Бертран Рассел. Исследование значения и истины (стр. 5 )

Какого рода простота превращает понимание слова в пример понимания объектного языка? Ведь очевидно, что предложение мо-

1 В английском языке этим словам соответствует одно — «procrastination». — Прим. перев.

72

Объектный язык

жет говориться в объектном языке, а пониматься в языке более высокого уровня, или же наоборот. Если вы натравливаете собаку, говоря «крысы!», когда ни одной крысы нет, ваша речь принадлежит к языку более высокого уровня, поскольку она вызвана не крысами, а собачьим пониманием принадлежности слова к объектному языку. Услышанное слово принадлежит к объектному языку, когда оно вызывает реакцию, соответствующую значению слова. Если некто говорит «слушай, слушай, жаворонок», вы можете слушать или можете сказать «божественное пение»; в первом случае то, что вы услышали, принадлежит к объектному языку, во втором — нет. Всякий раз, когда вы сомневаетесь или же не принимаете того, что вам сказано, услышанное вами не принадлежит к объектному языку; ведь в этом случае вы задерживаетесь с реакцией на слова, в то время как в объектном языке слова прозрачны, т. е. их воздействие на ваше поведение зависит только от их значения и по сути тождественно с эффектами, которые могли бы возникнуть из чувственно воспринимаемого присутствия того, что они обозначают.

В обучении устной речи существуют два элемента. Первый — мышечная сноровка, второй — привычка использовать слова в уместных случаях. Мы можем пренебречь мышечной сноровкой, которая может быть приобретена и попугаем. Дети произносят множе-.ство членораздельных звуков спонтанно, а также побуждаются подражать звукам взрослых. Когда они произносят звук, который взрослые считают подходящим к обстоятельствам, дети получают поощрение. Так при помощи обычного механизма удовольствия и боли, который используется в дрессировке животных, дети учатся произносить звуки, соответствующие объектам, присутствие которых фиксируется органами чувств, а затем, почти непосредственно, они учатся использовать те же звуки, когда желают упомянутые предметы. Как только это случилось, они овладели объектным языком: объекты наводят на их имена, имена наводят на свои объекты, причем их имена могут вызываться к жизни не только присутствием объектов, но и потому, что эти объекты мыслятся.

Перейдем теперь от изучения объектного языка к его характеристикам, когда язык уже усвоен.

73

Объектный язык

Как мы уже видели, мы можем разделить слова на три класса: (1)объектные слова, значение которых мы изучаем прямым приобретением ассоциации слова с вещью; (2) пропозициональные слова, не принадлежащие к объектному языку; (З)слова из словаря, значение которых мы изучаем с помощью словесных определений. Различие между (1) и (3) заметно варьируется от человека к человеку. «Пентаграмма» для большинства людей является словом из словаря, но для ребенка, воспитанного в доме, декорированном пентаграммами, это слово может быть объектным словом. «Свастика» использовалась как словарное слово, но теперь это не так. Важно, однако, отметить, что объектные слова должны существовать, в противном случае словарные определения не могли бы ничего сообщать.

Давайте теперь рассмотрим, что в языке может быть сказано одними объектными словами. С этой целью допустим, что рассматриваемая личность уже обладает всеми возможными способами приобретения объектных слов: он видел Эверест и Попакатапетль1, анаконду и аксолотль2, он знаком с Чан-Кай-Ши и Сталиным, он отведал птичьего молока и плавники акулы и в целом имеет очень богатый опыт восприятия доступного чувствам мира. Но он был слишком увлечен разглядыванием мира, чтобы научиться пользоваться такими словами, как «нет», «или», «некоторые» и т. п. Если вы спросите его: «Существует ли такая страна, которую вы не посетили?», он не поймет, что вы имеете в виду. Возникает вопрос: что этот человек знает, а чего — нет?

Можем ли мы сказать: «Он знает все, что можно узнать с помощью одного только наблюдения, но ничего такого, что требует умозаключений»? Давайте для начала изменим наш вопрос и спросим, не что он знает, а чтр он может выразить словами?

Начнем со следующего: если он в состоянии каждый наблюдаемый факт переложить на слова, он должен иметь столько же слов, сколько видел фактов; но некоторые слова оказываются среди фактов; следовательно, количество его слов должно быть бесконеч-

1 Вулкан в Мексике. — Прим. перев.

