Теремок. Кухня общая (стр. 5 )

ТИНКА. — Привет!

РОМАН. — Я не все понял.

ГРИША. — Это... образы.

ТИНКА. — Это образы. Понятно?

РОМАН. — А-а, образы.

САНЯ. — Жаль, что у тебя финал такой пацифистский.

ГРИША. — Почему?

САНЯ. — Представляешь, как бы я с этим стихом у нас на митинге выступил!

РОМАН. — Так ведь поэт может и переписать, как-нибудь вроде: «Правы всегда коммунисты», ну там, «Вперед, товарищи, Красная армия всех сильней!..».

ГРИША. — Нет, увольте, я себе этого позволить не могу.

РОМАН. — А что такого?

САНЯ. — Так будет нечестно. Мы с Гришей расходимся в политических взглядах. Но иметь свою позицию — право каждого из нас. Нельзя же, кривя душой, подстраиваться под всех, особенно в творчестве — нельзя.

РОМАН. — Ах, конечно, у вас тут демократия.

ТАНЯ. — Мне кажется, или это начало политических дебатов? Гришенька, почитай нам еще.

ТИНКА. — Григорий, давай что-нить из другой оперы, ну там, про весну, про котиков.

ГРИША. — Да-да, конечно, у меня есть нечто подобное.

Саня наливает себе воды в первую попавшуюся на столе посудину — это кружка Романа, пьет. Роман косится на него. Гриша читает без листка, занудно, но довольно ритмично, потому звучит неплохо.

ГРИША. — Белый ковш опрокинулся в мартовском небе.

Жидким азотом разлился в ночи

Холод.

Земля недовольно урчит.

Месяц — тонкою долькой, отколот

От круглой луны; апельсиновый шар

Скрылся где-то во мраке.

По лужам, ледовою коркой шурша,

Гуляют собаки.

Чтоб не спутать хозяев с фонарным столбом,

Носом дергают часто.

И взирают на них безучастно

Кот и кактус за желтым окном.

Десять.

Ветви живут летаргическим сном,

Время их не заботит,

Стынут пятки деревьев в разлитом кругом

Дымящемся жидком азоте.

ТИНКА. — О, мне нравится. «Пятки деревьев в жидком азоте».

РОМАН. — Ничего себе про котиков и весну!

ГРИША. — Называется «Март», и кот тут есть.

САНЯ. — Это ты получше прочел, чем «Хаос».

ТАНЯ. — Гриша, все хорошо, ты молодец. Мне очень понравилось. Так, а теперь давай одеваться. Надень что-нибудь поэтическое и покажись.

Гриша уходит. Роман разглядывает Тинку, Тинка показывает ему язык и начинает рыться в ящичке буфета. Таня берет с тумбочки платежки, подает Сане.

ТАНЯ. — Счета за квартиру принесли. Ты позвонил Корделии Семеновне?

САНЯ. — Позвонил. Не дозвонился. Потом перезвоню.

ТАНЯ. — Саня, я тоже не дозвонилась.

САНЯ. — А, и ты все-таки позвонила. Контролируешь?

ТАНЯ. — Так уже девятнадцатое, а ты сидишь барином.

САНЯ. — И напрасно ты так думаешь. И у меня тоже есть календарь, товарищ Таня.

ТИНКА. — Тань, первый раз, что ли? Корделии, бывает, не дозвонишься, а она потом сама на чай нагрянет. Уехала, поди, опять на свою дачу и про все забыла.

ТАНЯ. — Хорошо, если так. Саня, ты бы тоже переоделся.

Роман смотрит на них. Таня уходит в женскую комнату. Саня садится за стол, изучает счета. Тинка достает из ящичка фенечки, садится на стул, начинает надевать их на руки к уже имеющимся.

ТИНКА. — Сань, ты ведь не против, что я твои фенечки возьму?

САНЯ. — Бери.

РОМАН. — Зачем коммунистам фенечки?

ТИНКА. — Это он сейчас коммунист, а до этого был хиппи.

В квартиру входит Марк, вносит перевязанные веревкой большие фигурные куски картона, ставит на пол к стене.

МАРК. — Привет, теремок! Тинка!

ТИНКА (машет ему рукой). — Приветик, Марик!

МАРК (подходит к ней). — Ненавижу, когда меня так называют.

