Я не могу думать, что он имеет в виду именно это. Он же не хочет сказать, например, что существовали сомнительные ситуации в отдаленные астрономические и геологические эпохи, когда еще не было жизни. То, что он говорит, я могу интерпретировать лишь одним способом: допустить, что «сомнительной ситуацией» для него является та, которая вызывает сомнения не только в отдельном индивиде, но в любом нормальном человеке или в любом человеке, стремящемся к получению определенного результата, или в любом научно подготовленном наблюдателе, включенном в исследование этой ситуации. В идею сомнительной ситуации входит некоторая цель, т. е. какое-то желание. Когда мой автомобиль не хочет двигаться, это

367

г

Оправданная утверждаемое™

создает сомнительную ситуацию в том случае, если мне нужно ехать, но не в том случае, когда я хочу оставить его там, где он стоит. Единственный способ устранить все ссылки на реальное желание состоит в том, чтобы сделать это желание чисто гипотетическим: ситуация «сомнительна» в отношении некоторого данного желания, если в этой ситуации неизвестно, что именно нужно сделать для выполнения данного желания. Когда я говорю: «Неизвестно», то во избежание той субъективности, которую осуждает д-р Дьюи, я должен иметь в виду: неизвестно тому, кто имеет соответствующую подготовку. Допустим, например, что я нахожусь в ситуации 5 и стремлюсь к ситуации S'. При этом я считаю (неважно, правильно или ошибочно), что есть что-то такое, что я мог бы сделать для преобразования S в 5'. Однако эксперты не могут сказать мне, что именно нужно для этого сделать. Вот тогда, в отношении моего желания S будет «сомнительной» ситуацией.

Устранив все ссылки на сомнения и желания отдельной личности, мы можем теперь сказать: S «сомнительна» по отношению к S', если людям неизвестно какое-либо человеческое действие, которое преобразовало бы S в S', но столь же неизвестно, возможно ли вообще такое действие. Процесс исследования будет состоять в осуществлении серии действий Д А',А",... в надежде на то, что одно из них все-таки преобразует S в S'. Отсюда следует, конечно, что S и 5' характеризуются с помощью универсалий, ибо в противном случае каждая из них могла бы встретиться лишь однажды. А, А', А",... также должны быть охарактеризованы с помощью универсалий, ибо мы стремимся получить приблизительно такое утверждение: «Всегда, когда вы находитесь в ситуации S и хотите получить ситуацию S', вы можете осуществить ваше желание, совершив действие А». Здесь А должно быть видом действия, в противном случае его можно было бы осуществить лишь один раз.

Таким образом, если устранение субъективного желания д-ром Дьюи принять всерьез, то мы обнаружим, что он стремится к открытию каузальных законов старого типа «С причинно влечет £», причем С есть ситуация плюс действие, а Е представляет другую ситуацию. Если эти каузальные законы достигают своей цели, то

368

Оправданная утверждаемое^

они должны быть «истинными» в том самом смысле, которого д-р Дьюи хотел бы избежать.

Важное различие между нами, как мне представляется, обусловлено тем, что д-р Дьюи интересуется, главным образом, теориями и гипотезами, в то время как я в основном занимаюсь утверждениями о конкретных событиях действительности. Как указано в предыдущей главе, я полагаю, что любая эмпирическая теория познания должна связать фундаментальные утверждения с конкретными фактами, т. е. с неповторимыми, уникальными событиями. До тех пор, пока мы что-то не усвоили из отдельного события, ни одна гипотеза не может быть ни подтверждена, ни опровергнута, но то, что мы усвоили из отдельного события, само не может быть подтверждено или опровергнуто последующим опытом. Весь вопрос о том, каким образом мы усваиваем исторические факты благодаря опыту, как мне кажется, игнорируется д-ром Дьюи и возглавляемой им школой. Возьмите, например, высказывание «Цезарь был убит». Оно истинно благодаря историческому событию, случившемуся давным-давно. Ничто из того, что случилось после него до наших дней или случится в будущем, никак не может повлиять на его истинность или ложность.

Здесь становится важным различие между истиной и знанием, о котором шла речь в связи с законом исключенного третьего. Если я хочу «верифицировать» утверждение «Цезарь был убит», я могу сделать это лишь посредством будущих событий: чтением книг по истории, рукописей и т. п. Но они являются подтверждающим свидетельством для чего-то иного, нежели они сами. Высказывая данное утверждение, я не подразумеваю при этом, что «всякий, кто заглянет в энциклопедию, обнаружит определенные черные метки на белой бумаге». Мое восприятие этих черных меток является уникальным событием каждый раз, когда я смотрю на них; в каждом случае я могу знать, что вижу их; из этого знания я могу вывести (более или менее надежно), что Цезарь был убит. Однако мое восприятие пятен краски и мой вывод из этого восприятия — не то, что делает утверждение о Цезаре истинным. Оно было бы истинным даже в том случае, если бы я высказал его вообще без вся-

369

Оправданная утверждаемость

ких оснований. Оно истинно благодаря тому, что случилось давно, а не благодаря тому, что я делаю или мог бы сделать.

