Бертран Рассел. Исследование значения и истины (стр. 4 )

Мы полагаем, что намерение уместно рассматривать только в связи с предложениями, а не словами, кроме тех случаев, когда слова используются как предложения. Возьмем такое слово, как «жарко», значение которого чувственно воспринимаемо. Можно настаивать, что только невербальный стимул этого слова представляет нечто жаркое. Если в присутствии чего-то жаркого нам на ум приходит слово «холодно», это происходит потому, что слово «жарко» пришло в голову первым, а затем оно вызвало слово «холодно». Возможно, что каждый раз, глядя на огонь, мы вспоминаем Кавказ в связи со следующими строчками: Можно ли держать в руке огонь, Думая о морозном Кавказе?

Однако опосредованные словесные ассоциации могут быть существенными, так что мы не придем к ошибке, полагая, что «Кавказ» подразумевает «огонь». Следовательно, мы можем сказать: если определенные ^ситуации вызывают определенное слово без какого-либо словесного опосредования, слово означает как раз эти ситуации или то, что у них общее. И в таком случае услышанное слово приводит к одной из обсуждаемых ситуаций. Когда мы говорим, что слово приводит к ситуации, мы имеем в виду нечто не очень определенное, что может быть образом, или действием, или же только зарождающимся действием.

56

Предложения, характеризующие опыт

Предложение, скажем, отличается от слова тем, что обладает намерением, которое предоставляет информацию только в целях коммуникации. Но именно из значений слов вытекает их сила для исполнения намерения. Ведь когда человек произносит предложение, именно благодаря значениям слов предложение способно влиять на действия слушателя, которые оказываются как раз теми, которые намеревался вызвать говорящий.

Предложения, характеризующие опыт, должны содержать слова, которые обладают тем видом связи с чувством, какую можно обнаружить у слов вроде слова «жарко». Среди подобных слов присутствуют имена цветов, имена простых и привычных форм, громкости, твердости, мягкости и т. д. Практическое удобство, главным образом, определяет, какие чувственно воспринимаемые качества будут иметь имена. В каждом конкретном случае множество слов приложимо к тому, с чем мы сталкиваемся на опыте. Предположим, мы видим красный круг, вписанный в синий квадрат. Мы можем сказать: «Красный внутри синего» или же «круг внутри квадрата». Каждая из этих фраз является непосредственным вербальным выражением каких-то сторон того, что мы видим; каждая фраза полностью верифицируема тем, что мы видим. Если мы заинтересованы в цветах, мы скажем одно, а если в геометрии, то другое. Слова, которые мы употребляем, никогда не исчерпывают всего того, что мы могли бы сказать о чувственном опыте. То, что мы говорим, является более абстрактным, чем то, что мы видим. И опыт, оправдывающий наше высказывание, является только частицей того, что мы испытываем в данный момент, за исключением случаев необычной концентрации внимания. Как правило, мы осознаем множество форм, звуков и телесных ощущений в дополнение к тому, что оправдывает наше высказывание.

Многие высказывания, базирующиеся на непосредственном опыте, являются намного более сложными, чем высказывание: «Мне жарко». Данная мысль иллюстрируется приведенным выше примером «круга внутри квадрата», или «красного внутри синего», или же «красного круга, вписанного в синий квадрат». Подобные вещи можно утверждать как прямое выражение того, что мы видим. Точно так