2 Личинка червя Амблистомы. — Прим. перев.

74

Объектный язык

ным. Но это невозможно; следовательно, существуют факты, которые остаются у него невыразимыми. Ситуация аналогична бутылке Ройса с наклейкой, на которой нарисована бутылка, разумеется, с наклейкой, на которой нарисована бутылка и т. д.

Но хотя он должен исключить некоторые наблюдаемые факты, нет такого наблюдаемого факта, о котором мы можем сказать: «Он должен исключить именно его». Он оказывается в положении человека, желающего упаковать три костюма в плоский чемодан, вмещающий только два костюма; он должен один оставить, но нет такого определенного костюма, который следовало бы оставить. Итак, наш путешествующий приятель, предположим, видит человека по имени Том и без труда говорит: «Я вижу Тома». Данное замечание само является наблюдаемым фактом, поэтому он говорит: «Я сказал, что я вижу Тома». Снова имеем дело с наблюдаемым фактом в виде последней фразы, поэтому он говорит: «Я сказал, что я сказал, что я вижу Тома». Не существует никакого определенного места, в котором он должен прервать свою серию, тем не менее он должен где-то прервать ее, и в том месте существует наблюдаемый факт, который он не выражает в словах. Поэтому кажется невозможным для смертного дать словесное выражение каждому наблюдаемому факту. Тем не менее каждый наблюдаемый факт таков, что смертный мог бы дать ему словесное выражение. В сказанном нет противоречия.

Таким образом, мы имеем для рассмотрения две совокупности: во-первых, совокупность действительных высказываний человека и, во-вторых, совокупность возможных высказываний, за пределами которых должны быть выбраны его действительные высказывания. Но что такое «возможное» высказывание? Высказывания являются физическими событиями, подобно раскатам грома или железнодорожным происшествиям; но, по крайней мере новеллист или поэт, могут изобразить раскаты грома, которого никогда не было. В то же время крайне трудно изобразить высказывание, не делая его. Характеризуя политическую речь, вы можете сделать ремарку: «Что сэр такой-то не сказал, было...», и затем последует соответствующее высказывание; другими словами, чтобы

75

Объектный язык

сказать, что высказывание не имепо места, мы должны высказать его, исключая разве что те редкие случаи, когда высказывания имеют имена вроде Присяги при Коронации.

Существуют тем не менее способы избежать эту трудность, лучшему из них мы обязаны Гёделю. Мы предполагаем наличие полностью формализованного языка, с явно заданным словарем и синтаксисом. Мы приписываем номера словам из словаря, а затем, с помощью арифметических правил, всем возможным предложениям языка. Если, как мы предположили, первоначальный словарь конечен, но нет предела длине предложений (за исключением того, что они должны быть конечными), то число возможных предложений будет то же, что и число целых положительных чисел. Следовательно, если n — любое целое положительное число, существует одно определенное предложение, которое является п-ым, и наши правила позволяют построить его при заданном п. Теперь мы можем сделать все виды высказываний о высказываниях мистера А, реально не воспроизводя его высказываний. Мы могли бы сказать: «Мистер А никогда не делал высказывания, номер которого делится на 13», или же: «Все высказывания мистера Л имеют номера, являющиеся простыми числами».

Однако все еще остаются трудности того вида, на которые указано финитистами. Мы используем в мысли совокупную последовательность натуральных чисел как в некотором смысле «данную», и мы использовали эту идею, чтобы придать определенность теории возможных высказываний. Но как насчет чисел, которые никто никогда не упоминал и не мыслил? Что есть число, кроме как нечто, входящее в высказывание? А если так, то число, которое никогда не было упомянуто, включает возможное высказывание, которое нельзя, не делая ошибку «круг в определении», определить с помощью подобного числа.

Мы не можем заниматься данным предметом здесь, поскольку это увело бы нас в слишком глубокие проблемы логического языка. Давайте посмотрим, сможем ли мы, пренебрегая подобными логическими проблемами, сказать что-либо более определенное по поводу возможностей языка, который содержит только объектные слова.

