Автор и читатель средневекого жития: на материале центральноевропейской агиографии конца 10 – начала 11 века (стр. 2 )

 

§ 3 Обзор научной литературы

 

Научная литература, посвященная вацлавской агиографии и житиям св. Войтеха, весьма обширна. Предметом обсуждения авторов разных работ являются в первую очередь следующие, тесно взаимосвязанные между собой проблемы: 1) датировка «Легенды Кристиана»; 2) вопрос о наличии или отсутствии литургии на славянском языке в Х веке в чешских землях; 3) установление хронологического порядка создания легенд и их протографов, а также выявление взаимозависимостей между ними; 4) авторство легенд; родственные связи между персонажами и авторами легенд. Й. Добровский [Dobrovský], не веря в возможность славянской литургии в Чехии того времени, придерживался мнения, что «Легенда Кристиана» была написана в XIV веке (поскольку в «Легенде Кристиана», помимо прочего, положительно оценивается деятельность Кирилла и Мефодия, в частности, введение богослужения на славянском языке).  Пекарж [Pekař] в начале ХХ века выдвинул доказательства в пользу подлинности «Легенды Кристиана». На протяжении почти всего ХХ века шла бурная дискуссия по этой проблеме.  Халоупецкого [Chaloupecký], ученика Пекаржа, вызвало возражения З. Каландры [Kalandra] и Р. Урбанека [Urbánek], которые продолжали защищать точку зрения Добровского. Р. Урбанек, отрицая подлинность «Легенды Кристиана», тем не менее реконструировал для Х века очень похожий на нее текст. С опровержением главных тезисов этих работ выступил Я. Людвиковский [Ludvíkovský 1951, 1958 и др.], которому принадлежит основная заслуга в том, что «Легенда Кристиана» стала считаться подлинным документом Х века. Cледует также упомянуть работы Р. Вечерки [Večerka 1967, 1976 и др.], опровергнувшего «анахронистичность» некоторых утверждений Кристиана. В поддержку подлинности этого произведения выступал и О. Кралик. Этот ученый активно отстаивал гипотезу о существовании в Х веке в чешских землях славянской письменности и считал, что Войтех активно способствовал ее расцвету. В связи с таким своим тезисом он, в частности, полагал, что Первое житие Иоанна Канапария представляет собой неудачное прозаическое переложение «Стихов о кончине святого Адальберта» (Versus de passione sancti Adalberti = Quattuor immensi), возникших на территории Чехии; таким образом, он датировал это произведение концом Х века [Králík 1969]. Последним, кто настаивал на том, что «Легенда Кристиана» — фальсификация XIV века, был З. Фиала [Fiala], но его аргументация оказалась довольно шаткой и была опровергнута в работах Я. Людвиковского [Ludvíkovský 1978 и др.].

Жития святого Войтеха вызывали менее активную полемику, однако проблемы с их датировкой также возникали. Первое и Второе жития уже первые их издатели — Г. Пертц [Pertz], А. Беловский [Bielowski], Й. Эмлер [FRB I] датировали приблизительно так же, как это принято теперь. М. Углирж [Uhlirz] высказала точку зрения, с которой позднее согласился О. Кралик [Králík 1969], что основой для Первого жития Адальберта Пражского стали «Versus de passione sancti Adalberti». Однако в работах Я. Виликовского [Vilikovský 1929] и в особенности Я. Карвасиньской [Karwasińska 1958] это мнение было окончательно опровергнуто.

Говоря о житиях святого Войтеха, нельзя не упомянуть о работах Г. Г. Фойгта, посвященных Адальберту Пражскому и Бруно Кверфуртскому [Voigt 1878, 1907], где содержится не только свод сведений об исторических судьбах этих персонажей, но и ряд ценных замечаний по поводу самих текстов житий.

В настоящее время наиболее активно проблемами вацлавской агиографии занимается историк Д. Тршештик. Подведя итоги полемики о датировке «Легенды Кристиана» [Třeštík 1980], он построил собственную концепцию взаимосвязей между ранними житиями Вацлава и Людмилы [Třeštík 2003].

Вопросы атрибуции легенд вызывали острую полемику главным образом применительно к «Легенде Кристиана» и — в меньшей степени — к «Легенде Канапария». Согласно мнению Г. Г. Фойгта [Voigt 1878], автором последнего был брат Войтеха Гауденций (Радим), фигурирующий в тексте в качестве персонажа; согласно А. Колбергу — папа римский Сильвестр II [Kolberg]. Высказывались и другие гипотезы, однако благодаря Я. Карвасиньской [Karwasińska 1962] окончательно возобладала точка зрения, предложенная еще Г. Пертцем [Pertz] и разделявшаяся Р. Голинкой [Holinka]. Разумеется, решение вопроса о том, кем был автор «Легенды Кристиана», зависит от того, в какое время, по мнению исследователя, она возникла; однако если ученый считает, что тексту в этом плане можно доверять, перед ним встает следующая проблема — кем же приходился Войтеху, сыну князя Славника, и Болеславу II Чешскому Кристиан, называющий в прологе Войтеха «дражайшим племянником», а в житии Бруно Кверфуртского именуемый «братом правителя той [чешской - Е.Г.] земли». Этот весьма важный вопрос до сих пор не разрешен (основные точки зрения высказаны в работах Я. Людвиковского [Ludvíkovský 1978] и Д. Тршештика [Třeštík 2003]) и едва ли когда-нибудь будет разрешен с должной степенью достоверности.