57

Предложения, характеризующие опыт

же мы можем сказать: «Это жарче, чем то» или «Это громче, чем то» в качестве прямого результата наблюдения; и «Это расположено перед тем», если оба события происходят в границах подходящего настоящего. С другой стороны: если А — круглое синее пятно, В — круглое зеленое пятно, С—круглое желтое пятно, причем все находятся в границах одного визуального поля, мы можем сказать, выражая то, что мы видим, «Л более похоже на В, чем на С». Насколько мы знаем, не существует теоретического предела сложности того, что может быть воспринято. Когда мы говорим о сложности того, что может быть воспринято, фраза звучит двусмысленно. Мы, например, можем обозревать визуальное поле сперва как целое, потом по частям, что было бы естественным при разглядывании картины при плохом освещении. Мы постепенно обнаруживаем, что картина изображает четырех мужчин, женщину, младенца, быка и осла, а также хлев. Вначале мы воспринимаем в чувствах все эти предметы, в конце мы определенно можем сказать, что картина имеет все перечисленные части. Но может и не существовать момента времени, в который мы бы осознали аналитически, посредством чувственного восприятия, все эти части и отношения. Когда мы говорим о сложности чувственной данности, мы имеем в виду больше, чем то, что происходит в данном случае: мы подразумеваем, что замечаем несколько взаимосвязанных предметов как в качестве отдельных, так и взаимосвязанных. Различие наиболее очевидно на примере музыки, где можно слышать общее звучание или выделять на слух отдельные инструменты и те ингредиенты, которые приводят к суммарному эффекту. Только в последнем случае мы могли бы говорить о сложности слышимой данности. Сложность, которая нас интересует, измеряется логической формой суждения восприятия; простейшее является субъектно-предикатным суждением, например, «Это — теплое», следующий пример таков: «Это расположено слева от того»; следующий пример таков: «Это расположено между тем и другим» и т. д. Композиторы и художники, вероятно, заходят намного дальше в способности к подобного рода сложности.

Важным моментом является то, что подобные суждения, настолько сложные, насколько это для них возможно, все еще прямо осно-

58

Предложения, характеризующие опыт

ваны на опыте, в той же степени полно и истинным образом, как и в случае суждения «мне тепло». Это совсем не Gestalt1, с которым имеет дело гештальтпсихология. Рассмотрим, скажем, восприятие десятки треф. Любой игрок, пользующийся игральными картами, сразу видит, что это десятка треф, и видит это посредством восприятия образа (гештальта), но не аналитически. Но он также может видеть, что карта состоит из десяти сходных черных значков на белом поле. Это требует заметного искусства, но в случае двойки или тройки это было бы легче. Если, глядя на двойку треф, мы говорим, что «эта поверхность состоит из двух черных значков на белом фоне», то, что мы говорим, является не просто анализом визуальной данности, но само выражает визуальную данность; другими словами, оно является суждением, которое я могу знать с помощью моих глаз, без какой-либо потребности в умозаключении. Разумеется, данное суждение может быть выведено из суждений «имеется черный значок на белом фоне», «это так», «это сходно с тем», но фактически нет никакой нужды в таком выводе.

Однако существует важное различие между суждениями, которые невозможно вывести, и суждениями, которые могут быть выведены, но не являются таковыми. Временами очень трудно установить, к какому классу принадлежит суждение. Обратимся снова к двойке треф и суждению: «Это. схоже с тем», приложенному к двум трефам. Мы можем дать имя форме, назвав ее «клеверообразной». Итак, мы можем сказать, что «это — клеверообразное», и «то — клеверообразное»; кроме этого, «это — черное» и «то — черное». Мы можем вывести суждение: «Это и то сходны по форме и по цвету». Но такой вывод в определенном смысле является выводом из сходства двух вербальных произнесений «клеверообразного» и Двух вербальных произнесений «черного». Итак, если суждение формы: «Это схоже с тем» не является само по себе выражением чувственной данности, оно, как кажется, должно быть выведено из посылок, по крайней мере одна из которых обладает той же формой. Предположим, например, что вы проводите опыты, в которых важно зарегистрировать цвет. Вы наблюдаете черное и говорите

1 Целостный образ (нем.) — Прим. перев.

59

Предложения, характеризующие опыт

слово «черное» в ваш диктофон. На следующий день вы повторяете опыт. Затем, в третий раз, вы можете включить диктофон, чтобы он повторил два произнесения слова «черное», которые, по вашим наблюдениям, схожи. Вы умозаключаете, что цвета, которые вы видели в два разных дня, были схожими. Использование диктофона здесь несущественно. Если вы видите, как два черных пятна быстро сменяют друг друга, и в каждом случае говорите, что «это — черное», вы можете сразу после этого вспомнить ваши слова, но не сохранить визуальной памяти о пятнах; в этом случае вы умозаключаете о сходстве пятен из двух произнесений слова «черное». Таким путем язык позволяет не освобождаться от сходства ради тождества.

В подобных случаях вопрос о том, что является умозаключением, а что нет, психологически не имеет никакого определенного ответа.