76

Объектный язык

В объектные слова, как мы видели, включается определенное число глаголов, таких как «бежать», «есть», стрелять», и даже некоторые предлоги, такие как «в», «над» и «перед». Все, что существенно для объектного слова, это сходство множества явлений, которое достаточно для того, чтобы в голове возникла связь, которая устанавливается между примерами явлений и примерами употребления слова, причем метод установления связи временами бывает таков, что слово слышат, когда член множества явлений — видят. Очевидно, то, что можно выучить подобным способом, зависит от психологической притягательности и интереса. Сходство различных случаев приема пищи аналогичным образом возникает в голове ребенка, поскольку его интересует принятие пищи; но чтобы подобным же путем выучить значение слова «двенадцатиугольник», ребенку следовало бы обладать ранним развитием геометрического интереса, превосходящим таковой у Паскаля, а также сверхчеловеческой силой для постижения гештальта этой геометрической фигуры. Подобный дар природы не является, однако, логически невозможным. Но как насчет «или»? Вы не можете продемонстрировать ребенку примеры этого слова в чувственном мире. Вы можете спросить: «Вы будете есть пудинг или паштет?», но если ребенок ответит «да», вы не сможете найти для него пищу, которая была бы «пудингом-или-паштетом». И все-таки «или» имеет отношение к опыту; оно связано с опытом выбора. Но в случае выбора мы имеем перед собой два возможных пути действия, другими словами, две мысли о путях действия. Эти мысли могут и не включать явные предложения, но мы ничего существенно не изменим, если предположим, что предложения должны явно использоваться. Таким образом, «или» как элемент опыта предполагает предложения или нечто умственное, связанное, как и предложение, с некоторым фактом. Когда мы говорим «это или то», мы вовсе не говорим нечто, прямо приложимое к объекту, но констатируем связь между говорением «этого» и говорением «того». Наше высказывание является высказыванием о высказываниях, и только опосредованно — об объектах.

Давайте рассмотрим подобным же образом отрицательные суждения, которые, как кажется, имеют непосредственное отношение

77

Объектный язык

к опыту. Предположим, вам сказали: «В кладовой есть масло, но нет сыра». Хотя, как кажется, оба предложения в кавычках в равной мере основаны на чувственном опыте в кладовой, «имеется масло» и «не имеется сыра» реально относятся к весьма различным уровням. Было определенное событие, которое заключалось в видении масла и которое могло бы вызвать в вашей голове слово «масло», даже если вы о нем не думали. Но не было никакого события, которое можно было бы охарактеризовать как «невидение сыра» или же как «видение отсутствия сыра»1. Вами должно быть все осмотрено в кладовой и в каждом случае вынесено суждение, что «это — не сыр». Вы судите о сыре, но вы не видите сыр; вы видели, чем является каждая вещь, но не видели, чем она не является. Чтобы вынести суждение, что «это — не сыр», вы должны обладать словом «сыр» или каким-то его эквивалентом, который уже отложился в вашем сознании. Имеется конфликт между тем, что вы видите, и вашими ассоциациями, связанными со словом «сыр», и потому вы выносите решение, что «это — не сыр». Конечно, то же может произойти и с утвердительным суждением, если оно отвечает на предшествующий вопрос; тогда вы говорите: «Да, это сыр». В этом случае вы реально имеете в виду: «Высказывание "это — сыр" является истинным»; а когда вы говорите «это — не сыр», вы имеете в виду «высказывание "это — сыр" является ложным». Так или иначе, вы говорите о высказывании, которое не используете в непосредственном суждении восприятия. Вот почему человек, понимающий только объектные слова, способен сказать вам обо всем, что есть в кладовой, но не способен сделать умозаключение, что там нет сыра. Более того, у него не будет никакого понятия истинности или ложности; он может сказать: «Это — масло», но не «Верно, что это — масло».

Все сказанное применимо и к словам «все» и «некоторые». Предположим, наш нефилософствующий наблюдатель отправляется в маленькую уэльскую деревушку, в которой всех жителей зовут Ви-

1 Данная тема будет обсуждаться в одной из последующих глав, и все сказанное здесь должно и далее иметь силу, но не истолковываться слишком буквально.