ТИНКА. — Ма-а-рии-ик!

Марк срывает ее со стула и катит на роликах по кухне, она визжит, смеется и цепляется за него.

ТИНКА. — Я к тебе по делу!

МАРК. — По делу? Ну выкладывай.

ТИНКА. — Бери ролики и поедем. Выложу по дороге.

МАРК. — Ладно.

Марк уходит в комнату. Тинка катается по кухне.

РОМАН. — И много насчитали?

Саня подает ему платежки, Роман берет платежки, разглядывает, кладет на стол. Тинка останавливается перед картиной, висящей на двери в женскую комнату, потом едет к двери в мужскую комнату, разглядывает картину там.

ТИНКА. — Все-таки Марк — талантище!

РОМАН. — Вот кто эту абракадабру нарисовал! Теперь ясно, почему оно здесь висит.

ТИНКА. — Сам ты абракадабра!

САНЯ. — Тинка, ты почему на митинг вчера не пришла? Обещала ведь.

ТИНКА. — Извини, товарищ Саня. С покрутона не успела приехать. Керосин халявный оставался, понимаешь? Какой же файрщик такую возможность упустит! Вот мы и отжигали!

САНЯ. — Могла бы позвонить, предупредить.

ТИНКА. — Да я, честно говоря, забыла про митинг. (Смеется). Ты бы мне сам позвонил, напомнил.

САНЯ. — Легкомысленная ты женщина, товарищ Тинка.

Марк выходит из комнаты с роликами на плече, стучит в женскую комнату.

МАРК. — Таня, я тебе корову принес!

ГОЛОС ТАНИ. — Спасибо большое!

ТИНКА. — Тань, мы с Мариком уехали кататься! Приедем на Гришин вечер.

Оба уходят. Остаются Саня и Роман. Саня складывает платежки и убирает в карман, наливает себе чай, пакетик выкидывает в раковину, метнув его привычным жестом, почти не глядя.

РОМАН. — Они же совершенно одинаковые, Натка и Тинка.

САНЯ. — Разве? По-моему, нет. У нас их никто не путает. Чай будешь?

РОМАН. — Ты из моей кружки пьешь.

САНЯ. — Ну, извини. Она не подписана. Да хоть бы и подписана. Это же просто кружка. Возьми другую.

РОМАН. — Тоже пойдешь на Гришин вечер?

САНЯ. — Пойду. А как же! Это правильно — товарища поддержать. Согласен?

РОМАН. — А ты хорошо читал стихи. Занимался в какой-нибудь студии?

САНЯ. — Было дело. Мечтал стать актером.

РОМАН. — Почему не стал? Не взяли?

САНЯ. — Сперва не брали, потом сам передумал. Понимаешь, брат, это же так... юношеские мечты: «Я хочу стать великим актером», «А я хочу стать великим футболистом» — это примерно как в детстве все хотят стать космонавтами, к другим планетам летать. А ты, допустим, потом такой вырастаешь, в тебе росту до самого баскетбольного кольца. Какой ты, к лешему, космонавт? На твой рост ни одного скафандра не найдут, и голова у тебя во время полета будет из иллюминатора торчать в безвоздушное пространство. Да и жизнь на других планетах еще не нашли. Ну и толку ныть о космосе? Вспомни, что у тебя бросок в кольцо снайперский. Иди в баскетбол и будь счастлив!

РОМАН. — И ты в политику пошел вместо театрального?

САНЯ. — Почему бы нет? Политика ведь тоже — театр. Мне, знаешь, как аплодируют! У нас таких речистых, как я, мало. Сам слышал, как я стихи читаю. Еще пою. Я в детстве солистом хора был — вот, пригодилось. А что бы я в театре делал? Нет, товарищ, я себя адекватно оцениваю — для театра я слабоват. Попал бы я в ТЮЗ, третий состав, зайчика играть на новогодних елках. Лесом!

Саня отрывает с холодильника магнит с Таллинном, разглядывает, хмыкает, вешает обратно.

САНЯ. — Блондин на роликах...

РОМАН. — Что?

САНЯ. — Так...

РОМАН. — Большая коллекция магнитов.

САНЯ. — Точно, гости у нас были из разных городов и стран. Вся география на одном холодильнике. Ты свой привез?

РОМАН. — Я... не знал про вашу традицию. Куплю, принесу.