В теории познания естественно попытаться свести наши эмпирические предпосылки к минимуму. Если имеются три суждения р, q, r, каждое из которых утверждается нами на основе прямого опыта, и если г может быть логически выведено из p и g, мы обойдемся без г как посылки в теории познания. В приведенном выше примере мы видим, что «те предметы оба черные». Но мы можем видеть «это — черное» и «то — черное» и заключить, что «те предметы оба черные». Правда, все здесь не так просто, как кажется. Логика имеет дело не с вербальными произнесениями или произнесениями предложений, а с суждениями или по крайней мере с самими предложениями. С позиций логики, когда мы знаем два суждения «это — черное» и «то — черное», слово «черное» входит в оба. Но как эмпирический психологический факт, когда мы произносим два предложения, их вербальные произнесения представляют различные примеры слова «черное», и чтобы вывести, что «это и то черное», нам необходима дополнительная эмпирическая посылка: «Первое произнесение "черного" и второе произнесение "черного" являются примерами слова "черное"». Но в любом случае мы можем только произносить примеры слова, а не само слово, которое остается неподвижным в платоновском небесном царстве.

60

Предложения, характеризующие опыт

Таким образом, логика и в целом концепция слов и предложений, как противостоящая произнесениям слов и предложений, является неискоренимо платонистической. Когда мы говорим, что «это — черное» и «то — черное», мы хотим сказать одно и то же о двух предметах, но нам это не удается; мы преуспеем в нашем желании только в том случае, когда скажем, что «это и то являются черным», и в таком случае мы говорим нечто отличное от того, что перед этим было сказано об этом и о том. Таким образом, тот вид общности, который, как кажется, должен использоваться при повторном использовании слова «черный», является иллюзией; в действительности мы имеем дело со сходством. Воспринимать сходство двух произнесений слова «черное» — то же самое, что воспринимать сходство двух черных пятен. Но фактически, когда мы используем язык, нет необходимости воспринимать сходство. Одно черное пятно обусловливает одно словесное произнесение «черного», а другое — другое; пятна являются сходными, и их вербальные эффекты являются сходными, и эффекты двух вербальных произнесений тоже являются сходными. Эти сходства можно наблюдать, но в этом нет нужды; все, что требуется, так это чтобы они фактически существовали. Важность данного вопроса состоит в его связи с логикой и теорией универсалий. И он показывает, насколько схожи психологические посылки доктрины (а логика считает ее доказанной), согласно которой одно и то же слово может встречаться в различных случаях, в различных произнесениях предложений и даже в различных предложениях. Если не быть внимательным, это может дезориентировать нас так же, как если бы мы заключили, что окапи1 находится одновременно в Лондоне и Нью-Йорке на основании того, что предложения: «Окапи находится сейчас в Лондоне» и «окапи находится сейчас в Нью-Йорке» могут оба быть истинными.

Чтобы опять вернуться из этой экскурсии к логике, давайте дальше посмотрим, что случится, когда мы перейдем от гештальт-вос-приятия к аналитическому восприятию, например, от фразы «име-

1 Африканское животное из семейства жирафов, но с более короткой шеей. — Ярим, перев.

61

Предложения, характеризующие опыт

ется двойка треф», когда мы воспринимаем значки в целом, как юс единство, к фразе «Имеются две сходные черные метки на белой основе», где мы видим части формы и их взаимосвязь. Знакомство с одним из видов чувственно воспринимаемого материала порождает подобные аналитические суждения. Вы знаете, что колода карт содержит тринадцать карт трефовой масти и четыре двойки, и вы имеете привычку к двойной классификации карт. Это делается, однако, обоими путями. Вы способны распознать десятку по образцу, в то время как человек, незнакомый с картами, мог бы считать до десяти не с целью обнаружить, что образец отличается от девятки или восьмерки, а с целью дать карте свое имя.