78

Объектный язык

лъямс. Он обнаружит, что А зовут Вильяме, В зовут Вильяме и так далее. Фактически он может сделать подобное открытие относительно всех жителей деревни, но он не может знать, что он это сделал. Чтобы узнать это, ему следовало бы установить, что «А, В, С,..— это все жители деревушки». Но эта ситуация подобна знанию того, что в кладовой отсутствует сыр; подобное знание включает в себя знание того, что «никто в данной деревушке не является ни А, ни В, ни С, ни...» И это не может быть прямо известно с помощью одного только восприятия.

Случай со словом «некоторый» чуть менее очевидный1. Неужели наш приятель, о котором шла речь в приведенном выше случае, не знает, что «некоторых людей в этой деревушке зовут Вильямса-ми»? Мы полагаем, что не знает. Ситуация сходна с «пудингом-или-паштетом». С точки зрения восприятия, ни один из жителей деревушки не является «некоторыми людьми»; они являются теми людьми, которыми они являются. Только окольным путем, при помощи языка, мы можем понимать выражение «некоторые люди». Когда бы мы ни делали высказывание о некотором предмете из собрания, имеются альтернативные возможности в наших головах; в каком конкретном случае высказывание может быть истинным или ложным, и мы утверждаем, что оно истинно в определенных случаях, но, возможно, не во всех. Мы не можем выразить альтернативы без использования истинности и ложности, а истинность и ложность, как мы уже видели, выражаются в лингвистических терминах. Чистый объектный язык не может, следовательно, содержать слово «некоторые», как и слово «все».

Мы уже видели, что объектный язык, в отличие от языков более высоких уровней, не содержит слов «истинный» и «ложный» в каком бы то ни было смысле. Следующая ступень языка такова, что позволяет говорить не только то, что говорится в объектном языке, но и об этом языке. В этом языке второго уровня мы можем определить, что имеется в виду, когда говорится, что предложение языка первого уровня является истинным. А имеется в виду, что

1 Итог обсуждения и данной темы будет подведен в одной из последующих глав.

79

Объектный язык

предложение должно означать нечто, что может быть замечено в воспринимаемой данности. Если вы видите собаку и говорите: «Собака», вы делаете истинное высказывание. Если вы видите собаку в конуре и говорите «собака в конуре», вы делаете истинное высказывание. Для таких предложений не нужны глаголы, они могут состоять из отдельных слов.

Одной из кажущихся загадок языка является то, что в обычной речи предложения бывают истинными или ложными, но отдельные слова никогда. В объектном языке этого различия не существует. Каждое отдельное слово этого языка способно пониматься само по себе, и когда это так, оно означает, что приложимо к присутствующей данности восприятия. Когда вы говорите «собака» в этом языке, ваше высказывание будет ложным, если вы глядите на волка. В обычной речи, которая не расслаивается на языки различных уровней, невозможно установить, когда слово «собака» произносится, используется ли оно как слово объектного языка или же как в выражении: «Это — не собака». Очевидно, что если слово «собака» может быть использовано как для отрицания наличия собаки, так и для утверждения такового, единичное слово утрачивает свою утвердительную силу. Но в объектном языке, на котором все остальные языки основываются, каждое единичное слово является утверждением.

Давайте теперь переформулируем сущность объектного языка в целом.

Объектное слово — это класс сходных звуков или же произнесений таких, что они по привычке ассоциируются с классом взаимно сходных событий, часто в то же время данных в опыте как одно из звукосочетаний или одно из произнесений, которые являются предметом обсуждения. Другими словами, пустьУЦ, А,, Л3... — множество сходных событий, av аг, а3... — множество сходных звуков или произнесений; предположим, что когда происходит событие Аг, вы слышите звук аа/ a когда происходит событие А2, вы слышите звук аг и так далее. После этого прошло очень много времени, вы замечаете событиеЛп, сходное сА1ГА^А3...г и это побуждает вас по ассоциации произнести или же вообразить звук αη, который

80

Объектный язык

подобен звукам av аг, а3... Если теперь Л — класс взаимно сходных событий, членами которого являются Аг, А2, А3... Ап, и α — класс взаимно сходных звукосочетаний или же произнесений, членами которого являются aj, a2, a3... ап, мы можем сказать, что a — слово, которое является именем класса^ или же «означает» класс А. Сказанное остается в известной степени расплывчатым, поскольку могут существовать несколько классов, удовлетворяющие условиям для А и а. Ребенок, изучающий объектный язык, применяет правила индукции Милля и постепенно исправляет свои ошибки. Если он знает, что собаку зовут «Цезарь», он может подумать, что так зовут всех собак. С другой стороны, если он знает собаку, которую зовет «собакой», он может и не применять данное слово к другим собакам. К счастью, многие события относятся к естественным видам; в жизни большинства детей все, что выглядит похожим на кошку, оказывается кошкой, а все, что похоже на мать — матерью. Но было бы трудно учиться говорить, опираясь на указанную удачу. Так, обучение языку в названной манере было бы практически невозможно, если бы температура была такой, что почти все субстанции существовали в газообразном состоянии.