В общем, предмет наших расхождений можно сформулировать следующим образом. Независимо оттого, принимаем мы или отвергаем слова «истина» и «ложь», все мы согласны с тем, что утверждения можно разделить на два вида, так сказать, на овец и козлищ. Д-р Дьюи полагает, что овца может стать козлом, и наоборот, но признает данную дихотомию в любой конкретный момент: овцы обладают «оправданной утверждаемостью», а козлы — нет. Д-р Дьюи считает, что данное разделение определяется следствиями утверждений, в то время как я полагаю, по крайней мере в отношении эмпирических утверждений, что оно обусловлено их причинами. Эмпирическое утверждение, о котором может быть известно, что оно истинное, имеет объекты или какой-то объект восприятия в числе своих ближайших или отдаленных причин. Однако это справедливо лишь для знания. Что же касается определения истины, причинность важна только для приписывания значений словам.

Высказанные выше соображения относились, главным образом, к прояснению пунктов разногласий. Основания моих собственных воззрений по большей части были изложены в предыдущих главах.

370

ГЛАВА XXIV

АНАЛИЗ

В этой ГЛАВЕ я буду заниматься суждения вида «Р есть часть W». Я хочу установить, являются ли они частью фундаментального аппарата эмпирического познания, или же их всегда можно дедуцировать из определения целого W, которое будет упоминать о P всякий раз, когда суждение «Р есть часть W» истинно. Кое-что об этом уже было сказано в гл. Ш и УШ, однако теперь я хочу специально остановиться на этом вопросе.

Операция, посредством которой от исследования целого W мы приходим к суждению «Р есть часть W», называется «анализом». Он имеет две формы: логический анализ и анализ пространственно-временных частей. Одним из рассматриваемых вопросов является вопрос о взаимоотношении этих двух видов анализа.

С давних пор многие философы выступали против анализа: они настаивали на том, что анализ приводит к искажениям, что целое в действительности не складывается из частей, и если мы говорим отдельно о какой-то части, сам акт выделения настолько изменяет ее, что эта выделенная часть уже не будет органической частью целого.

371

ψ

Анализ____________________________________________________

Принцип атомистичности, рассмотренный в одной из предыдущих глав, представляет собой противоположную крайность. Можно сказать, что этот принцип запрещает синтез. С точки зрения языка, он запрещает давать собственное имя сложному целому, во всяком случае, когда его сложность осознана.

Со своей стороны, я отвергаю обе эти крайние позиции.

Тот, кто отвергает законность анализа, вынужден утверждать, что существует знание, невыразимое в словах, ибо трудно отрицать тот факт, что предложения состоят из слов и что, следовательно, произнесение предложения можно разложить в последовательность произнесений отдельных слов. Если отрицать это, то нужно отрицать и то, что предложение представляет собой ряд слов, и тогда оно становится чем-то невыразимым.

С другой стороны, тот, кто верит в анализ, нередко слишком покорно следует за языком. Я сам когда-то был виновен в этой ошибке. Существует два пути, по которым язык может направлять наш анализ: можно рассматривать слова и предложения как воспринимаемые факты; другой путь заключается в рассмотрении различных видов слов, как это делается в грамматике. Я должен сказать, что первый из них совершенно безвреден, в то время как второй, хотя многие его используют, чрезвычайно опасен и способен порождать многочисленные ошибки.

Начнем с рассмотрения языка как составленного из воспринимаемых фактов. Предложения составлены из слов, напечатанные слова состоят из букв. Человек, занятый набором книги в типографии, выбирает литеры из наборной кассы, чтобы собрать их в слова и расположить в определенном порядке. Однако, если он философ, то его книга может говорить о том, что никакая последовательность материальных объектов не может представлять мышления. Вполне может случиться (и я надеюсь, что так оно и есть), что идеи, находящиеся в голове у философа, лучше, нежели те, которые он изложил в своей книге, но совершенно несомненно, что идеи в его книге могут быть выражены последовательностями материальных объектов. Если бы этого не было, задача композиторов была бы неразрешимой. Мысль — в той мере,

372

________Анализ

в которой она может быть сообщена другому человеку, — не может обладать большей сложностью, чем сложность разнообразных возможных последовательностей, образованных из двадцати шести букв английского алфавита. Мышление Шекспира может быть удивительным, однако наша оценка его достоинств целиком опирается на пятна типографской краски на белой бумаге. Тот, кто говорит, что слова искажают воспринимаемые факты, забывает о том, что слова сами являются воспринимаемыми фактами и что предложения и слова — как факты — состоят из дискретных частей, которые могут иметь свои имена и соответственно называются каждым ребенком, овладевающим речью. Поэтому нельзя отрицать, что некоторые воспринимаемые факты могут анализироваться по частям.