Легко впасть в преувеличение с тем, что необходимо, например, при счете. Если вы намерены пересчитать кучу орехов, обладая двигательной привычкой говорить: «Один, два, три...» в правильной последовательности, вы можете складывать орехи один за другим в сумку, каждый раз называя соответствующее число, и в конце концов вы пересчитаете их. При этом необязательно помнить или понимать числа иначе, чем в виде строчки звуков, появляющихся в определенной последовательности в соответствии с имеющейся привычкой. Данный пример показывает, насколько большим выглядит число слов, которые требуется знать, по сравнению с тем, что известно человеку, употребляющему их. Аналогично, черный объект может побудить вас сказать: «Это — черное» в результате просто механической реакции, без осознания значения ваших слов. В самом деле, что говорится в бездумной манере, может оказаться более похожим на истину, чем то, что сказано обдуманно; ведь если вы владеете английским, существует причинная связь между черным объектом и словом «черный», которой нет между тем же объектом и названием другого цвета. То, что приписывает столь высокую степень правдоподобия предложениям, стимулируется присутствием объектов, на которые указывают эти предложения.

Когда вы видите черный предмет и говорите: «Это — черное», вы, как правило, не замечаете, что произносите эти слова; вы знаете, что вещь является черной, но вы не знаете, что вы это оказали. Мы употребляем «знать» в смысле «обращать внимание», что было

62

Предложения, характеризующие опыт

объяснено выше. Вы можете заметить, что вы говорите, но вы так поступаете только тогда, когда в силу ряда причин ваша речь интересует вас в той же степени, в какой объект речи, например, если вы изучаете язык или практикуетесь в красноречии. Если же вы — так же, как и мы — изучаете отношение языка к другим фактам, вы замечаете связь между вашими словами и черным предметом, которую вы можете выразить в следующем предложении: «Я сказал "это — черное", потому что оно является черным». Это «потому что» требует тщательного исследования. Я обсуждал данный вопрос в статье «Пределы эмпиризма»1. Теперь ограничусь кратким повторением наиболее характерных частей той статьи.

Мы имеем здесь дело с отношениями трех суждений:

«Имеется черное пятно», которое назовем «р»;

«Я сказал "имеется черное пятно"», которое мы назовем «с»;

«Я сказал "имеется черное пятно"», потому что черное пятно есть там», которое назовем «г».

В отношении г возникают два вопроса: первый — как мы это знаем; второй — каково значение слов «потому что», встречающихся в данном суждении?

Что касается первого вопроса, я не вижу, как избежать точки зрения, согласно которой мы знаем τ благодаря тому, что знаем ρ и q, поскольку г — предложение, выражающее опыт. Но прежде чем мы адекватно проанализируем данный взгляд, нам следует чуть больше определиться с q, которое может просто означать, что мы произвели определенные звуки или же что мы сделали утверждение. Последний вариант говорит больше, чем первый, поскольку устанавливает, что звуки были произнесены с определенным намерением. Я мог бы сказать: «Имеется черное пятно» не потому, что желал это утверждать, а потому, что эта фраза представляет часть поэмы. В таком случае г могло бы быть и неистинным. Поэтому, если г должно быть истинным, недостаточно, чтобы мы произнесли звуки, которые образуют произнесение предложения q, но должны произнести их с намерением сделать утверждение о наличном чувственно воспринимаемом факте.

1 Proceeding of the Aristotelian Society, .

63

Предложения, характеризующие опыт

Но сказанное является слишком определенным и явным. «Намерение» предполагает нечто осознанное и сделанное с умыслом, что не должно быть выводным. Слова могут возникать из восприятия окружающей среды так же непосредственно, как звук «ой!», когда мне больно. Если меня спрашивают: «Почему вы сказали «ой»?» и я отвечаю: «Потому что я почувствовал зубную боль», слова «потому что» обладают тем же значением, что в нашем суждении г: в каждом случае они выражают наблюдаемую связь между опытом и произнесением. Мы можем правильно использовать слово, не наблюдая этой связи, но только наблюдая связь, мы можем точно знать значение слова, при условии что слово не имеет словесного определения, а является таким, которое мы усваиваем, сопоставляя с его значением. Отличие крика боли от слова «черное» состоит в том, что первое представляет безусловный рефлекс, а второе нет. Но данное различие не включает в себя различие в словах «потому что». Человек, выучивший некоторый язык, приобрел импульс к использованию определенных слов в определенных случаях, и этот импульс, когда он приобретен, полностью аналогичен импульсу, вызывающему крик в случае боли.

