Автор и читатель средневекого жития: на материале центральноевропейской агиографии конца 10 – начала 11 века (стр. 8 )

Думается, что студенческие года, когда Войтех хотя уже и был Адальбертом, но еще не был Адальбертом, епископом Пражским — это время, рассказ о котором требует от повествователя меньше всего серьезности, позволяет почти не дистанцироваться от героя, к чему нарратор приглашает и своих читателей.

Естественно ожидать, впрочем, что годы раннего детства также не требуют чрезмерно почтительного повествования; действительно, единственное обращение к читателю (глагол второго лица) мы находим в рассказе о том, как младенец серьезно заболел, но исцелился, как только родители дали обет посвятить его Богу. «Ибо ты мог бы видеть, как тельце ребеночка внезапно увеличилось в размерах...»[61] — далее описывается вызывающее искреннее сострадание зрелище. Очевидно, повествование о годах епископского и монашеского служения Адальберта должно было вызывать у читателя другого рода эмоции — вероятно, поэтому в дальнейшем текст нарратора безличен, и остается таковым в том числе и при описании видения «некоего» Иоанна Канапария, который ныне, отчасти на основании как раз этого описания, считается автором данной легенды. Ему приснилось, будто с неба упали два белых одеяния, и каждое из них окутало и унесло на небеса человека. «Одного из них имя, кроме того, кто это видел, до сих пор немногие знают; другой же был, как и сегодня он помнит, господин Адальберт»[62]. Действительно, логично предположить, что в данном случае нарратор говорит в третьем лице о себе самом — иначе выражение «как и сегодня он помнит» представляется чересчур неестественным.

Единственное подобие обращения в тексте мы находим после описания мученической гибели Войтеха, упавшего на землю, раскинув руки: «О святой и блаженнейший муж, в чьем лике — ангельское сияние, в сердце — всегда Христос пребывали! О благочестивый и всех почестей достойнейший, тот, кто крест, который всегда носил в душе и воле своей, ныне руками и всем телом обнял»[63]. Однако здесь употреблена не форма звательного падежа (sanctе et beatissimе vir), а форма аккузатива: sanctum et beatissimum virum, так что это просто экспрессивная форма утвердительного предложения.

Итак, Первое житие Адальберта Пражского почти не содержит элементов эксплицитного изображения нарратора, за исключением фрагмента, повествующего о раннем периоде жизни Войтеха. Тем не менее это не означает, что «Легенда Канапария» безлична. Неповторимое своеобразие произведения достигается благодаря другим средствам, принадлежащим сфере имплицитного изображения нарратора, которая не входит в область нашего рассмотрения — это сам подбор событий из жизни Войтеха в качестве элементов сюжета, описание этих событий, нередко довольно ироничное, прямая речь героев, которая занимает весьма значительное место в смысловой структуре легенды. Возможно, в оригинале этого произведения рассказчику отводилась более активная роль. Как полагает Я. Карвасиньская, первый вариант текста данного жития, прежде чем использовать его при канонизации мученика, был переделан в духе официальной политики Оттона III. «Возможно, окончательную форму редакции А придал автор первого наброска, а значит, вероятнее всего, Канапарий, но сотрудничали с ним, а может, даже и добавляли готовые формулировки также и другие, и среди них — сам Оттон III, а также кто-то из папской канцелярии» [Karwasińska, 1962, c. XXVIII].

 

§ 6 Второе житие Адальберта Пражского («Легенда Бруно Кверфуртского»)

 

Это произведение, пожалуй, наиболее индивидуализировано по сравнению с другими рассматриваемыми текстами. Здесь мы найдем более всего эксплицитных свидетельств присутствия нарратора.

В целом рассказчику свойственно «от себя» давать отсылки на предыдущий или последующий текст — причем он говорит о себе как в единственном, так и во множественном числе, с чем мы уже сталкивались в «Легенде Кристиана». Кроме того, повествователь нередко ссылается на источник тех или иных сообщаемых им сведений — в частности, описывая чудеса. Как мы видели на примере других житий, то, что рассказы о чудесах (правда, обычно посмертных) сопровождает эксплицитное появление нарратора, — отнюдь не редкое явление. Так, сообщив, как в день выборов епископа из бесноватого вышел демон и публично заявил, что при новоизбранном епископе он больше оставаться в этом человеке не может, рассказчик уточняет: «О чем некий Виллик, добрый и мудрый клирик, который в тот час там присутствовал, подал письменное известие, которое мы и читали, когда нашему аббату это послание вручил гонец»[64]; описывая жизнь Войтеха в монастыре, нарратор заверяет, что, когда тот спрашивал аббата о том, «чего раньше не знал» ни он, ни сам духовный отец, «аббат отвечал правильно, как сам не раз говорил нам»[65]. Вообще чаще всего знаки эксплицитного присутствия нарратора (главным образом грамматические глагольные формы первого лица) появляются именно в рассказе о пребывании Адальберта в монастыре святых Бонифация и Алексия — известно, что Бруно Кверфуртский также был в свое время монахом этого монастыря. Иногда повествователь может и высказать сомнение в достоверности сообщаемых им сведений; так, рассказ о том, как грешный епископ перед смертью объявил, что его уносят в ад, предварен словами «если было так, как мы слышали»[66].