Если теперь определенная ситуация побуждает вас говорить «кошка», это происходит потому (коль скоро вы ограничились объектным языком), что некоторые свойства окружающей среды связаны со словом «кошка», которое с необходимостью влечет, что данное свойство сходно с предыдущими кошками, которые вызвали данную ассоциацию. Сходство может оказаться недостаточным для зоолога; зверь может быть рысью или молодым леопардом. Связь между словом и объектом вероятно не будет «правильной» до тех пор, пока мы видим множество животных, которые не являются кошками, хотя выглядят как кошки, а также множество других животных, которые являются кошками, но не выглядят ими. Слово «правильный» является здесь всего лишь социальным словом, обозначающим правильное поведение. Коль скоро некоторые звери наводят вас на слово «кошка», а других — нет, вы владеете языком, хотя он может и не быть корректным русским1.

1В оригинале речь идет, естественно, об английском языке. — Прим. перев.

81

Объектный язык

Теоретически при заданной достаточной выразительной силе мы могли бы выразить в объектном языке каждое нелингвисткчес-кое событие. Фактически мы можем наблюдать весьма сложные события, такие как «В то время, как Джон запрягал лошадь в повозку, бык вырвался, и я убежал», или же: «Как только упал занавес, раздались крики "Пожар!", и началась паника». Такого рода вещи могут быть высказаны в объектном языке, хотя возможен их перевод и в разновидность жаргонного русского1. Трудным вопросом, которому я намерен посвятить много места в последней главе, является вопрос, можно ли выразить в объектном языке такие наблюдаемые факты, как желания, мнения и сомнения. Определенно, объектный язык не содержит слов «истинный» и «ложный», или же логических слов, таких как «нет», «или», «некоторые» и «все». Логические слова станут нашим предметом в следующей главе.

1В оригинале — английского. — Ярим, перев. 82

ГЛАВА V

ЛОГИЧЕСКИЕ СЛОВА

В НАСТОЯЩЕЙ главе мы желаем рассмотреть такие слова, которые входят во вторичный язык и в языки более высоких уровней, но не входят в объектный язык. Подобные слова характеризуют логику. Мы особо рассмотрим: «истинно», «ложно», «нет», «или», «некоторые» и «все». Нам известно из логики, что все эти термины не могут быть определены, но в высшей степени неважно, что мы определим и в каких терминах. Наши проблемы относятся к теории познания; нас меньше интересует определение этих терминов, чем то, каким образом мы знаем суждения, в которые они входят.

Давайте начнем со слов «истинно», «ложно» и «нет». Нет необходимости иметь два слова «ложно» и «нет», поскольку, если p — суждение, «р — ложно» и «не-р» являются строго синонимичными. Различие практически состоит в ударениях. Если вы заинтересованы в объекте, вы говорите «не-р», а если в суждении, то говорите «р — ложно». Если вам захотелось масла, вы смотрите в буфет и находите там сливочный сыр; в этом случае вы скажете: «Это — не масло». Но если продавец предлагает вам на продажу субстанцию с этикеткой «масло», а вы обнаруживаете, что это маргарин, вы скажете: «Вы говорите, что это масло, но это неправда (ложь)», поскольку вас больше беспокоит его нечестный поступок, чем его товар. Подобные риторические моменты, однако, не относятся к делу, так что мы можем без опаски толковать «ложный» и «нет» как синонимы.