У нас могут быть разные соображения для произнесения предложения: «Имеется черное пятно». Этот факт может быть настолько интересным, что мы восклицаем, не думая; мы можем желать передать информацию; мы можем желать привлечь чье-либо внимание к происходящему; мы можем желать ввести в заблуждение; мы можем, как при декламации поэзии, произносить слова, ничего не утверждая. Если мы делаем выбор, то можем знать, по какой из перечисленных причин произносим слова, и мы знаем это путем наблюдения — того вида наблюдения, который зовется интроспекцией. В каждом из случаев мы имеем наблюдаемую связь между двумя опытами. Простейшим случаем является тот, в котором взгляд на черное пятно является основанием для восклицания: «Имеется черное пятно!». Этот случай отражен в нашем суждении г. Но дальнейшее обсуждение слов «потому что», которые входят в суждение г, может быть отложено до рассмотрения нами пропозициональных установок.

64

ГЛАВА IV ОБЪЕКТНЫЙ ЯЗЫК

ТАРСКИЙ в его основополагающей работе «Понятие истины в формализованных языках»1 показал, что слова «истинный» и «ложный», как они применяются к предложениям данного языка, всегда требуют другого языка, более высокого уровня, для их адекватного определения. Концепция иерархии языков содержится в теории типов, которая в определенной форме необходима для решения парадоксов; последняя задача занимает важное место как в работах Карнапа, так и у Тарского. В моем Введении к «Логико-философскому трактату» Витгенштейна было предложено считать (чтобы избежать теории Витгенштейна), что синтаксис может быть только «продемонстрирован», а не выражен в словах. Аргументы в пользу необходимости иерархии языков являются непреодолимыми, и я далее буду допускать их правильность2.

1 Der Wahrheitsbegriff in den formalisierten Sprachen. — Прим, первв.

г Эти аргументы выведены из парадоксов; их применимость к словам «истинный» и «ложный» выводится из парадокса лжеца.

Вывод из парадокса лжеца, в общих чертах, следующий: человек говорит: «Я лгу», т. е. «имеется суждение p такое, что я утверждаю р, нр является ложным». При желании мы можем уточнить проблему и предположить, что в 5 часов 30 минут он говорит: «Между 5 часами 29 минутами и 5 часами 31 минутой я делаю ложное высказывание», но в течение ближайших двух минут он не говорит ничего. Давайте назовем это высказывание «с». Если q — истинно, он делает ложное высказывание в течение решающих двух минут; но с — его единственное высказывание в этот период: следовательно, q должно быть ложным. Но если q — ложно, тогда каждое высказывание, которое человек делает в течение двух минут, должно быть истинным, и поэтому q должно быть ис-

65

Объектный язык

Иерархия может расширяться неограниченно вверх, но не вниз, поскольку если это будет сделано, язык никогда не сможет начать функционировать. Следовательно, должен существовать язык низшего типа. Я определю один такой язык, хотя и не единственно возможный1. Будем называть его иногда «объектным языком», иногда «первичным языком». Моя цель в данной главе — определить и охарактеризовать этот базисный язык. Следующие в иерархии языки назовем вторичным, третичным и так далее; понятно, что каждый язык содержит все предшествующие.

Мы обнаружим, что первичный язык может быть определен как логически, так и психологически; но прежде чем пытаться дать ему формальные определения, неплохо предпослать им неформальное исследование.

Из аргумента Тарского ясно, что слова «истинный» и «ложный» не могут встречаться в первичном языке; поскольку эти слова, как приложенные к предложениям η-го языка, принадлежат (п+1)-му языку. Сказанное не означает, что предложения первичного языка не истинны и не ложны, но если <<р» — предложение этого языка, два предложения «р — истинно» и «р — ложно» принадлежат ко вторичному языку. Это очевидно ввиду аргумента Тарского. Ведь,

тинным, поскольку он произносит именно это суждение в течение двух минут. Таким образом, если q — истинно, то оно ложно, а если ложно, то истинно.

