В конце нарратор, не в силах устраниться из собственного текста, говорит убийцам Войтеха: «Вы осуществили свое безумие, но не знаете, какое блаженство вы произвели на свет!.. Тому, кто желал обратить вас к Христу Спасителю, вы, того не желая, даровали бессмертное величие»[88]. Если мы сравним это высказывание с тем, как повествователь обращается к Болеславу в «Легенде Кристиана» или «Легенде Лаврентия», то увидим, что у Бруно, в сущности, здесь нет ни упрека, ни назидания; язычники-прусы не интересуют повествователя, его внимание сконцентрировано на Адальберте.
Завершает легенду молитвенное обращение повествователя к святым Адальберту и Георгию, принявшим мученическую кончину в один день — и хотя здесь употреблено единственное число, рассказчик просит словно бы от лица всех: «Се, вы двое, благие, часто я к вам взываю. Говорите, молитесь Христу, сердцу небесному; да взойдет звезда морей, блаженная Божья Матерь, да идут с Нею ангел Михаил и милостивый Петр, да следует каждый святой. Ради Бога, говорите добро о несчастных живых, добро перед лицом Царя»[89]. Обратим внимание, насколько широко здесь понимается адресат — это все «несчастные живые», но, по-видимому, только «нашего века».
Как пишет Я. Вуд, «мы имеем здесь дело с бесспорным личностным интересом Бруно к Войтеху» [Wood 1999, 167]. Повествователь постоянно, на протяжении всего текста легенды стремится установить диалогические, двусторонние отношения как с коллективным адресатом, понимаемым предельно широко, а также с героем — Адальбертом, так и с «высшим полюсом», который, напротив, часто оказывается конкретизирован — это дева Мария, а также архангел Михаил, апостол Петр, святой Георгий и, конечно же, Адальберт, который не принадлежит этому уровню изначально, но возвышается до него в конце жития. Время создания текста в историческом плане максимально конкретизировано, у легенды имеется и относительно определенный адресат — современные европейские правители. Нарратор нередко ссылается на источник тех или иных излагаемых сведений, особенно когда речь идет о чудесах. Время сюжета как бы совпадает со временем, когда происходит рассказ, что позволяет повествователю говорить со своим героем в критические для того моменты.
§ 7 Выводы
Подведем некоторые итоги. Как мы видели, почти во всех житиях (исключение — «Легенда Канапария») вступают в непосредственные, эксплицитно охарактеризованные диалогические отношения все три выделенные нами повествовательные инстанции: нарратор, адресат и инстанция божественного. Эта двусторонняя связь может строиться с помощью прямых обращений и цитат, а также посредством «диалогизированного нарративного монолога», когда рассказчик ссылается на ожидаемые ответы адресата, передаваемые косвенной речью; кроме того, в качестве «сообщения» от «высшего полюса» могут выступать те или иные действительные события, на которые повествователь, а также коллектив читателей должны соответствующим образом откликнуться.
В целом анализируемый материал был недостаточно обширен для того, чтобы сделать подробные выводы касательно стандартных приемов, используемых повествователем в средневековом агиографическом произведении. Тем не менее мы можем выделить хотя бы два таких приема.
Во-первых, рассказывая о чудесах, нарратор всегда выступает на первый план («Crescente fide christiana», «Легенда Гумпольда», «Легенда Лаврентия», «Легенда Кристиана»; «Легенда Бруно Кверфуртского»).
Во-вторых, значимость преступления или подвига героя подчеркивается тем, что рассказчик обращается к нему напрямую, нарушая тем самым границы повествовательных уровней. Отметим, что обычно в этом диалоге (нередко именно диалоге) участвуют не две, а три инстанции: нарратор так или иначе апеллирует к «высшему полюсу». Подобные примеры нам встретились в «Легенде Лаврентия», «Легенде Кристиана», «Легенде Бруно Кверфуртского».