83

Логические слова

Во вторичном языке мы имеем дело со словами объектного языка не как со звуками или же телесными движениями, поскольку в этом отношении они принадлежат к объектному языку, а как со словами, имеющими значение. Другими словами, мы имеем дело с отношением между объектными словами и объектными предложениями, с одной стороны, и тем, что они обозначают или утверждают, — с другой. «Слово» не может входить в объектный язык, но «объектное слово» может входить во вторичный язык. Предположив, что логические слова входят во вторичный язык, «логическое слово» отнесем к третичному языку. Если «третичные слова» определены как те, что входят в третичный язык, но не входят ни в первичный, ни во вторичный язык, тогда «третичное слово» принадлежит к четвертичному языку. И так далее. Понятно, что каждый язык содержит все языки низших уровней. «Слово» само по себе не имеет определенного уровня и поэтому лишено определенного значения; если об этом забыть, то в результате можно прийти к противоречию. Возьмем, например, противоречие, связанное со словом «гетерологический». Предикат является «гетерологическим», когда он не может прилагаться к самому себе; так, слово «красный» является гетерологическим, поскольку само не красное, но слово «многосложный» само многосложное, и потому гомологическое1. А теперь спросим: является ли слово «гетерологический» гетерологическим? Любой ответ ведет к противоречию. Чтобы избежать подобных антиномий, следует придерживаться иерархии языков.

Слова «истинный» и «ложный», как мы рассматриваем их в данной главе, приложимы только к предложениям первичного языка.

На практике, в противоположность философии, мы применяем слова «истинный» и «ложный» только к высказываниям, которые мы услышали, или прочли, или проанализировали, прежде чем пришли к основаниям, убеждающим нас в нашем решении, какое из

1 Слова «немецкий», «изученный», «прекрасный» являются гетерологи-ческими; «русское», «слово», «напечатанный» являются гомологическими. (Приводятся слова, которые являются гетерологическими и гомологическими применительно к русскому языку.) — Прим. перев.

84

Логические слова

двух слов применимо в каждом конкретном случае. Некто говорит нам, что кошки с острова Мэн не имеют хвостов, но поскольку он раньше сказал вам, что люди с острова Мэн имеют три ноги, вы не верите ему. Когда он показывает вам свою кошку с острова Мэн, вы восклицаете: «Так вы сказали правду!» Однажды газеты сообщили про мою смерть, но после тщательного исследования· сообщения я пришел к выводу, что данное высказывание было ложным. Когда вначале делается высказывание, а затем появляется свидетельство в его пользу, этот процесс называется «верификацией», которая включает сопоставление высказывания со свидетельством. В случае высказывания, сделанного в первичном языке, свидетельство должно заключаться в чувственном опыте или же множестве подобных опытов. Мы уже рассмотрели предложения, характеризующие опыты. Вообще говоря, процесс верификации представляет собой следующее: вначале вы слышите или читаете или обсуждаете предложение S, a затем вы имеете опыт£; затем вы обнаруживаете, что 5 является тем предложением, которое характеризует £. В таком случае вы говорите, что S является «истинным». Я не имею в виду, что сказанное является определением слова «истинный». Я только охарактеризовал процесс, как вы приходите к знанию о том, что данное слово применимо к данному первичному предложению. Слово «ложный» оказывается более трудным. Но прежде чем рассматривать это слово, необходимо кое-что добавить о слове «истинный».

Прежде всего, слово «истинный» может применяться к произнесению предложений или суждений. Два произнесения предложения, которые являются примерами одного и того же предложения или же примерами двух предложений, которые являются примерами одного и того же суждения, либо оба истинны, либо оба ложны. Таким образом, при определении истины или лжи уместно иметь в виду суждение.

Во-вторых, о предложении или суждении известно, что оно «истинно», когда оно имеет явное отношение к опыту. В случае «верификации» сначала появляется предложение, а затем опытное его подтверждение, что с точки зрения логики несущественно; ведь если

85

Логические слова

сначала возникает опытная ситуация, она все равно доказывает истинность предложения при условии, что предложение «характеризует» опыт. Что подразумевается под словом «характеризует», мы уже рассмотрели, и сейчас я ничего не могу к этому добавить.