Анализ напечатанного текста в виде букв осуществить легче, чем анализ большинства воспринимаемых фактов, ибо цель печати — облегчить анализ. Однако это лишь различие в степени, и некоторые естественные феномены столь же легко поддаются анализу, как и напечатанный текст. Примерами могут служить черный пес на фоне белого снега, радуга, чайка над бушующим морем и т. п. Я полагаю, что даже самый большой монист среди философов заметит тигра, хотя и будет настаивать на том, что тигра нельзя рассматривать в отрыве от его окружения. Анализ воспринимаемых наличных событий почти неизбежен там, где мы имеем дело с резким контрастом, например с внезапным грохотом или с черным на белом. Сюда же можно отнести быстрое движение, которое также очень заметно. В случаях подобного рода мы осознаем не просто некое целое, а совокупность частей. Если бы этого не было, мы никогда бы не пришли к понятию пространственно-временного порядка.

В наши дни обычно пренебрежительно отмахиваются от атомистической концепции ощущений Юма и его последователей. Нам говорят о том, что чувственно воспринимаемый мир текуч, разграничительные линии в нем не являются реальными, они обусловлены деятельностью мышления, носят чисто концептуальный характер и т. п. Причем все это говорится как нечто очевид-

373

l

Анализ___________________________________________________________

ное, подтверждения чему мог бы требовать лишь непроходимый тупица. Однако слова «ощущение» или «доступный ощущению» означают, как часто указывалось, нечто гипотетическое, нечто такое, что, вообще говоря, могло бы быть замечено [could be noticed] без каких-либо изменений в окружающей среде или в органах чувств. Негипотетично то, что замечается, а не то, что могло бы быть замечено. И я настаиваю на том, что как раз то, что замечается, обладает атомистичностью и дискретностью, отрицаемыми критиками Юма. Они начинают не с чувственных данных, как следовало бы поступать эмпиристам, а с мира, выведенного из этих данных, но используют его для дискредитации того вида вещей, который мог бы быть данным. Для теории познания фундаментальным является обращать внимание [noticing], а не ощущать.

В дальнейшем я буду считать несомненным, что в воспринимаемом целом мы можем воспринимать взаимосвязанные отдельные части. Необязательно считать такие части «простыми», что бы ни значило такое предположение. Для словесного выражения того, что мы воспринимаем, должны быть даны собственные имена мельчайшим заметным частям, а затем мы можем установить, каким образом они взаимосвязаны.

До сих пор я рассматривал пространственно-временной анализ, однако существует другой вид анализа, порождающий гораздо более серьезные проблемы. Он отталкивается от рассмотрения различных видов слов и исследует, соответствует ли им что-либо во внеязыковой действительности. Суть дела можно выразить следующим образом: если дано некоторое сложное целое, то в нем не только существуют части, но эти части еще и упорядочены. В описание целого войдут реляционные слова, указывающие на его структуру. Но что во внеязыковой действительности соответствует этим реляционным словам?

На эту проблему указывает различие между частями речи. Однако повседневный язык недостаточно логичен для того, чтобы ясно установить это различие. Прежде чем исследовать нашу про-

374

__________________________________________________Анализ

блему, мы должны сначала построить искусственный логический язык.

Логические языки были изобретены логиками для целей логики. Им не нужны подлинные собственные имена, ибо логика никогда не говорит о чем-то конкретном. У нас несколько иная цель, однако с помощью логики мы можем легко построить тот язык, который нам нужен. В данный момент нам требуется язык, который последовательно и точно будет выражать ту часть нашего знания, которая относится к первичному языку. А когда мы построим наш язык, мы должны посмотреть, какой свет его структура проливает на структуру восприятий, благодаря которым его суждения являются истинными.