Пусть «А (р)» означает: «Я утверждаю р между 5 часами 29 минутами и 5 ; часами 31 минутой». Тогда q — это высказывание «имеется суждение р та - ', кое, что А (р), и р — ложно». Противоречие возникает из предположения, ] что q — это обсуждаемое суждение р. Но если существует иерархия значе - i ний слова «ложный», соответствующая иерархии суждений, мы подставим \ на место q нечто более определенное, т. е. «имеется суждение р порядка n такое, что А(р) и р имеют значение «ложность» порядка п». Здесь n — любое | целое положительное число, но каким бы оно ни было, q будет иметь поря- s док п+1 и не способно'иметь значение истинности или ложности порядка п. i: Поскольку мы не делаем высказываний порядка n, q является ложным, и по- ! скольку g не является возможным значением р, аргумент, что q также истин-1 но, проваливается. Человек, который говорит: «Я высказываю ложь порядка ] п» является говорящим ложь, но порядка п+1. Могут быть предложены и дру - ·] гие пути избегания парадокса, но они неудовлетворительны.

1 Моя иерархия языков не совпадает с теми, которые предложены Карна-] пом и Тарским.

66

Объектный язык

если существует первичный язык, его слова не должны быть такими, что предполагали бы существование какого-либо языка. Теперь «истинно» и «ложно» являются словами, приложимыми к предложениям, и, таким образом, они предполагают существование языка. (Я не собираюсь отрицать, что память, состоящая из образов, а не из слов, может быть «истинной» или «ложной»; но все это несколько в ином смысле, который не имеет отношения к настоящему обсуждению.)Следовательно, хотя мы можем делать утверждения в первичном языке, мы не можем в нем сказать, что наши собственные утверждения или утверждения других являются либо истинными, либо ложными.

Когда я говорю, что делаю утверждения в первичном языке, я должен остерегаться неверного понимания, поскольку слово «утверждение» является двусмысленным. Иногда оно используется как антитеза отрицанию, и в этом смысле не может входить в первичный язык. Отрицание предполагает форму слов, оно предшествует констатации того, что эта форма слов является ложной. Слово «нет» значимо только тогда, когда приложено к предложению, и поэтому предполагает язык. Как следствие, если «/?» является предложением первичного языка, «не-р» является предложением вторичного языка. Легко впасть в заблуждение, поскольку «р», без изменений в словах, может выражать предложение, возможное только во вторичном языке. Предположим, например, что вы по ошибке взяли солонку вместо сахарницы, и вы восклицаете: «Это — не сахар!» Это — отрицание, и оно относится ко вторичному языку. Теперь вы используете сахарницу и говорите с облегчением: «Это является сахаром». С точки зрения психологии, вы отвечаете утвердительно на вопрос: «Это — сахар?» Фактически же говорите настолько непедантично, насколько можете: «Предложение "это — сахар" является истинным». Вот почему то, что вы имеете в виду, есть нечто, непроизносимое в первичном языке, хотя та же форма из слов может быть выражена предложением в первичном языке. Утверждение, которое выступает антитезой отрицанию, принадлежит вторичному языку; утверждение, принадлежащее первичному языку, не имеет антитезы.

67

Объектный язык

В точности те же соображения, которые приложимы к отрицанию «нет», приложимы к «или», «но» и всем видам связок. Связки, как следует из их названия, соединяют другие слова и не имеют значения сами по себе; следовательно, они предполагают существование языка. То же самое справедливо для кванторных слов «все» и «некоторые»; вы можете только иметь или все нечто, или некоторую часть этого нечто, а в отсутствие других слов «все» и «некоторые» лишены значения. Наши аргументы уместны и в отношении определенного артикля «этот».

Таким образом, все без исключения логические слова отсутствуют в первичном языке. Фактически все они предполагают пропозициональные формы: «нет» и связки предполагают суждения, в то время как «все», «некоторые» и «этот» предполагают пропозициональные функции.

Обычный язык содержит множество чисто синтаксических слов, таких как «есть» и «чем», которые, безусловно, следует исключить из первичного языка. Эти слова, в отличие от уже рассмотренных, фактически являются полностью ненужными и не появляются в символических логических языках. Вместо фразы: «Л раньше, чем 5» мы говорим: «А предшествует S»; вместо: «А есть желтый» логический язык скажет «желтый (А)»; вместо: «Имеются улыбающиеся плуты» мы говорим: ложно, что для всех значений χ выражение «или χ не улыбается, или χ не плут» — ложно. «Существование» и «Бытие», как они встречаются в традиционной метафизике, представляют гипостазированные формы определенных значений слова «есть». Поскольку «есть» не принадлежит к первичному языку, «существование» и «бытие», если они намерены что-либо означать, должны быть лингвистическими понятиями, неприложи-мыми напрямую к объектам.