Пока продолжались дискуссии о датировке «Легенды Кристиана», ей уделяли внимание главным образом историки и лингвисты. Первым ученым, который подошел к данному произведению (вместе с другими агиографическими текстами о князе Вацлаве) с точки зрения литературоведения, стал И. Гошна. В первой своей монографии [Hošna 1986] он анализирует весь комплекс вацлавских житий до XIV века включительно, стремясь выделить в них агиографические топосы, общие для средневековой европейской агиографии в целом, и сопоставить между собой их разработку в конкретных легендах. Во второй своей книге [Hošna 1997] ученый рассматривает образ Вацлава в его житиях, прежде всего ранних.

В конце своей рецензии на первую работу И.  Тршештик заявил: «Мы очень нуждаемся в литературоведческом разборе вацлавских легенд» [Třeštík 1988, 247]. По-видимому, воплощением этого «завета» стала написанная с участием самого Тршештика статья Я. Каливоды [Kalivoda], посвященная анализу композиции «Легенды Кристиана». Она во многом является новаторской, однако содержит ряд чисто субъективных оценок, причем исследователь не всегда берет на себя труд попытаться понять замысел автора легенды.

«Легенда Кристиана» удостоилась также специальной монографии, автором которой стал датский ученый Г. Колльн [Kølln]. Возвращаясь к проблеме датировки легенды, он относит ее создание к концу Х — началу XI века и усматривает в содержании легенды обоснование претензий чешских князей на земли, ранее входившие в состав Великой Моравии. Кроме того, работа Г. Колльна содержит ряд интересных наблюдений по поводу композиции текста.

Можно добавить, что в настоящее время интерес к латинским житиям Вацлава и, в частности, к «Легенде Кристиана» появился и у российских историков. Здесь следует назвать статьи В. М. Живова, Б. Н. Флори [Флоря 1995], а также книгу М. Ю. Парамоновой.

В том или ином виде ссылки на ранние жития святых Вацлава и Войтеха присутствуют во всех работах, где рассматриваются как истоки славянской литературы, так и ранняя история славян. Из последних работ на эту тему следует назвать монографию Я. Вуда [Wood 2001], который является между прочим и автором статьи о Первом и Втором житиях Бруно Кверфуртского [Wood 1999]. Среди отечественных исследований необходимо упомянуть обобщающий очерк Б. Н. Флори [Флоря 2002], а также статью В. В. Мочаловой.

 

Глава 1

 

Одним из основных постулатов теории нарратологии, почерпнутым, как указывает И. П. Ильин в справочнике «Современное зарубежное литературоведение» [СЗЛ], из работ, посвященных рецептивной эстетике, является активная роль читателя ― адресата при создании и восприятии литературного (да и любого) текста. Автор и читатель неразрывно связаны между собой, наличие одного предполагает наличие другого, как отправитель, так и получатель сообщения равно необходимы для осуществления акта коммуникации — это две повествовательные инстанции, которые можно выявить в любом тексте. Согласно нарратологической теории, литературное произведение предполагает наличие как минимум двух (согласно В. Шмиду [Шмид], трех) коммуникативных (или повествовательных) уровней. Это, во-первых, внетекстовый уровень, на котором осуществляется взаимодействие конкретных, реальных автора и читателя; однако данное взаимодействие осуществляется не непосредственно, а через литературное произведение. Во-вторых, это внутритекстовый уровень ― здесь повествователь (вспомним предполагающий имплицитного субъекта текста «угол зрения», о котором говорила А. Мацурова) ведет рассказ, обращаясь к читателю или слушателю, наделенному определенными свойствами, которые позволяют ему этот рассказ воспринять. (О разграничении «абстрактного» и «фиктивного» авторов, вводимого В. Шмидом, речь пойдет ниже.) Кроме того, персонажи литературного произведения могут, разумеется, беседовать между собой, и в этом случае мы получаем новый внутритекстовый коммуникативный уровень; конечно, вставной рассказ от лица героя с собственными действующими лицами может умножить количество этих уровней и, соответственно, повествовательных инстанций (пар «отправитель — получатель сообщения») до бесконечности.

При рассмотрении нарратологической концепции соотношения повествовательных инстанций в литературном тексте (повторюсь ― более или менее современном) я буду опираться прежде всего на работу В. Шмида «Нарратология», поскольку данная монография, во-первых, носит обобщающий характер, во-вторых, написана фактически основоположником самой этой теории, и, в-третьих, вышла совсем недавно. С учетом поправок, высказанных исследователями к первой предложенной им модели, В. Шмид предлагает следующую модель коммуникативных уровней (см. рис.).

Категории конкретного автора и конкретного читателя здесь сами по себе очевидны ― под ними подразумеваются, применительно к интересующему нас материалу, конкретный монах, составлявший житие, и конкретные люди, которые его читали или слушали, как его читают. Абстрактный (имплицитный) автор, согласно И. П. Ильину, ― это «повествовательная инстанция, не воплощенная в художественном тексте в виде персонажа-рассказчика и воссоздаваемая читателем в процессе чтения как подразумеваемый, имплицитный “образ автора”» [СЗЛ, 46].  Шмиду, «это обозначаемое всех индициальных [от лат. indicium ― указание. ― Е.Г.] знаков текста, указывающих на отправителя... Абстрактный автор не является изображаемой инстанцией, намеренным созданием конкретного автора... Нельзя приписать ему ни одного отдельного слова в повествовательном тексте. <...> У него нет своего голоса, своего текста. Его слово ― это весь текст во всех его планах, все произведение в своей сделанности» [Шмид, 53].