Автор и читатель средневекого жития: на материале центральноевропейской агиографии конца 10 – начала 11 века (стр. 6 )

 

§ 3 «Легенда Лаврентия»

 

Начало пролога к данной легенде звучит следующим образом: «Господь и Спаситель наш... молвил: “Отец Мой доныне делает, и Я делаю”... Ибо всемогущему Богу, как мы узнаем из проверенных отцами положений, не подобают ни прошедшее, ни будущее время, но только настоящее»[21]. Очевидно, здесь налицо эксплицитное изображение «высшего полюса». Однако к кому относится «мы»? Можно предположить, что тут мы сталкиваемся с совмещением инстанции нарратора и коллективного адресата жития; но можно допустить также, хотя с некоторой натяжкой, что это просто рассказчик называет себя во множественном числе. Однако дальше мы окончательно убеждаемся в правильности первого предположения: «Мы ежедневно можем видеть, как это небесное обещание, то есть “и Я делаю”, осуществляется в действительности, то есть в работе всего мирового механизма, но как-то сильнее это подтверждает мученический венец блаженного Вацлава, который недавно среди зимних снегов северной земли, словно новый Титан, явился»[22]. Итак, в начале пролога «высший полюс» непосредственно обращается (благодаря цитате) к адресату легенды, с которым отождествляет себя и повествователь. Однако вслед за этим коллективный адресат конкретизируется, и «мы» становится не обобщенной категорией, а обозначением повествователя: «Итак, за описание событий его мученичества мы, хоть неспособные, но некоторыми побужденные, взялись, чтобы такого блеска человеческого, среди своих широко просиявшего, латинянин, алчущий правды, не лишился»[23]. Охарактеризовав своего читателя и цель собственного труда, рассказчик выслушивает наказ «высшего полюса»: «И хотя мы недостаточно приобщились к свободным искусствам, чтобы наш рассказ избежал сухости, но нас некоторым образом вдохновляют обещания всемогущего, сказавшего: “Открой уста свои, и я наполню их”»[24]. Затем нарратор сам обращается к Богу: «Потому мы молимся Ему, говоря: “Христос, спасение людей... Изгони, молю, прочь призраки из нашего сердца, / дай увидеть свет, от которого уходят беспутные заблуждения, / поскольку деяния великого мученика, / что почитания достойны в веках, восславить мы замышляем. Аминь”»[25].

После обращения к «высшему полюсу» следует обращение к коллективному адресату: «Тем временем всех, кто станет читать это, настоятельно просим, чтобы, удаляясь порока недоброжелательства, любезно исправили то, что сочтут достойным осуждения»[26] — употребляя данный топос, рассказчик одновременно как бы устанавливает с читателями «обратную связь». Далее он еще раз конкретизирует своего адресата: «Пусть также знают, что мы не вообще для всех, но специально для тех, кто настоятельно просил об этом, в качестве назидания записали то, что мы узнали из правдивого известия»[27]. Итак, «Легенда Лаврентия», согласно установке нарратора, адресована латинянам, ищущим истины, а точнее, тем из них, кто просил Лаврентия рассказать о житии и чудесах иноземного святого Вацлава. Кажется даже, что в данном случае термин «коллективный адресат» не вполне точен.

Вторично рассказчик отождествляет себя с читателями, когда сообщает об убийстве святого правителя: «И потому, как мы верим, он короной мученичества украшен и, сопровождаемый бесчисленным сонмом блаженных мучеников, заслужил вступления в звездный чертог. Поистине, кто из верных усомнится, что этот блаженный коронован мученическим венком, когда он за истину, которая есть Христос, с готовностью принял смертные терзания?»[28]. Если даже допустить, что «мы» в первой фразе относится только к рассказчику, то обращение к читателям — «верным», тем не менее, присутствует уже в следующем предложении. Причина такого отождествления очевидна: перед величием этого шага все простые смертные могут лишь преклониться, и здесь не приходится разбирать, кто узнал о данном событии первым.

