Автор и читатель средневекого жития: на материале центральноевропейской агиографии конца 10 – начала 11 века (стр. 9 )

Обратим внимание, какую роль в данном произведении играет понятие «наш век», «наше время», современность в той или иной форме. Повествователь излагает известные ему события именно в «этот год», когда был убит старший брат Войтеха; как назидание, так и раскаяние принадлежат моменту «сейчас», причем этот момент четко закреплен в историческом времени, что станет еще очевиднее, когда мы рассмотрим важную для данной легенды тему императорской власти и некоторые способы ее реализации в тексте.

В связи с рассказом о назначении Адальберта на епископскую кафедру, повествователь говорит о бесславных войнах Оттона II, который произвел это назначение. Оттон II в житии противопоставлен «благочестивому» Оттону I; правление наследника великого императора представлено как крайне неудачное, причина же всех этих неудач заключается в преступлении, совершенном Оттоном II против церкви (дело в том, что он упразднил Мерзебургское епископство, отдав входившие в его состав земли, а также учрежденный его отцом монастырь святого Лаврентия под власть епископа Магдебургского). Рассказчик даже обращается к своему герою напрямую: «Как тебе, как, о благородный юноша, тебе было в тот день, когда ты увидел, что народ Божий отдан под власть сарацин, и узрел, что краса христианства под ногами язычников исковеркана? Поистине, как некто в духе поет Господу: “Будучи праведен, Ты всем управляешь праведно, того же, кто заслуживает наказания, осуждаешь”»[74]. Здесь, подобно тому, как это происходило в «Легенде Лаврентия» и в «Легенде Кристиана», разрушаются границы повествовательных уровней текста; при этом герой оказывается поднят на уровень повествуемого мира, как и в «Легенде Кристиана», в первую очередь для того, чтобы приговор герою прозвучал напрямую от лица Бога. Затем следует назидание для читателей. По мнению повествователя, человеческие потери еще могли бы быть оправданы, если бы войны велись во имя распространения христианства. «Но увы нашему несчастному веку! Ни один король не имеет рвения обращать язычников, как Бог с небес повелел. Любят честь свою, о Христе, не твою пользу... есть, увы, те, кто за грехи преследует христиан, и никого, кто бы ради Божественного в церковь заставил вступить язычника»[75]. Здесь нарратор обращается уже к «высшему полюсу»; как бы переворачивая привычную ситуацию, он рассказывает не людям о Боге, а Богу о людях. Конечно, в этих словах содержится урок современным ему правителям — можно, таким образом, сказать, что у легенды Бруно имеется и относительно конкретный адресат: император Священной Римской империи, а также другие короли и князья — это вполне оправдано, поскольку Бруно Кверфуртский был капелланом Оттона III.

Однако судьба Оттона II становится поводом для наставления не только правителям, но и значительно более широкому христианскому коллективу. Повествователь обращается к коллективному адресату в целом — но в единственном числе: «О человек, воззри на примере одного человека, какова твоя сила, если отвратишься от лица Божьего!»[76], и тут же отождествляет себя со своими читателями, выслушивая слово третьей инстанции: «Потому да прислушаемся к доброму совету, что гласит: “Возложи на Господа все силы и помышления твои, и он напитает тебя”»[77].

Может показаться, что я уделяю побочной для легенды теме императорской власти слишком много внимания, но в ней раскрывается ряд моментов, интересных для характеристики произведения в целом, хотя, строго говоря, не относящихся непосредственно к материалу нашего анализа. Даже произнося назидание, Бруно не ограничивается однозначно отрицательной оценкой императора: «В этом маленьком теле — чудная добродетель, великая любовь и преданность, щедрость ко всем без исключения, мудрость не по годам, благочестивая обходительность по отношению к слугам Божиим, правая вера и молитва правили, но, увы, какое наказание за решение о епископстве!.. Стал жертвой смерти, прах во прах возвратился. Смотрите, сколько цесарь оставил славы!»[78]. В отличие от «Легенды Гумпольда» и «Легенды Лаврентия», где оценки как событий, так и людей всегда либо только положительны, либо только отрицательны, здесь нарратор позволяет себе двойственность отношения, что требует от читателя собственных размышлений. Имплицитный адресат (здесь даже уместнее воспользоваться категорией В. Шмида «идеальный реципиент»[79]) данного текста строго осуждает несоблюдение христианских заветов, как их понимает нарратор, но при этом способен не осуждать безоговорочно человека, который их не соблюдает, иными словами, не относит его к «полюсу зла». «Черно-белая» характеристика поступков и персонажей действительно нередко встречается в житиях, однако, вопреки распространенному мнению, не является, как мы видим, правилом.

Вернемся к проблеме эксплицитно выраженных взаимоотношений нарратора и адресата. Рассказчик активно использует прямые обращения к собственным героям (с одним примером этого явления мы уже встретились) — особенно повествуя о переломных моментах их судьбы. Так, Адальберту, когда тот в последний раз покидает Рим, чтобы отправиться, как предполагалось, сперва в Прагу, а если паства не станет его слушаться и на этот раз — то с миссией к язычникам, Бруно обещает: «Человек Божий, нечего тебе бояться, иди смело! Звезда морей станет шествовать перед тобой, и предводитель добрых, вернейший князь Петр, будет сопутствовать тебе»[80].