Мы также имели возможность убедиться, что общеизвестный топос аффектированной скромности — чересчур широкое понятие; автор может признавать свое «недостоинство» как перед читателями («Легенда Лаврентия»), так и перед Богом («Легенда Кристиана»).
Заключение
Итак, мы видели, что принципы современной теории нарратологии с успехом могут быть использованы при анализе средневековых текстов, в частности, агиографических произведений второй половины Х — начала ХI века. Мы также убедились, что внесение в эту теорию некоторых корректив позволяет приспособить ее к типу художественного сознания, отличному от современного. За пределами данной работы осталась почти вся проблематика, связанная с имплицитным изображением повествовательных инстанций в тексте; практически не рассматривался также круг вопросов, затрагивающий коммуникацию на уровне персонажей. Все это могло бы стать темой для будущих исследований в данном направлении.
Кроме того, мы убедились, что структура взаимоотношений между повествовательными инстанциями во всех житиях различна, то есть каждый автор легенды по-своему воспринимает свое положение относительно читателей и Бога.
В легенде «Crescente fide christiana» отсутствует какая-либо конкретизация как нарратора, так и адресата; рассказчик почти полностью устраняется из повествования; в конце легенды он исполняет роль своего рода посредника, возносящего от лица читателей молитвы к Вацлаву, а через него к «высшему полюсу».
Нарратор в «Легенде Гумпольда» не вступает в диалог ни с одной из двух других инстанций; он только раскрывает то, каким образом божественный промысел (весть от «высшего полюса») оказался зафиксирован в тех или иных событиях; рассказчик трудится таким образом скорее «для потомков», нежели для своих современников — вероятно, именно поэтому он никогда не обращается к адресату напрямую.
В «Легенде Лаврентия» нарратор вступает в диалог как с коллективным адресатом, так и с преступным героем, а также напрямую обращается к «высшему полюсу»; коллективный адресат конкретизирован — это латиняне, причем те из них, которые сами желали узнать о жизни Вацлава. Таким образом, рассказчик не наставляет своих читателей, а как бы исполняет их требование, ведет повествование в ответ на просьбу о нем.
Повествование в «Легенде Кристиана» очень индивидуализировано; эксплицитное изображение получают как нарратор, так и конкретный адресат и, до некоторой степени, даже адресат коллективный. Конкретный адресат выполняет для рассказчика функцию «посредника» между ним и «высшим полюсом»; роль последнего в данном случае выполняют святые, которым и посвящено житие — Вацлав и Людмила. Повествователь устанавливает диалогические, а не односторонние, отношения с конкретным адресатом (выполняет его наказ и получает от него поддержку) и с «высшим полюсом» (через конкретного адресата). С преступным героем связь нарратора скорее односторонняя: повествователь выносит персонажу приговор. Веления «высшего полюса» выслушивают не только читатели, но и рассказчик — здесь происходит совмещение двух инстанций.
Первое житие Адальберта Пражского почти не содержит элементов эксплицитного изображения нарратора, за исключением фрагмента, повествующего о раннем периоде жизни Войтеха. Однако это не означает, что в «Легенде Канапария» отсутствует авторское начало ― просто оно выражено с помощью других средств.
Повествователь в «Легенде Бруно Кверфуртского» постоянно, на протяжении всего текста легенды стремится установить диалогические, двусторонние отношения как с коллективным адресатом, понимаемым предельно широко, и с собственным персонажем — Адальбертом, так и с «высшим полюсом», который, напротив, часто оказывается конкретизирован — это дева Мария, а также архангел Михаил, апостол Петр, святой Георгий, а в конце легенды ― и сам Адальберт. Время создания текста в историческом плане максимально конкретизировано, у легенды имеется и относительно определенный адресат — современные европейские правители.
Думается, все сказанное является достаточным доказательством того, что говорить об индивидуальном, авторском начале в житиях не только можно, но и необходимо.
Библиография
Источники
Список сокращений:
FRB ― Fontes rerum Bohemicarum = Prameny dĕjin českých. Ed. J. Emler, Praha.