Однако нарратор в «Легенде Лаврентия» вступает в диалог не только с «высшим полюсом» и адресатом, но и с собственным персонажем — а именно Болеславом, убийцей Вацлава. Повествователь ищет ответа, зачем тот отважился на свое преступление: «Может быть, чтобы, овладев царством, ты выше всех поднялся, тогда как ты подчинен стольким господам, скольким болезням пороков подвергаешься? Согласно евангелию: “Всякий, делающий грех, есть раб греха”»[29]. Рассказчик как бы приводит ответ своего героя и тут же дает цитату из Священного Писания ― чтобы показать ложность мотивов Болеслава, он сталкивает два «прямых» высказывания. Зачем нарратору понадобилось разрушать повествовательную структуру текста, зачем он решается вступить в прямую коммуникацию с персонажем, принадлежащим другому внутритекстовому уровню? Очевидно, затем, чтобы подчеркнуть, насколько огромно преступление братоубийцы ― в словах рассказчика явно содержится назидание. Такая вина не может быть рассмотрена только на уровне сюжета. С одной стороны, читатели не должны воспринять ее как нечто далекое, они обязаны ужаснуться этому греху вместе с автором. С другой стороны, Бог должен произнести приговор над преступлением впрямую.

В рассказе о посмертных чудесах Вацлава эксплицитное присутствие нарратора исполняет ту же роль, что и в «Crescente fide christiana». Повествование становится значительно более индивидуализированным: когда останки мученика перевозили в Прагу, «необыкновенное, весьма поразительное по нашим временам чудо произошло, и мы верим, что случилось оно не без воли всемогущего Бога, создателя всех вещей... Ибо, как мы благодаря известию некоего достойного веры уроженца упомянутого прежде королевства славянского узнали»[30], по дороге повозка неожиданно стала настолько тяжелой, что ни кони, ни припряженные к ним волы не смогли сдвинуть ее с места, но после общей молитвы всего духовенства и народа она стала даже легче, чем раньше. Ответ на вопрос, кто является здесь адресатом повествования, как будто не вызывает сложностей — это весь коллектив читателей.

Последний раз рассказчик выступает на первый план в заключении: «Мы же скорее убогостью стиля, нежели скудостью материала вынуждены отказаться продолжать речь... Поистине, не настолько мы тупоумны, чтобы, согласно речению некоего мудреца, не знать, что мы ничего не знаем. До сих пор написано во славу и хвалу вечную»[31]. Нарратор как бы смотрит на себя со стороны, притом со стороны своего адресата, — и дело не только в том, что он оценивает собственный стиль (разумеется, это все тот же топос аффектированной скромности), но он также применяет к себе «речение некоего мудреца». Коллективный адресат, ищущий истины, и истины именно о судьбе Вацлава, слишком четко определен; повествователь опасается не удовлетворить его ожиданий.

Итак, в «Легенде Лаврентия» нарратор активен, он вступает в диалог как с коллективным адресатом, так и с преступным героем, а также напрямую обращается к «высшему полюсу»; коллективный адресат довольно сильно конкретизирован — это латиняне, причем те из них, которые сами желали узнать о жизни Вацлава. Таким образом, рассказчик не наставляет своих читателей, а как бы исполняет их требование, ведет повествование в ответ на просьбу о нем — но в какой-то момент чувствует себя не в силах исполнить эту просьбу надлежащим образом.

 

§ 4 «Легенда Кристиана»

 

Теперь рассмотрим текст, в рамках вацлавской агиографической традиции по ряду причин пользующийся наибольшей известностью, — «Житие и страсти святого Вацлава и святой Людмилы, его бабки», или «Легенду Кристиана».