Саня садится за стол, пьет чай, разглядывает Романа. Роман находит себе в шкафу новую чистую кружку, наливает чай, но не пьет, а скорее прикрывается.

САНЯ. — Обычно всех предупреждают.

РОМАН. — О чем?

САНЯ. — Что мы плату за вписку берем магнитиками. И все гости приезжают с магнитиками. Кто же это тебе наш адрес дал и об этом не сказал?

РОМАН. — А... Девушка одна... Она на митинге у вас как-то была...

САНЯ. — Как зовут?

РОМАН. — Да я не помню, вроде Лена, мы просто в клубе на тусовке разговорились...

САНЯ (с иронией). — В клубе? Лена? Да уж, очень редкое имя.

РОМАН. — Может, она и про магниты говорила, да я забыл.

САНЯ. — Ты сам откуда? Из Москвы, небось?

РОМАН. — Хм. Да, из Москвы.

САНЯ. — Угу. А работаешь кем?

РОМАН. — Менеджером.

САНЯ. — Да, заметно. Птица столичная, одет прилично. Почему же ты в нашем теремке решил остановиться? Такие обычно в гостинице останавливаются, ну в хостеле.

РОМАН. — Какие такие? Что вообще за допрос?

САНЯ. — Отчего же мне тебя и не спросить, товарищ? Ты же в наш дом пришел.

РОМАН. — Это же съемная квартира.

САНЯ. — Вот, тебе — съемная квартира, а нам — дом.

РОМАН. — Я думал, к вам всех подряд пускают... на... вписку.

САНЯ. — Конечно, нет. С чего ты взял? Пусть это и съемная квартира, пусть и коммуналка, но мы тут, видишь ли, товарищ Роман, живем. Так что предпочитаем пускать на вписку только хороших людей.

РОМАН. — А я, что ли, плохой?

САНЯ. — Не знаю пока. Ты какой-то непонятный. Даже когда пьяный.

РОМАН. — Вот так показатель! Что-то ты непоследователен, товарищ Саня. То свою биографию мне рассказываешь, то допрос устраиваешь, будто ты Дзержинский, Феликс Эдмундович.

САНЯ (смеется). — Неплохо для менеджера! Ладно, поглядим, когда ты адаптируешься.

РОМАН. — Поглядим.

Из комнаты выходит Гриша, одет нелепо. Роман фыркает.

САНЯ. — Товарищ Гриша, поверь мне, тебе лучше переодеться. Пойдем-ка, пока мать Тереза это безобразие не увидела, а то будет тебя касторкой поить, болезного.

Саня уводит Гришу. Роман остается, обозревает кухню, не вставая с места. Смотрит на все оценивающе и несколько презрительно. Из женской комнаты выходит Таня, она переоделась в льняной сарафан. Замечает у входа картон.

ТАНЯ. — Роман, это Марк принес?

РОМАН. — Да.

ТАНЯ. — Корова! Ура!

Таня уносит картон в комнату. Роман берет оставленную Гришей на столе тетрадь, лениво листает, то морщится, то хмыкает, но вдруг вчитывается серьезно. Из комнаты выходит Таня.

ТАНЯ. — Роман, дай, пожалуйста, Гришину тетрадь. И не говори никому, что ты ее читал.

РОМАН. — Окей. А что?

ТАНЯ. — Поэты не любят, когда к ним в душу лезут.

РОМАН. — Я в душу и не лез, я только тетрадь полистал.

ТАНЯ. — Это одно и то же. (Берет у Романа тетрадь).

РОМАН. — А я как раз неплохое стихотворение нашел.

ТАНЯ. — У Гриши много хороших стихов.

РОМАН. — На любителя.

ТАНЯ. — Само собой, как и всякое творчество. Вот услышишь на вечере — все поэты будут разные... А, ты ведь не идешь.

Она подходит к мужской комнате, стучит в дверь.

РОМАН. — А я иду. У меня встреча отменилась.

ТАНЯ. — Вот как? Хорошо.

Саня и Гриша выходят из комнаты. Саня «демонстрирует» Гришу, тот двигается очень осторожно, будто боится разбиться. На Грише — старые джинсы, а сверху — белая рубашка романтического стиля, с объемными рукавами, и красный шейный платок. Он прижимает к себе свернутые листы со стихами.