В-третьих, не о всех предложениях первичного языка будет правильным сказать, что они характеризуют единичный опыт. Если вы что-то видите и говорите: «Это — собака», вы выходите за пределы того, что было увидено в тот момент. У собаки есть прошлое и будущее, она имеет слуховые и обонятельные характеристики и так далее. И на все это наводит слово «собака», которое конденсирует множество индукций. К счастью, животные относятся к естественным видам. Если ваша собака начинает мяукать, как кошка и рожает смешанный приплод из щенков и котят, слово не оправдывает ваших надежд. В аналогичной манере человек, ошибочно принявший соль за сахар, рассуждает индуктивно: «То, что выглядит подобно данному веществу,, имеет сладкий вкус». В данном случае индукция ошибочна. Если бы упомянутый человек сказал просто, что «это — белое», он бы не сделал ошибки. Даже если бы он сказал: «Это — серое», поскольку под «серым» он имеет в виду то, что другие люди называют «белым», он не сделал бы интеллектуальной ошибки, а только использовал бы язык необычным образом.

Коль скоро человек избегает слов, в которых сконденсированы индукции, и ограничивает себя словами, которые характеризуют единичный опыт, то такой опыт может показать, что выбранные им слова являются правильными.

Когда я говорю, что такое слово, как «собака», воплощает сгустки индукций, я не имею в виду того, что подобные индукции являются осознанными и преднамеренными. Определенные ситуации приводят вас к слрву «собака», и все эти ситуации вместе со словом пробуждают определенные ожидания. Когда вы сказали: «Это — собака», последующие события могут вас удивить; но когда вы сказали: «Это — белое», ничто в вашем высказывании не дает никаких оснований для удивления по поводу того, что случится дальше, или же для предположения о вашей ошибке, когда вы говорите, что видели белый предмет. В той степени, в какой ваши

86

Логические слова

слова просто характеризуют текущий опыт, единственная возможная ошибка будет лингвистической, а она означает только социально неадекватное поведение, но не ложность.

Переходим теперь к ложности и отрицанию, которые порождают ряд более трудных проблем.

Мы согласились, что когда вы делаете то, что логик назвал бы «утверждением не-р», вы говорите «р — ложно». В настоящий момент меня интересует следующий вопрос: как может опыт продемонстрировать вам ложность суждения? Давайте рассмотрим совсем простое отрицание, такое как «это — не белое». Предположим, вы говорите это во время спора в прачечной. Фраза «Это — белое» присутствует в вашем уме, это стоит перед вашими глазами, и фраза «это — серое» характеризует ваш опыт. Но «Это — не белое» не является предложением, характеризующим то, что вы видите, и тем не менее на основе увиденного вами вы уверены, что предложение истинно; другими словами, вы уверены, что предложение «это — белое» ложно. Можно сказать, что вы знаете общее суждение «то, что серое — не белое», и что из этого суждения вместе с суждением «это — серое» вы заключаете, что «это — не белое». Или можно сказать, что вы сопоставляете слово «белый» с тем, что видите, и постигаете их несовместимость. Каждая из предложенных точек зрения имеет свои трудности.

Давайте для начала проясним ситуацию с точки зрения логики. Из посылок, не содержащих слова «нет» или слова «ложный» (или какого-либо их эквивалента) логически невозможно вывести никакое суждение, содержащее одно из этих слов. Поэтому, если имеются отрицательные эмпирические суждения, среди базисных суждений должны быть либо чистые отрицания, такие как «Это — не белое», или же импликации в форме «р имплицирует не-g», например, «Если это — серое, то оно — не белое». Логика не оставляет никаких других возможностей.

Мы определенно знаем — хотя трудно объяснить, каким образом, — что два различных цвета не могут сосуществовать в одном и том же месте в одном поле зрения. Положение в поле зрения является абсолютным и может быть определено отношением к цент-

87

Логические слова

ру поля с помощью двух угловых координат, которые можно обозначить как θ, φ. Мы говорим, что знаем следующее суждение: «В данное время в данном поле зрения, если цвет Л находится в месте θ, φ, никакой другой цвет J5 не находится в этом месте». Или проще: «это — красное» и «это — синее» являются несовместимыми.

Данная несовместимость не относится к логической. «Красное» и «синее» не более логически несовместимы, чем красное и круглое. Я не думаю, что могу доказать, что этот тезис, не является обобщением опыта, но я считаю тезис настолько очевидным, что никто в наше время не стал бы оспаривать его. Некоторые люди говорят, что несовместимость носит грамматический характер. Я с этим не спорю, но не вполне понимаю, что это значит.