LF — Listy filologické, Praha.
MPH, NS ― Monumenta Poloniae Historica, Nova Series = Pomniki dziejowe Polski, Seria II, Warszawa.
RČSAV — Rozpravy Československé Akademie vĕd, Praha.
Сrescente Fuit Бруно
Гумпольд
Канапарий
Кристиан
Лаврентий | Crescente fide christiana // FRB, I, 1873, c. 183–190. Fuit in provincia Boemorum // FRB, I, 1873, с. 148–149. Bruno Querfurtensis. Passio sancti Adalberti episcopi et martyris. Redactio longior // MPH, NS, IV/2, 1969, c. 1–41. Gumpoldus episcopus Mantuanus. Vita Venzeslavi ducis Bohemiae // Н. Никольский. Легенда мантуанского епископа Гумпольда о св. Вячеславе Чешском в славяно-русском переложении. Памятники древней письменности и искусства, вып. CLXXIV, СПб., 1909, c. 1–77. Ioannus Canaparius (?). Passio sancti Adalberti martyris Christi. Redactio A // MPH, NS, IV/1, 1962, c. 1–47. Christianus monachus. Vita et passio sancti Wenceslai et sanctae Ludmilae aviae ejus // Pekař J. Die Wenzels- und Ludmila Legenden und die Echtheit Christians. Praha, 1906, c. 88–125. Laurentius monachus. Passio s.Wenceslai regis // FRB, I, 1873, c. 167–182. |
Литература
Аверинцев
Блок
Гаспаров
Данилевский
Живов
Зюмтор
Карсавин Конявская
Кралик
Мочалова
Парамонова
Поэтика
Рогов
СЗЛ
Тюпа
Флоря 1995
2002
Шмид | Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997. Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М., 1986. Гаспаров Б. Поэтика «Слова о полку Игореве» // Wiener slawistischer Almanach, 12. Wien, 1984. Данилевский И. Н. Повесть временных лет. Герменевтические основы изучения летописных текстов. М., 2004. Живов В. М. Slavia Christiana и историко-культурный контекст «Сказания о русской грамоте» // Из истории русской культуры, 1. Древняя Русь. М., 2000, с. 552–585. Опыт построения средневековой поэтики. СПб., 2003. Карсавин Л. П. Культура Средних веков. М., 1995. Конявская Е. Л. Автор в литературе Древней Руси (XI–XV в.). М., 2000. Кралик О. "Повесть временных лет" и легенда Кристиана о святых Вячеславе и Людмиле // Труды Отдела древнерусской литературы, 19, 1963, с.177–207. Мочалова В. В. Чешская литература // История литератур западных и южных славян, 1. От истоков до середины XVIII века. М., 1997, с. 604–672. Парамонова М. Ю. Святые правители Латинской Европы и Древней Руси: сравнительно-исторический анализ вацлавского и борисоглебского культов. М., 2003. С. С. Аверинцев, М. Л. Андреев, М. Л. Гаспаров, П. А. Гринцер, А. В. Михайлов. Категории поэтики в смене литературных эпох // Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания. М., 1994, с. 3–38. Сказания о начале Чешского государства в древнерусской письменности. М., 1970. Современное зарубежное литературоведение (страны Западной Европы и США): концепции, школы, термины. Энциклопедический справочник. М., 1999. Тюпа В. И. Нарратология как аналитика повествовательного дискурса. Тверь, 2001. Флоря Б. Н. Кирилло-мефодиевские традиции в «Легенде Кристиана» // Byzantinoslavica, 1995, с. 571–577. Флоря Б. Н. Христианство в Древнепольском и Древнечешском государстве во второй половине Х — первой половине XI века // Христианство в странах Восточной, Юго-Восточной и Центральной Европы на пороге второго тысячелетия. М., 2002, с. 190–266. Шмид В. Нарратология. Москва, 2003. |
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 |