Существует другой очень важный класс слов, который следует, по крайней мере пока, исключить, а именно такие слова, как «полагаю», «желаю», «сомневаюсь»; за каждым из них, когда они входят в предложение, должно следовать подчиненное предложение, говорящее, что именно полагают, чего желают, в чем сомневаются. Такие слова, насколько я смог установить, всегда являются пси-

68

Объектный язык

хологическими и вовлекаются в то, что я называю «пропозициональными установками». Пока что просто отметим, что они отличаются от таких слов, как «или», в важном отношении, а именно в том, что они необходимы для характеристики наблюдаемых явлений. Если я желаю видеть лист бумаги, который, безусловно, я могу легко наблюдать, то за словом «желаю» должно следовать подчиненное предложение, чтобы в целом получилось что-либо значимое. Такие слова поднимают проблемы, доступные анализу, который способен указать место подобных слов в первичном языке. Но поскольку на первый взгляд это кажется невозможным, позволим себе пока что исключить их из рассмотрения. Мы посвятим позже главу обсуждению этого предмета.

Мы можем теперь частично определить первичный или же объектный язык как язык, полностью состоящий из «объектных слов»1, где «объектные слова» логически определены как слова, обладающие значением сами по себе, в изоляции от других слов, и психологически определены как слова, изучение которых не требует предварительного изучения других слов. Эти приведенные определения не являются строго эквивалентными, поэтому там, где они вступают в конфликт, предпочтение отдается логическому определению. Они стали бы эквивалентными, если допустить неограниченное расширение возможностей нашего восприятия. Мы фактически не можем распознать тысячеуголъник, просто глядя на него, но легко себе вообразить способность совершить такой подвиг. С другой стороны, заведомо невозможно, чтобы чье-либо знание языка начиналось с понимания слова «или», хотя значение этого слова и не извлекается из формального определения. Таким образом, в дополнение к классу действительных объектных слов имеется класс возможных объектных слов. Для многих целей класс, состоящий из действительных и возможных объектных слов, оказывается более важным, чем класс, состоящий только из действительных объектных слов.

В более зрелом возрасте, когда мы изучаем значение нового слова, мы обычно делаем это с помощью словаря, другими словами, с

1У языка должен иметься синтаксис, но нет нужды в его точном представлении с помощью использования таких синтаксических слов, как «есть».

69

Объектный язык

помощью определения в терминах слов, значение которых нам уже известно. Но поскольку словарь определяет слова посредством других слов, должны существовать некоторые слова, значение которых мы узнаем без помощи словесных определений. Небольшое число подобных слов не принадлежит к первичному языку; таковы слова «или» и «нет». Но огромное большинство таких слов принадлежит к первичному языку, и мы должны теперь рассмотреть процесс изучения их значений. Словарный запас слов можно проигнорировать, поскольку они теоретически излишни; ведь везде, где такие слова встречаются, они могут быть заменены на их определения.

При изучении объектного языка следует рассмотреть четыре вещи: понимание услышанного в присутствии объекта, аналогичное понимание в отсутствие объекта, произнесение слова в присутствие объекта и в отсутствии объекта. Приблизительно говоря, именно в такой последовательности ребенок приобретает эти четыре способности.

Понимание услышанного слова может быть определено бихе-виористически или же в терминах индивидуальной психологии. Когда мы говорим, что собака понимает какое-либо слово, все, что мы имеем право подразумевать, что собака ведет себя в соответствии со значением слова, когда слышит его; что она при этом «думает», мы не можем знать. Рассмотрим, например, процесс приучения собаки к ее имени. Процесс состоит в том, что мы зовем ее, поощряя ее, когда она подходит, и наказывая, когда она этого не делает. Мы можем вообразить, что для собаки ее имя означает: «или я получу награду за то, что подойду к хозяину, или я буду наказана, если этого не сделаю». Какая альтернатива рассматривается более привлекательной, демонстрируется хвостом. В этом случае мы имеем дело с ассоциацией удовольствие-боль, и поэтому приказание собака понимает наиболее легко. Но она может понимать < и предложение в изъявительном наклонении, при условии что его i содержание обладает достаточной эмоциональной важностью. Например, предложение: «Обед!» означает и понимается как зна-; чащее следующее: «Сейчас вы получите пищу, которую желаете». Когда я говорю, что это понято, я имею в виду, что когда собака слы-

70

Объектный язык

шит слово, она ведет себя так, как если бы в ваших руках была тарелка с пищей. Мы говорим, что собака «знает» слово, но нам следует сказать, что слово производит поведение, подобное тому, которое произвели бы вид или запах обеда, не доступного животному.