В первую очередь, наш язык должен содержать собственные имена для всех воспринимаемых объектов, которые воспринимаются как целостные единицы. Когда мы, не анализируя, воспринимаем некоторый гешталът, мы должны иметь возможность назвать его, например, сказать: «Это — свастика». Однако, когда, скажем, в геометрии, мы имеем дело с фигурой, состоящей из различных линий, каждая из которых фиксируется отдельно, нам не требуется собственного имени для всей фигуры. Тем не менее, если существует такая вещь, как суждение анализа, причем анализа рассмотренного выше вида, т. е. пространственно-временного целого и его частей, требуется собственное имя для целого и другие собственные имена для частей. Допустим, например, что в некотором конкретном случае вы хотите сказать, что данное человеческое лицо состоит из двух глаз, носа и рта (отвлекаясь от других частей). Вы будете действовать следующим образом: назовете лицо Р, глаза, соответственно £t и £2, нос N и рот М. Тогда F состоит из Ειβ Ε2, Ν, Μ, расположенных таким образом, что Ε и Е2 находятся на одном уровне, N предстанет в виде узкого равнобедренного треугольника, расположенного вертикально между Ег и £2, а М будет горизонтальной линией, средняя точка которой расположена под N. (Конечно, это не очень точное описание лица,

375

Анализ___________________________________________________________

однако его достаточно для иллюстрации лингвистических связей.)

Можно увидеть, что F здесь в некоторой степени является излишним, ибо положение дел вполне описывается посредством £а, £2, N и М. Вопрос о том, существует ли какая-либо необходимость в собственном имени «F», я пока оставляю открытым.

В приведенном выше описании конкретного человеческого лица наряду с собственными именами мы употребляли и другие слова. Мы установили пространственные отношения частей. Упростим картину, сведя глаза и нос к линиям. Тогда мы можем сказать: Ег и £2 являются равными частями одной горизонтальной линии; если £0 есть средняя точка между £а и £2, то N есть часть вертикальной линии, опущенной из £0, средняя точка M расположена на этой линии и является частью горизонтальной линии, лежащей под N. Это утверждение обладает геометрической точностью, отсутствующей в восприятии, однако в данный момент это неважно. В визуальном поле мы можем, по-видимому, считать слова «горизонтальный» и «вертикальный» предикатами, подобными предикатам «синий» и «красный». Однако нам нужны такие утверждения, как «£t находится слева от £2», «£а находится выше N», «N находится выше М». Невозможно описать то, что мы видим, не обращаясь к высказываниям об отношениях подобного рода.

Посмотрим на это с точки зрения науки. Полная информация о визуальном поле в любой данный момент времени включала бы суждения об окрашенности каждой его части. Визуальное поле имеет некоторый абсолютный источник, точку, на которую мы смотрим, и абсолютное положение в поле зрения задается двумя угловыми координатами, скажем, о и ql·. Таким образом, визуальное поле полностью задано, если для переменной х, значениями которой являются все цветовые оттенки, нам известно её значение, выполняющее

х-

1 Для простоты я отвлекаюсь от глубины визуальных качеств. 376

___________________________________________________________Анализ

для каждого 0и φ, причем «/(0, φ)» означает здесь «цветовой оттенок в (0, φ)». Это трехместное отношение между х, 0и φ, и не видно более простой возможности описать визуальное поле.

Давайте рассмотрим следующее предложение: «Когда я покидал театр, я услышал крики «Пожар!», и меня крепко помяла охваченная паникой толпа». Оно не может рассматриваться как суждение восприятия, ибо слова «охваченная паникой» вряд ли относятся к воспринимаемым данным. Однако если мы опустим слова «охваченная паникой толпа», мы получим возможное суждение восприятия. О чем в точности оно говорит? Оно утверждает одновременность следующих трех восприятий: (1) мое визуальное поле было таким-то (каким оно бывает, когда человек стоит перед закрытым выходом); (2) я несколько раз слышал крик «Пожар!»; (3) я испытывал сильные толчки в спину. Мы можем упростить картину, заменив её одновременностью следующих событий: (1) я видел и чувствовал, как моя рука прикасалась к двери; (2) я слышал крик «Пожар!»; (3) я чувствовал сильные толчки в спину. Здесь визуальное, слуховое и два тактильных ощущения считаются одновременными. Слово «одновременно» создает некоторые трудности, однако я считаю, что при обсуждении данных оно означает просто «части одного пространственного опыта». И когда А, В, С, D одновременны, это не означает, что А и В, В и С, С и D являются одновременными парами; ведь всякое восприятие длится в течение конечного отрезка времени, поэтому одновременность воспринимаемых явлений не является транзитивной. Следовательно, в рассматриваемом случае должен существовать один опыт или, в некотором смысле, одно восприятие, включающее визуальное, слуховое и два тактильных ощущения.