Интересно, что, если эту фразу еще можно при желании понять как общую характеристику жизни Адальберта, то обращение Бруно к своему герою сразу после рассказа о первой полученной им ране воспринять таким образом уже затруднительно, и становится ясно, что коммуникация нарратора и персонажа протекает в реальном времени (точнее, во времени сюжетном, но при этом сюжет как бы переводится на уровень действительного мира, разворачивается «здесь и сейчас»): «Человек Божий, знаешь ли, как блистает на спине твоей эта простая рана, или какую цену имеет такое добровольное страдание на земле в память Сына Бога живого? Ибо не так жемчужина блистает в навозной куче, не так — царский пурпур среди народа... и даже не так — золотое солнце в небе, как в чистом сердце — один удар, который получил ты, ликуя, во славу Христа твоего»[81]. Приведем еще некоторые примеры этой необычной ситуации, когда время героя совпадает со временем повествователя. Войтех после неудачи первой попытки проповедовать прусам раздумывает, каким образом все-таки добиться успеха миссии или заслужить мученическую смерть; рассказав об этом, нарратор добавляет: «Но, достойная голова, что ты утруждаешь себя запутанными размышлениями? Близко то, чего ищешь... Се, перед тобой красота твоя, се, у дверей то, цены чему человек не знает, блаженное, несравненное мученичество, чтобы и в наш век Сын по мольбе Девы соделал тебя мучеником своим!»[82]. Здесь благодаря прямому обращению герой оказывается соотнесен с «высшим полюсом», к которому в конце легенды, как мы увидим, он будет всецело принадлежать.

В конце жития рассказчик уже не покидает своего героя. Сообщив о том, что прусы схватили чужеземных миссионеров, повествователь, опять-таки в рамках сюжетного времени, ставшего и временем нарратора и адресата, снова напрямую обращается к Адальберту. При этом герой оказывается соотнесен со всеми тремя участниками коммуникативной структуры текста: сперва повествователь защищает его перед читателями, а затем утешает его с позиций «высшего полюса». Итак, связанный прусами Войтех бледнеет. «Разве больший Господин, искупитель наш, Христос, когда приближались муки, не потел кровью..? Если Бог трепещет, стыдно ли, что человек дрожит от страха, когда подступает близко телесная гибель? <...> Муж добрый, чего ты боишься? Почему изнываешь от глупого страха? Богу твоему повинуясь, проливаешь кровь, пролив которую, по безопасной, открытой дороге отправишься в небеса, без нападений стерегущих демонов, без малейших укоров в грехах»[83].

Далее рассказчик устанавливает с героем двустороннюю связь, ведет с ним диалог (произносит диалогизированный монолог, по терминологии В. Шмида) — сперва говорит сам, потом выслушивает ответ: «О, как блаженна, о, как исполнена славы такая смерть, когда никакие грехи не проявят себя, ибо они, согласно обещанию, смыты крещением, уничтожены мученической кончиной!.. Чего не знает там тот, кто познал Всеведущего? Чего нет у того, у кого есть обладающий всем?.. Ты для нас — очевидный свидетель этих речений... Ты открыто говоришь, что под небесами нет ничего прекрасней, нет ничего слаще, чем отдать жизнь за сладчайшего Иисуса Христа, демонстрируя так, что нельзя усомниться, как прекрасно живешь ты ныне, ведь от твоих мертвых костей столько благодати исходит, и столько знамений милосердия является постоянно»[84].

Описание мученической гибели Войтеха фактически дается во втором лице: «Семью дарами наделил тебя Христос, излил на тебя в изобилии милость добродетели Святой Дух; ныне ты, пронзенный семью копьями в Его честь, обними желанного Христа»[85]. Здесь осуществляется переход героя с уровня людей на уровень «высшего полюса»; теперь он отождествляется с «третьей повествовательной инстанцией», и рассказчик обращает молитвы читателей к Богу и заступнику перед ним, святому Адальберту: «Взывает к тебе ныне сердце скорбящее, взывают бесчисленные заблуждения наших времен; вопиет к тебе, блаженнейший мученик, наших несчастий великий вопль. <...> Ты, что много можешь при дворе Царя, дай нам закон и справедливое избавление от злобной ненависти всех врагов <...> Мы страдаем чем-то чудовищным; исполнив желание, больше жаждем... Хватит! — никогда не скажем. Это общая беда всех, а больше всего — мое несчастье... Если ты что-то можешь — но конечно, ты можешь — исцели наши раны»[86].

Только теперь, уже признав в Адальберте сопричастника «высшего полюса», повествователь наконец констатирует факт гибели епископа — и снова обращается к нему, но уже не с молитвой, а с хвалой: «От слез человеческих перейди в ликование ангельского сонма... Даже выше ангела, о мученик, взойди во славе к царю мучеников, к живому Спасителю, с Тем, от лица Которого бежит небо и земля, говори лицом к лицу, как человек с другом своим»[87]. Думается, что здесь через слово «человек» Войтех, уже принадлежащий другому, небесному миру, оказывается связан и с миром «немощных смертных», а рассказчик, словно проходя вместе с ним горний путь, и сам, а через него — и читатели, приобщается к божественному. Впрочем, это, вероятно, только одно из возможных толкований.