В первом же предложении этого текста названы как повествователь, так и конкретный адресат легенды: «Господину и трижды блаженному второму епископу святой церкви Божьей в Праге Адальберту смиреннейший и даже звания последнего из всех монахов недостойный брат, только именем Кристиан (= христианин), во Христе Иисусе желает успешного исполнения всех его молитв»[32]. Ни в одном другом разбираемом нами житии эти субъекты текста не конкретизированы до такой степени. Назвав конкретного адресата, нарратор устанавливает с ним своего рода «обратную связь», указав на то, что создание легенды санкционировано его волей: «я счел нужным к вашей святости... обратиться, чтобы, по вашему велению, равно как с вашим соизволением его [рассказ о гибели Вацлава и Людмилы] некоторым образом исправить»[33].

Только после «беседы» с конкретным адресатом рассказчик устанавливает связь с «высшим полюсом»: «Но поскольку глупость наша и леность беспредельны... на поддержку самих этих святых надеясь, начну описывать, как все происходило»[34]. Обратим внимание, что «сами эти святые» названы в третьем лице — повествователь не смеет обращаться к ним прямо, разве что, как мы видим чуть далее в прологе, через посредство конкретного адресата: «Ныне молю вас, прославленный епископ и дражайший племянник, чтобы, поскольку вы меня, недостойного, начать этот труд побудили, то помогите молитвами к общему покровителю, чтобы он... нас снисхождения ко грехам нашим удостоил»[35]. Далее рассказчик прямо указывает, что рассчитывает на поддержку обоих инстанций: «... к раскрытию деяний их приступаем, как заслугами блаженного мученика, так молитвами вашими поддерживаемые, с помощью Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа»[36].

Нетрудно заметить, что нарратор, говоря о себе, использует местоимения и глаголы первого лица как в единственном, так и во множественном числе, причем без очевидной закономерности; однако, обращаясь к конкретному адресату, в прологе он использует исключительно местоимения и глаголы второго лица множественного числа — в отличие от второго появления Адальберта в легенде, о чем будет сказано ниже.

В ряде случаев применительно к «Легенде Кристиана» можно говорить о том, что повествователь выступает от лица читателей. Так, в прологе он заявляет, что «в землях Лотарингов или Каролингов» святые, о которых он собирается начать рассказ, давно уже пользовались бы огромным почитанием, «но мы ими пренебрегаем, и хотя, признаюсь, только их после Бога имеем, как-то недостойно ведем себя, и, пусть изо дня в день их добродетели видим, мы, недостойные, словно бы неверующими остаемся»[37]. Очевидно, что это — не просто констатация факта, а назидание коллективному адресату легенды (который, кстати, оказывается таким образом конкретизирован — во всяком случае, обитатели земель Лотарингов или Каролингов из рамок этого понятия исключены). Однако назидание, как и любое сообщение, подразумевает наличие двоих участников — того, кто его произносит, и того, кто слушает. Кто же в данном случае выступает в качестве отправителя сообщения? Прежде чем ответить на этот вопрос, приведем еще некоторые примеры употребления в легенде аналогичной коммуникативной структуры. Так, в первой главе рассказ о трагической судьбе Великой Моравии, поплатившейся за нечестие своих правителей, повествователь завершает замечанием: «Примеры эти и нами, как представляется, должны быть учтены, когда мы по их стопам пытаемся следовать; ибо, кто дом соседа своего горящим увидит, опасаться должен за свой»[38]. Коммуникативная ситуация проясняется, когда нарратор повествует о добродетелях Людмилы, упоминая, в частности, что она рассылала милостыню со слугами по ночам, «исполняя евангельское речение, по которому деяния любви нужно творить так, чтобы наша левая рука не ведала, что делает правая»[39]. То же самое — в рассказе о том, что, хотя Вацлав сперва изгнал из подвластного ему края мать Драгомиру, чтобы в земле воцарился мир, но потом призвал ее обратно, «помня божественные наставления, согласно которым мы должны чтить отца и мать»[40].