Существуют другие множества чувственных качеств, обладающих тем же видом несовместимости, что и цвета. Ощущение прикосновения к пальцу на ноге обладает качеством, которое вынуждает нас относить его к пальцу на ноге; ощущение прикосновения к руке обладает качеством, которое вынуждает нас относить его к руке. Эти два качества несовместимы. «ГЬрячий» и «холодный», «твердый» и «мягкий», «сладкий» и «кислый» аналогичным образом несовместимы как применимые к чувственному опыту. Во всех перечисленных случаях мы «видим» несовместимость/Настолько большую, что требуются некоторые размышления, чтобы понять нелогическую природу несовместимости таких качеств, как «белое» и «черное».

Если мы видим подобные несовместимости среди базисных суждений, мы должны предположить, что знаем базисные общие суждения формы «для всех возможных значений χ, φχ имплицирует не-ух». Здесь «φχ» может быть «х — синий», а «ух» может быть «х — красный». В таком случае, если дано суждение восприятия «это — синее», мы можем сделать вывод «это — не красное». Мы, таким образом, приходим к отрицательному эмпирическому суждению, но с помощью неэмпирического общего суждения.

Приведенная теория не выглядит очень уж правдоподобной или удовлетворительной. Вместо нее мы можем сказать, что всякий раз, когда осознаем суждение «это — синее», мы можем знать, как базисное, суждение «это — не красное». Но я не уверен, что подоб-

88

ι

Логические слова

ное рассуждение в состоянии дать нам много. Ведь мы должны спросить: как мы знаем, что мы можем это знать? Вряд ли подобное знание приобретается с помощью индукции; тут не может быть логического умозаключения. Таким образом, мы должны прийти к принятию базисного суждения даже более сложного, чем предыдущее, а именно: «кто бы ни видел красное и ни спрашивал себя "это — синее?", знает, что ответом является "нет'7».

Я еще вернусь к данной проблеме в связи с базисными суждениями. Пока что оставлю ее нерешенной.

Перейду теперь к слову «или», и снова я имею дело с обстоятельствами, при которых мы знаем суждения, содержащие данное слово, но не знаем, какая из альтернатив является правильной.

Дизъюнкции, как мы уже видели, на практике возникают в форме выбора. Вы видите указательный столб с надписью «на Оксфорд», и в настоящий момент подходите к развилке дороги, где нет никаких указателей. Затем вы выражаете свое мнение суждением «к Оксфорду ведет правая дорога или к Оксфорду ведет левая дорога». Именно в ситуациях подобного рода встречается на практике дизъюнкция.

Очевидно, что ничего не «показывается» дизъюнкцией в нелингвистическом или непсихологическом мире. Предположим, что на самом деле Оксфорд расположен справа от развилки: в этом нет ничего лингвистического, это факт географии, и если вы пойдете по правой дороге, вы попадете туда. Аналогично будет обстоять дело, если Оксфорд находится на левой дороге. Не существует третьего возможного определения места, «правая или левая дорога». Фактьгявляются тем, чем они являются, без двусмысленностей. Если дизъюнкция «р или g» является истинной, она истинна, поскольку p истинно, или же она истинна, поскольку q истинно; если p n q принадлежат к первичному языку, «р или q» является истинным посредством факта, который «выражен» с помощью р, или же посредством факта, который «выражен» с помощью q. Итак, «или» живет в мире суждений и не может образовывать часть какого-либо языка, в котором, как в первичном языке, каждое слово напрямую связано с объектом или с множеством объектов, имеющих значение.

89

Логические слова

Психологически «или» соответствует состоянию нерешительности. Собака будет ожидать у развилки дороги, какой путь вы выберете. Если вы рассыпали крошки на подоконнике, вы можете наблюдать, как ведут себя птицы, что выражается следующим образом: «Можем ли мы пренебречь опасностью или лучше остаться голодными?» Как-то раз, чтобы проверить историю про Буриданова осла, я поместил кошку точно посередине между ее котятами, еще не умевшими ходить на некоторое время возникшая перед ней дизъюнкция парализовала ее действия. Я полагаю, что животные в состоянии нерешительности, хотя они и не используют слов, обладают чем-то более-менее похожим на «пропозициональную установку», и я думаю, что любое правильное психологическое объяснение слова «или» должно быть применимо, с определенной адаптацией, к любому поведению, которое демонстрирует нерешительность.