Значение объектного слова может быть выучено на слух, только если оно часто произносится в присутствии объекта. Ассоциация между словом и объектом в точности такая же, как в случае других привычных ассоциаций, например между видом и прикосновением. Когда ассоциация установлена, объект подкрепляет слово, а слово — объект, так же как видимый объект подкрепляет ощущения осязания, а осязаемый объект, находящийся в темноте, подкрепляет зрительные ощущения. Ассоциация и привычка не связаны специальным образом с языком; они являются характеристиками из области психологии и физиологии вообще. Как они могут интерпретироваться, это, конечно, трудный и спорный вопрос, но этот вопрос не имеет специального отношения к теории языка.

Коль скоро связь между объектным словом и тем, что оно означает, установлена, слово делается «понятным» в отсутствие объекта. Другими словами, слово «наводит» на объект в том же смысле, в каком зрительный и осязательный образы наводят друг на друга.

Предположим, вы прогуливаетесь с человеком, который внезапно говорит «лиса», потому что он видит лису, и предположим, что хотя вы слышите его, вы не видите лису. Что на самом деле происходит с вами в результате понимания слова «лиса»? Вы озираетесь, но то же вы бы сделали, если бы ваш попутчик сказал: «Волк» или «Зебра». У вас может возникнуть образ лисы. Но что показывает, с точки зрения наблюдателя, ваше понимание слова — это то, что вы ведете себя (в определенных пределах) так, как если бы вы увидели лису.

В общем и целом, когда вы слышите объектное слово, которое вы понимаете, ваше поведение оказывается по сути таким, какое вызвал бы сам объект. Это может произойти без каких-либо «умственных» опосредовании, по обычным правилам условных рефлексов, поскольку слово становится ассоциированным с объектом. Утром вам могут сказать: «Завтрак готов» или вы можете почув-

71

Объектный язык

ствовать запах бекона. В обоих случаях ваши действия совпадут. Связь между запахом и беконом является «естественной», другими словами, она не возникает как результат какого-либо человеческого поведения. Но связь между словом «завтрак» и завтраком носит социальный характер, она существует только для англоговорящих людей. Так, однако, уместно считать только тогда, когда мы мыслим общество как целое. Каждый ребенок учит язык своих родителей так же, как учится ходить. Определенные связи между словами и вещами возникают под влиянием ежедневного опыта, и имеют в той же степени вид естественных законов, как свойства яиц или спичек; действительно, они принадлежат к одному уровню, коль скоро ребенок не выбран из иностранцев.

Но только некоторые слова можно выучить подобным способом. Никто не выучит слова «откладывание со дня на день»1, слушая их частое произнесение в тех случаях, когда некто тянет время. Мы изучаем путем прямой ассоциации со значением слова не только собственные имена знакомых нам людей, имена классов, таких как «человек», «собака», имена чувственно воспринимаемых качеств, таких как «желтый», «твердый», «сладкий», и имена действий, таких как «гулять», «бегать», «кушать», «пить», но также и такие слова, как «вверх» и «вниз», «внутри» и «снаружи», «прежде» и «после», и даже «быстро» и «медленно». Но вы не изучаете таким путем ни сложные слова, вроде «двенадцатигранник», ни логические слова, такие как «нет», «или», «этот», «все», «некоторые». Логические слова, как мы уже видели, предполагают язык; действительно, они предполагают то, что в предыдущей главе мы назвали «атомарными формами». Подобные слова принадлежат к уровню языка, который ни в коей мере не является исходным, и они должны быть тщательно исключены из рассмотрения тех способов разговора, которые в наибольшей степени связаны с нелингвистическими событиями.