В легенде отсутствует пролог, где рассказчик мог бы проявить себя непосредственно, и с первых строк начинается повествование о родителях Войтеха, которое можно определить как «топос благородного происхождения» святого [Hošna 1986]. Однако нарратор тем не менее быстро обнаруживает свое присутствие, устанавливая связь с «высшим полюсом»: поведав о том, как, когда младенец заболел, его родители дали обет посвятить мальчика в случае исцеления деве Марии, он объявляет: «...Не может презреть сердца просящих, с небес приносит помощь немощным смертным блистающая звезда морей. Так ты отметила слугу своего, о дева Мария». Рассказчик обращается напрямую к «высшему полюсу», однако не с мольбой, как это обычно происходило в уже рассматривавшихся нами житиях; помощь смертным обозначена не как нечто желанное, а как данность ― перед нами не просьба, а хвала.

Рассказчик может обращаться к «высшему полюсу» не только от себя, но и от лица читателей: так, после рассказа о перемене, произошедшей в характере Адальберта после избрания его епископом, повествователь с позиции коллективного адресата кается перед Богом в грехах современников: «Во всем этом, о Господи, как благостен и сладок дух Твой!.. Мы же, поистине несчастные, лишены лучей Его света, мы изгнаны от живой славы, мы мертвыми и слепыми терпеливо остаемся, ибо какое чудесное и ни с чем не сравнимое добро мы утратили, в довершение нашего несчастья, — не ведаем. [Но ведь] мы собственными ушами слышали, сколь чудесен Ты в деяниях своих, о Господь Величайший, о сладчайший, жизнь и хлеб ангелам!»[67]. Глаголы множественного числа первого лица употребляются и в исповедании веры в святость Адальберта (27-я глава); думается, здесь также следует видеть стремление выразить чувства и мысли читателей: «...у нас есть заступник, твой, Господи, Адальберт, о котором мы знаем, что он вступил во святая святых и которого почитаем, любя»[68]. Еще раз обратим внимание, что это не молитвенная просьба, как, например, в «Crescente fide christiana»; это опять-таки, как и в начале легенды, хвала, благодарность за уже существующую «обратную связь» между Богом и верующими. Между инстанциями осуществляется диалог: «мы собственными ушами слышали» — речь снова идет о раскрытии божественного промысла в событиях из жизни святого.

Пример такого же рода мы находим ближе к концу жития, когда нарратор пересказывает видение Иоанна Канапария о двух белых одеяниях, одно из которых унесло на небо Адальберта: «Кого приняло в объятья и доставило к Богу другое одеяние, признаюсь, мы так и не сумели добыть из его уст, и потому не знаем точно, был ли это он или кто-то другой. Но это нас не тревожит; ибо у нас в руках наш заступник, твой, Господи, Адальберт, о котором мы знаем, что он вступил во святая святых, и которого мы, любя, почитаем»[69].

Повествователь активно призывает к диалогу и читателя, в том числе с помощью риторических вопросов — так, рассказывая о трагической судьбе прелюбодеицы, пытавшейся спастись в храме, он вопрошает: «Что толку, что она искала убежища в святая святых? Чем поможет христианский закон там, где правит варварство?»[70]. Хотя ответ очевиден, он тем не менее не звучит явно, и читатель принужден произнести его самостоятельно.

Приведем некоторые другие примеры того, как в «Легенде Бруно» протекает общение между рассказчиком и адресатом. Хотя назидание часто встречается в легенде, нередко оно преподносится в довольно-таки необычной форме. Посмотрим, как это происходит, на одном примере. Адальберт дважды покидал свою епископскую кафедру; после того как его вынудили вернуться туда в третий раз, пришло известие, что братья Войтеха, члены видного рода Славниковичей, убиты. Сообщив об этом, повествователь сокрушается: «Увы, наши несчастные времена! Мы называем мудрым того, кто искусен во лжи, кто в устах мед, а в сердце яд скрывает... Не ищи далеко примера! В той же кровной линии святейшего Вацлава убил его собственный брат. Кто не заплачет над грязью несчастья нашего? Кто не ужаснется слепорожденным людям нашим?»[71] По-видимому, причитания нарратора адресованы все-таки читателям, а не Богу, о чем свидетельствует глагольная форма второго лица единственного числа. Подтверждение этого мы находим в следующей фразе: «О человек, ты исполнил предсказанное, приложив беззаконие к беззаконию, ожидай ныне исполнения евангельского слова: “Кровь пролитая на тебе и на детях твоих”»[72]. Итак, перед нами действительно поучение: поучение всегда подразумевает взгляд «сверху вниз», и нарратор не только приводит прямую цитату — непосредственное высказывание Бога, но и сам как бы выступает с позиции «высшего полюса», говорит словами из боговдохновенного Писания: «ты исполнил предсказанное, приложив беззаконие к беззаконию» [Пс 68:28].

Как узнали ранее читатели жития, Войтеху было видение, что его и самого старшего из его братьев ожидают два роскошных ложа, и то, которое предназначено для него, Войтеха, превосходит красотой предназначенное для брата. Далее следует вкратце переданный в предыдущем абзаце сюжет; затем рассказчик снова фактически обращается к читателю, причем общение их происходит в реальном времени, сейчас (вспомним, что нарратор у Гумпольда ставил себе задачу писать для потомства): «Итак, эти события в то время случились, но, когда об этих достойных вещах мы, недостойные, пишем, — ныне умер от меча самый старший брат. И видение благочестивого Адальберта исполнилось, ибо прежде него четверых братьев, а после, в этот год — самого старшего брата смерть настигла; насколько превосходила его кончина — их гибель, насколько ложе его их постелей было великолепней, всякий поймет, кто знает, что он — во имя Бога, они же — ради мира, и защищая жизнь свою убиты были»[73].